День мертвых тел

Полонский выложил на стол мобильный, на котором виднелось десять пропущенных вызовов от Оксаны.

— Как ты скажешь, Лев. Но мне нужно будет позвонить Оксане, а то она вертолеты поднимет в воздух в поисках моего расчлененного тела. И допрос у меня сегодня, с ним как быть?

— Оксане напиши. Скажи, что ты в программе по защите свидетелей, и все. Комментариев прессе пусть не дают или придумают что-нибудь вроде недомогания. Ни допроса, ни нового визита в морг у тебя не будет. Если я прав, то Мохов и без нас найдет сегодня, чем себя занять. Напиши Оксане и отключи телефон. До моего возвращения не выходи из дома, к дверям не подходи вовсе. Нет тебя, ты исчез. Сиди в интернете, опустошай холодильник, спи. Твоя задача на сегодня — до моего возвращения делать вид, что тебя не существует, и быть в безопасности.

— А Настя?

— В данный момент под угрозой ты, не Настя. Потому что снять крылья и повесить нимб на гвоздь хочешь ты, а не она. Повтори, как понял задачи, боец.

Гуров обувался в прихожей, и странное удовлетворение владело им. Теперь он точно понимал, для чего снял квартиру с железной дверью и решетками на окнах. Не его они должны были защитить. Аджей не паниковал и не задал ни одного лишнего вопроса. Для человека, за которым пристально следит психопат-фанатик, держался он на редкость хладнокровно.

— Написать Оксане, отключить телефон. Есть, спать, смотреть мультики. К дверям не подходить.

— Молодец, — не удержался от похвалы Гуров, и глаза художника если не потеплели, то немного ожили. Он был собран и готов к схватке. Потому что больше не был один. — Я тебя закрою, и приступай к исполнению. С Настей все будет в порядке, и с тобой тоже. До вечера.

По дороге в участок Вити Сизого Гуров смотрел на город. И понимал, что Аджей прав. Если Аджей Полонский исчезнет с лица земли сегодня, жизнь не остановится. Поклонники поплачут, возможно, кое-кто, ослепленный своей любовью к кумиру, решит последовать за ним, за грань, творческие личности падки на широкие жесты и эффектность. Пострадают, конечно, те, кому помогал он лично, своими деньгами, примером, добрым словом. Но мир велик. И на открывшуюся вакансию ангела, несущего надежду, индустрия развлечений тут же, по проторенному пути, извергнет в мир еще с десяток подобных Аджею. Белокурых, с юными, подкачанными телами и берущими за живое историями о неизменно трагичной судьбе. Таких, как Лена, трезвых и ясно мыслящих, среди его паствы немного. И они не пострадают, просто продолжат жить, общаться с интересными людьми и говорить себе, глядя в зеркало по утрам: «Я смогу». Прочие найдут себе новые примеры для подражания, разделившись по предпочтениям в цвете глаз, к примеру. Кого-то зацепят опасные, зеленые глаза у нового ангела, кто-то увидит себя в васильково-синих. Будут ли вообще те, для кого уход Аджея из индустрии станет настоящей потерей? Скольким из них было важно его существование? О чем думает перед сном сам Аджей?

«Вот и узнаем, — думал Гуров, выходя из такси. — Операция «развенчание ангела» начинается прямо сейчас».

В кафетерии неподалеку он заказал с собой большой стакан кофе и гамбургер такого размера, что всерьез захотел увидеть, как этот монстр общепита в Виктора поместится. На проходной в участке услышал, что старший лейтенант Сизый на месте, и не без удовольствия раскрыл пакет для досмотра. Участковый был на своем месте и, поймав взглядом бумажный пакет, приветливо улыбнулся посетителю.

— Привет, Лев. Присаживайся, делись добычей и новостями.

Сидя на утлом табурете участкового, Гуров выложил начистоту все, что имел, как факты, так и мысли. Рассказывал неспешно, приберегая самое интересное на момент, когда Витя дожует.

— Виктор, я каждый раз смотрю на то, как ты ешь, и боюсь, что тебя разорвет. Язву желудка придется лечить.

— Придется, — спокойно согласился Сизый. — Вот родит мне двойню любимая жена, так сразу здоровьем и займусь. А пока зарплата мне нужнее здоровья, товарищ полковник. Так что выкладывайте-ка то, о чем вы так старательно молчите.

«Вот почему ты так держишься за это место, Витя. Хотя тускло тебе здесь и бесперспективно. Но ты умный парень. Осторожный и не жадный. Ты архивом Сифонова распорядиться сумеешь». Гуров глубоко вздохнул, готовясь к противостоянию, и произнес:

— Мне нужно, Витя, проникнуть в квартиру Толи Милованова. Оказаться там тогда, когда хозяина не будет дома. А лучше всего, чтобы ты пошел со мной. Как свидетель, официальное лицо и…

— …и тот, кто задним числом сделает этот обыск законным. Понятно, чего же тут непонятного. — Ни единый мускул не дрогнул на лице Виктора Степановича Сизого, хотя последствия незаконного проникновения в квартиру не постороннего человека, а коллеги, представлял он себе очень четко. — А мы, Лев Иванович, точно не заигрываемся в частных детективов?

— Точно, Витя. С гарантией в девяносто девять процентов.

— И о презумпции невиновности не забываем, Лев? А то ведь очень похоже на то же самое, что Мохов делал с Полонским. Мы просто назначаем виновного, потому что сроки поджимают, и для отчетности нам требуются результаты. Ты-то уедешь, Гуров, а мне здесь еще служить. Ты понимаешь, что со мной будет, если мы ничего у него не найдем?

— Если ничего не найдем, то ничего и не будет, мы аккуратно все поставим на место и уйдем…

— А если?..

— А если мы этого не сделаем, Витя, вполне возможно, что убийства будут продолжаться, и когда он наберется смелости, или тараканы в его безумной голове достроят теорию до необходимости убийства и самого Полонского, будет поздно. Людей мы не воскресим. Когда я был в «Обетованном», кто-то шел за мной по той тропинке, к машине. Я тогда думал совсем о другом и не придал значения. А сейчас точно помню. Никому, кроме Милованова, не пришло бы в голову за мной увязаться в ту ночь и следить, еще и так качественно. Он и за город тогда рванул за нами только потому, что точно знал, что Аджей направляется туда. А посетив их клуб «Новый день», я узнал, что Милованов за свой счет реставрирует стены для Полонского, готовит ему рабочие поверхности под картины, так сказать. Он знает не только всю жизнь «звезды» пошагово. Он знает в этом городе каждый кирпич. И я бы тоже его оправдывал, если бы не узнал, что историю трогательной дружбы с Полонским Толик выдумал. Он — живет им. Кроме чувства причастности к тому, кого он почитает небожителем, у него ни в мыслях, ни в жизни вне работы ничего и нет.

— Это ты так думаешь.

— Хорошо, это я так думаю. Я думаю, что он примерил на себя мантию мстителя и убивал тех, кого считал наиболее виновным в бедах, настигших Полонского. Убивал страшно, символично, как диктовали ему его извращенные представления о справедливости. Если бы он знал о связи Сифонова с Полонским раньше, он бы замуровал его так же, как и всех остальных. Но времени на это не было, да и Сифонов не из тех, кого можно подкараулить на улице вечером. Другого шанса добраться до мучителя его кумира ему могло и не представиться, и он пошел ва-банк, отступил от своего обычного стиля.

— Это все слова, полковник.

— Так помоги мне убедиться в том, что я неправ. — Гуров почти приложил кулаком об шаткий стол. Но, спохватившись в последний момент, раскрыл ладонь и, погасив силу удара, осторожно положил ее на столешницу с покрытой белыми трещинами полировкой. — Если бы я хотел свалить с больной головы на здоровую, зачем бы я стал звать тебя с собой, Витя? Ремень, помнишь? Орудие убийства Сифонова, оно до сих пор лежит у вас. С мумий взять уже нечего, но, если это он, мы найдем доказательства у него дома. И никаких иных вариантов схватить его за руку у нас не будет. Потому что с жертвами его, Милованова, не связывает совершенно ничего. И выгоды в этих смертях он не имеет никакой. Он считает, что жертв выбирает ему Аджей, его прошлое. Необходимость мстить за него. Потому Полонский заинтересованным в смерти всех четверых и выглядит.

Витя смотрел на руку Гурова, лежащую на его столе. О чем думал в этот момент старлей, понять было совершенно невозможно. Но в эту минуту Гуров понял, что за скромным и даже жалким прозвищем «сизый», взятого от голубиной его фамилии, скрывается «серый». Молодой, голодный, серый волк. Сильный и умный, настоящий страж леса, способный стать угрозой для прочих хищников, забывших о совести. В ближайшее время Вите очень будут нужны деньги. И станет ли Сизый оборотнем в погонах или сохранит простой и ясный взгляд на то, что такое хорошо, а что плохо, зависит, в том числе, и от него, Гурова.

— Я тебя туда с собой зову, чтобы ты не дал мне причинить вреда невиновному, Вить. Но ведь ни ты, ни я сейчас не знаем, кто из нас прав.

Виктор Степанович коротко выдохнул и поднялся, принимая решение. Взглянул на календарь, что-то прикинул в уме.

— Едем, Гуров. Сам ты не угомонишься, а одного я отпустить тебя не могу. Подожди на улице, пожалуйста. Я сейчас адрес Милованова уточню, никто из наших у этого чудика не был. Заодно и на проходную позвоню в управление. Там знакомый сегодня сидит, попрошу, чтобы набрал меня, когда Толик соберется домой. Чтобы не как в прошлый раз…

Прошлый раз был в особняке Сифонова, и Гуров от всей души не желал второй раз оказаться в подобной ситуации. Когда они сели в машину и Витя начал строить маршрут в навигаторе до адреса, по которому проживал Толик Милованов, в голове Гурова возникло недоверчиво-восхищенное лицо Стаса Крячко. Будет о чем рассказать другу, таких финтов полковник Гуров еще не вытворял. Но, как оказалось, вдохновение — штука беспощадная. Идея приходит в голову, и вот уже все обстоятельства стелятся под твой замысел, как лента асфальта под колеса. И кажется, что за спиной раскрываются сильные крылья, и остановить тебя не в силах ни стены, ни двери.

С дверями, кстати, проблем не возникло вовсе. Отжимать магнитные замки на подъездных дверях Лев научился еще в юности. А глазки соседей по этажу Виктор замазал дактилоскопической краской, как фокусник, материализовав из рабочего портфеля набор для снятия отпечатков. Перчатки и набор отмычек возникли оттуда же. Гуров вслушивался в прохладную тишину подъезда, стараясь понять, следит за ними сейчас кто-нибудь из сердобольных соседей или нет. Однако в предобеденное время в подъезде было тихо. Виктор вскрывал несложный замок чужой квартиры с такой легкостью, будто всю жизнь лишь этим и занимался. Дверь была старенькой и невзрачной. Можно было легко предположить, что квартира, доставшаяся от государства Милованову Анатолию, выпускнику Онейского детского дома имени Шульженко, не знала толкового ремонта ни до, ни после появления нового жильца.

Замок поддался, дверца скрипнула. Виктор, с непроницаемым спокойствием на лице, приподнял дешевую ручку вверх перпендикулярно полу, а потом бесшумно и мягко распахнул ее. В нос ударил запах старой пыли и лекарств, как если бы в доме находился старый больной человек.

— Ученые уже доказали, что проветривание помещения не вредит здоровью, — прошептал Гуров, запирая за ними дверь. Он обратил внимание на то, что пол в квартирке Толика был дощатым, и покрытые облупившейся коричневой краской доски имели немалое расстояние одна от другой. — Так себе квартиры дает государство сиротам, скажу я тебе, Витя. Как думаешь, он заметит, если мы хотя бы на кухне проветрим, пока будем осматриваться? Дышать же нечем…

Витя не отвечал. Он стоял, загораживая спиной вход в кухню. Когда Гуров подошел к нему и заглянул через плечо, желание проходить дальше у него исчезло, как и у временного напарника. Зато появилась уверенность в том, что пришли они не зря.

В крохотной кухоньке едва ли можно было, не задевая друг друга локтями, расположиться втроем. Хотя маловероятно, что именно это являлось причиной того, что тихий, чудаковатый Милованов не принимал гостей. Над ржавой раковиной, являвшей зрителям изгиб некрашеных труб, висела сушилка для посуды, которой как раз хватало для одного. Далее следовал кухонный столик, обтянутый клетчатой клеенкой, потом старенькая двухконфорочная газовая плита. Окно, не знавшее ни тюля, ни штор, было обклеено газетными полосами так, будто рамы утеплили в девяностые и с тех пор не тревожили. Видимо, опасаясь, что на этих-то бумажных лентах створки и держатся. Далее следовали маленький, злобно рычавший холодильник и обеденный стол на тонких ножках. Стульев вокруг не наблюдалось. Хотя посреди кухни стоял дорогой, новый штатив с камерой «Никон», направленный объективом на стол. На столе же, на пластмассовом подносе в мелких выпуклых розочках, был распят мертвый голубь.

— Витенька. Витя, — тихо окликнул Гуров, осторожно сдвигая Сизого за плечи и протискиваясь вперед. — Пропусти-ка меня. Дальше тоже вместе пойдем. Не хочешь смотреть, подожди меня в коридоре. Все хорошо, Витя?

— Да, нормально. Душно только.

Виктор, выйдя из оцепенения, пришел в себя. Гуров заметил, что дышит лейтенант часто и поверхностно, как и он сам, стараясь не впускать дух странного обитателя этой квартиры в свои легкие. Повозился, извлек из кармана мобильный. Раздался звук, имитирующий щелчок фотоаппарата. «Хорошая реакция, — внутренне одобрил Гуров, — добрым следователем будет Сизый, спокойным. Без лишних эмоций, всегда знающим, как настроить себя на рабочий лад».

Сам осторожно обошел камеру и склонился над птицей.

Голубь был выпотрошен, и пустое нутро его, как и голова на вывернутой под неестественным градусом шее, было засыпано белым порошком, на первый взгляд похожим на смесь соли и извести. Хвост был оставлен без внимания. Крылья же разведены в стороны, и перья старательно разложены так, чтобы каждое выглядело максимально живо. Идеально. Если бы птица была бабочкой, в работе наверняка участвовали бы иглы. На одном крыле перья имелись все. На втором же остались лишь маховые. Место, где пленочка плоти обтягивала тонкие косточки, тоже было основательно и аккуратно сдобрено белым порошком.

— Какого черта он здесь делал? — шепотом спросил Виктор.

Гуров поднял голову на стену. Над столом висели часы с крупным циферблатом, с которого им улыбалась мультяшная божья коровка. Ниже была прикручена лампа для микросъемки. А вокруг висели фото. На которых…

— Судя по фотографиям, наш юный ботаник изучал строение птичьего крыла. Аккуратно, пинцетом, ибо особых повреждений кожи я не вижу, снимал перья и пух слой за слоем и фотографировал.

— Почему он не нашел строение крыла в любой детской книжке про птиц или не посмотрел видеоурок в интернете — глупый вопрос, да?

— Да, Витя. Глупый. Пойдем-ка дальше, времени у нас не так и много.

Глава 16

Требуется много амбиций, интереса, трудолюбия и потрясающего упорства, чтобы в наше время заниматься традиционными методами ручной фотопечати и обработкой. В эпоху, когда все решает ее величество «цифра», занятие ручной фотопечатью либо роскошь, либо блажь. Процесс этот кропотлив до капризности, все переменные — температура воды, длительность экспозиции и прочее — нужно принимать в расчет. И расчет должен быть точным, малейшее изменение элементов может сделать результат непредсказуемым. К тому же удовольствие не из дешевых — реактивы, бумага, пленка…

В любой другой день такая преданность искусству черно-белой фотографии вызвала бы у Гурова глубочайшее уважение. Не сегодня.

Дверь в зал была обита снаружи цветистым, растрескавшимся дерматином, с уплотнителем и широким припуском по краям. Казалось, что в душном своем жилище Милованов сделал все, чтобы затруднить циркуляцию воздуха. Дверца тихонько шаркнула обивкой об пол, открыв им проход в кромешную ночь. Окон видно не было, очевидно, они оказались заклеенными наглухо. Виктор зашарил по стене в поисках выключателя, когда в голове Гурова заворочалось, требуя внимания, смутное, нечеткое воспоминание из детства. Они с отцом проявляли фотографии мощного, надежного «Зенита». Запирались ото всех в ванной, завешивая световое окошко на кухню. Постоянно шумела проточная вода, а скупой свет был странно коричневого цвета, делая их с отцом похожими на героев старого фильма. Где картинка зернит и изображение не черно-белое, а… Как же называется этот цвет? Сепия? Точно, сепия. Улыбки родных и друзей проступали в квадратных кюветах, замирая по велению неведомого маленькому Льву волшебства, на белых бумажных прямоугольниках. И свет включать было категорически нельзя, потому что тогда магия не случится и…

— Витя, стой!

— Почему?

Щелкнул выключатель. Гуров зажмурился, ожидая удара ярких лучей по глазам и успевая внутренне сжаться от мысли: «Плакали вещдоки, нету их у нас». Но глаз ничто не потревожило.

Комнату залило ровное красное сияние. Именно такая лампа была вкручена в патрон, висящий на голом проводе над головами. Можно было подумать, что Толик иным светом вне службы и не пользовался. Потому что в общем понимании гостиной, даже бедной, с советским телевизором в виде громоздкого куба с выпуклым экраном и вытертыми красными ковровыми дорожками на полу, у Милованова не было. Самую большую площадь в квартире полностью занимала домашняя фотолаборатория. Вдоль стен стояли бутылки с реактивами, в центре царственно возвышался стол, на котором было установлено несколько увеличителей. Добротных, винтажных. На небольшом стеллаже стояли более похожие на призы, нежели на инструменты для работы и хобби, старые пленочные фотоаппараты, вспышки и тяжелые объективы к ним. Даже ванна со сливом и кранами, горячим и холодным, стояла здесь же. Гуров прикинул, сколько труда требует подобный перенос и насколько нужно не верить в перспективу появления на горизонте личной жизни, и покачал головой. Милованов никого не ожидал в своей судьбе. Все, что нужно этому человеку для счастья, у него уже имелось. Пинцеты, воронки, кюветы, все было аккуратнейшим образом подписано. И понятно почему — тонкое искусство Толика пятен, разводов и помарок не терпело, шанс второй раз поймать нужный кадр мог не представиться еще долгие годы. Фотоохотники, снимающие бабочек или редких птиц, не сумели бы сравниться с Анатолием Миловановым в терпении и снисходительности по отношению к своим моделям. Птицу или бабочку можно найти другую и попытать счастье еще раз.

— Гуров, твою же… Родину, ты только посмотри… — протянул Виктор, обходя стол кругом и держа руки на отлете, чтобы случайно не прикоснуться. Смотреть было на что. Так же, как на кухне, на стенах висели фотографии. Они же красовались развешанными на нитях, протянутых через открытое пространство комнаты, образуя паутину на уровне глаз. — Это же все нынешнего года фотографии, с этого фестиваля. Смотри, вот здесь аэропорт. Он встречал его в аэропорту, с ума сойти.

Гуров надеялся остаться в своем уме. В конце концов, что он такое пока видит? На что смотрит? Домашняя фотолаборатория. Толик предпочитает классическое черно-белое фото, как и многие его собратья по цеху. Что в этом криминального? Но врать себе — последнее дело, и полковник признался, что от коллекции снимков, еще и в таком специфическом освещении, в дрожь бросило даже его. Толик действительно встречал Аджея в аэропорту. Оказывается, выводили звезду из самолета в окружении охранников, старательно заслонив широкими спинами от любопытных глаз. Но у Толика была хорошая, очень хорошая камера. А Полонский был фотогеничен настолько, что мог бы зарабатывать деньги, которые были ему так нужны, как фотомодель, и почему он выбрал живопись — осталось для Гурова загадкой. Даже заспанный его профиль, на мгновение мелькнувший из-за крепких плеч телохранителей, выглядел так, будто его ваяли из мрамора лучшие мастера эпохи Ренессанса. Объемный капюшон и мягкие складки здоровенной толстовки лишь дополняли картину. Милованов правда был талантливым фотографом и красоту видел болезненно чутко. Во всей его коллекции или той ее части, что он оставил на виду, не было ни единого шаблонного ракурса. При этом за каждую из этих фотографий глянцевые журналы заплатили бы немалую сумму, потому что для прессы так не позируют. Тонкую мимику красивого, нервного лица, игру света и тени на нем следовало именно ловить. Тогда как сам Аджей на месте не сидит спокойно ни минуты и в моменты, когда на него не направлены взгляды поклонников, чаще всего или недоволен, или озабочен. Или спит. На фотографиях же Милованова был ангел. И можно было поверить, что эти глаза никогда не бывают ни холодными, ни злыми. Сквозь них всегда светит серебристый луч солнца или лампы, они всегда смотрят тебе в самую душу. Полонский пьет воду из пластиковой бутылки, высоко запрокинув голову. Улыбается верной Оксане, извиняясь за что-то, улыбается искренне, пуская в ход все свое обаяние до капли, наверное, и правда виноват. Говорит с кем-то по телефону: держит трубку обеими руками, мобильник теряется за длинными пальцами. Лицо у него растерянно-радостное, и в глазах ожидание счастья.

«Настя, — безошибочно понял Гуров. — Так Аджей может говорить только с Настей. Не укрылось от тебя, нелюдь, что кумир переменился. Что в душе его появился свет, который он не захочет с тобой делить».

Сизый, завершив круг вокруг стола, подошел к Гурову и откашлялся:

— Кхм, кхм. Эффектно, ничего не скажешь. Работа чистая. Кадры красивые. Но ничего, кроме… Э, одиночества…

— Одиночества и мертвой птицы, — вставил Гуров.

— Одиночества и мертвой птицы, — согласился Витя, но продолжил, — мы не видели. За это не сажают, полковник. Видали мы и более странные увлечения. Если все это доказательства того, что Толик маньяк, то добрую половину фанатов Полонского можно сажать вместе с ним. Инструментов для ремонта или хотя бы перчаток в песке мы не видели.

— Так мы и не обыскивали квартиру, а для поверхностного осмотра увидели немало, согласись. Пойдем дальше.

Виктор обреченно вздохнул и взглянул на часы.

— Десять минут, Лев. Мы находимся здесь десять минут и уходим. Время пошло.

Дверь, ведущая в спальню, претерпела те же усовершенствования, что и вход в зал. Было темно, в дневном свете и виде из окна Милованов явно не нуждался. Зато стало понятно, почему так просто он согласился иметь в качестве рабочего места темную подсобку на цокольном этаже. Под потолком вспыхнула такая же голая лампочка на проводе, какая встретила их в первой комнате, лишь светила она тускло-желтым. Спальня одинокого чудака выглядела девственно и жалко. Узкая, аккуратно застеленная постель с подушкой, стоящей уголком, ни единой складки. Окна в несколько слоев заклеены обычными газетами. В шкафу вещи, на тумбочке стакан с водой. Эта комната могла бы принадлежать старику, навеки напуганному или возненавидевшему мир за стенами своего жилища. Лишь на столе, похожем на все столы, что покупали в девяностые годы в каждый дом — школьный, с выдвижными ящиками — обнаружилось нечто интересное. Столешница оказалась застелена бумагой, на ней же стояли банки и бутылки с водоэмульсионной краской. Нашлась также пластиковая бутыль с широким горлышком. Виктор наклонился и прочел вслух:

— Белила цинковые. Все газеты в краске, как и все кисти. Интересно, чего он тут рисовал и почему мы плодов этого труда не видим. Еще одного портрета Полонского, белым по белому, я не переживу.

Портрета, как и чего угодно, выкрашенного в белый цвет, в спальне не нашлось.

Зато в ванной комнате вместо собственно ванны обнаружился настоящий склад.

— Давай, Витя, — мягко обратился Гуров к своему спутнику. — Скажи мне, для какого хобби ему понадобилось столько цемента, песка, мастерков и шпателей. Даже кирка и стремянка в наличии. Ладно, допустим, он ограбил строительный магазин. Зачем?

— Зря ехидничаешь, ты сам говорил, он реставратор, — безмятежно парировал Сизый. — По каким причинам человек так жаждет одобрения былого знакомого, не нам с тобой судить. Ищет он для него стены, порадовать хочет. Это для психолога вопросы, а не для следователя. К тому же у него ванна, вода и слив вынесены видел куда? С таким ремонтом без материалов и инструмента не обойтись. Людей он недолюбливает, так что, думаю, все делал сам.

Сизый демонстративно поглядел на часы. Гуров поднял руки в мирном жесте и согласно, но настойчиво произнес:

— Кладовка осталась. Я видел дверцу, когда мы входили. Я могу сам посмотреть, ты тут еще поснимай, если не хочешь любопытствовать.

В кладовке, кроме тараканов, коробок со старьем и зимних вещей, свисающих с деревянной шпалеры, смотреть было не на что. Они собрались уходить, когда Гуров, переступая, чтобы не раздавить особо шустрого рыжего соседа Анатолия, заметил под досками пола, на бетонной плите, перо. Они даже не входили, боясь повредить что-нибудь в ветхом равновесии чужого жилья. Может, внутри, чтобы не проломить пол, и стоять-то нужно на строго определенных досках. Гуров попросил лейтенанта отойти, сам присел на пороге. Достал мобильный, посветил в пространство между досок фонариком. Маленькое белое перышко выглядело на редкость плотным, будто отлитым из гипса.

— Или ты окрашенное… — не заметив, что произнес это вслух, выдохнул Гуров.

— Чего там?

— Там ничего, — отвечая Вите, полковник поднялся на ноги, критично осмотрел свисавшую с утлых вешалок одежду. — Но откуда-то это ничего там взялось. Хочу посмотреть.

Протянул руки и решительно раздвинул завесу из старых шуб и битых молью пальто в стороны.

Гуров отступил в коридор.

Сизый медленно опустил руку с мобильным, забыв сфотографировать увиденное.

На выбеленной стене висело фото Полонского. Красивое лицо в натуральную величину располагалось как раз на уровне глаз, Гуров точно помнил, что ни задирать голову, чтобы говорить с Аджеем, ни опускать, ему не приходилось. Помнил об этом и Милованов. Под фотографией располагалась также приклеенная намертво футболка, белая, с V-образным вырезом и красноватыми засохшими пятнышками на груди. Прочее же пространство на стене было так же белым, но объемным, будто штукатурка под известкой пошла рябью, как водная гладь под сильным ветром.

— А это… Что?

— Это крылья, — беспощадно припечатал Витя. Он вспомнил о камере, сделал пару снимков, увеличил и смотрел теперь в экран телефона. — Десятки крыльев. Если я верно понимаю, разных птиц. Предпочтительно голуби, но также есть вороны и вон те, маленькие, наверное воробьи. Крылышки были высушены химическим способом, потому что вони нет, выкрашены в белый цвет. И приклеены к стене с помощью, например, клеевого пистолета. Пошли отсюда, пожалуйста, Лев. Меня сейчас стошнит.

На улице они долго шагали тенистыми дворами. Хотелось молчать и дышать. Полной грудью, глубоко, чтобы выветрить из легких спертый запах чужого безумия. Погожий летний денек померк, утратив свои краски. Было до изумления странно знать, что в городе, где родители выпускают на улицу детей без присмотра и где с каждого рекламного щита светлый ангел, улыбаясь, напоминает о том, что нужно быть добрее, возможно такое. Гуров спросил, не хочет ли Виктор перекусить, и тот отказался. Тогда и стало понятно, что потрясение от увиденного действительно глубоко.

— А что там на груди у него было?

— Кетчуп, скорее всего, — ответил Гуров, тревожно поглядывая на помощника. — Я сегодня видел, как этот звездный мальчик ест. Оттого футболку, скорее всего, и выбросили, у Полонского они что-то вроде униформы. Все хорошо, Вить?

Сизый вздохнул, поежившись. Огляделся по сторонам.

— Терпимо. — Он достал сигареты, помял одну в руках и выбросил, не прикурив. Зашагали дальше. — На нашей службе всякого насмотришься, конечно. Но принять то, что твой коллега — псих, на это время нужно. Я бы сказал, Лев… Если бы я не видел этих птиц, я бы сказал, что мирный, одинокий чудик, свихнувшийся на знаменитости, не равно убийце. Он же мухи не обидит, Толик. Однако купить у бомжей голубей, посворачивать им шеи и сотворить это все решимости у него хватило.

— То есть ты веришь в то, что Милованов убийца?

— На что тебе моя вера, полковник?

Гуров усмехнулся, поддел носком летней туфли звонкую железную крышечку от сладкой газировки.

— Да хотя бы потому, что я намерен оставить это дело тебе, Сизый. Завтра я улетаю домой. Вот тебе, кстати, прощальный подарок.

Вынул из кармана и протянул Виктору стеклянный граненый стакан, завернутый в силиконовую перчатку.

— Из раковины прихватил, едва ли он станет его искать, там таких много. Вот тебе и отпечатки. Сверишь с теми, что на ремне, и не придется тебе искать компромиссы с совестью.

Витя постоял, глядя на стакан, зажатый в руке. Покачав с досадой головой, сунул его в портфель.

— Жалко мне его, Лев. И жалко, и не верится, что он мог наворотить таких дел. Людей нужно было выслеживать, подкарауливать, обездвиживать. Доставить на место, подготовить нишу в стене. Поместить в нее нелегкое тело и замуровать после. У просто озлобленного человека, действующего по импульсу, уже сотню раз бы пропало желание завершать начатое, и зло, сотворенное обидчиками, перестало казаться таким страшным. — Сизый вздохнул и все же закурил. — И ведь вредили они не ему самому. А человеку, который даже имени твоего не помнит.

Гуров шагал рядом, радуясь тому, что лейтенант начал говорить. После того что они увидели, он бы не хотел сразу отпускать его домой к беременной двойней жене.

— Такими людьми, как Толик, владеет идея. Они не как мы с тобой, понимаешь? Это у нас есть дом, планы на будущее, мечты, — мимо прошагала группка девочек-подростков с разрисованными, как звериные мордочки, лицами. Они громко смеялись и шагали быстро и звонко, почти бежали. То-то попадет им за то, что пришли с прогулки так поздно. На футболке одной из них Гуров разглядел знакомую улыбку и подумал: «Ангел идет домой. И вам пора, непоседы». Отогнал от себя непрошеные, тревожные мысли, продолжил: — У него же нет ничего, кроме идеи. Видел обстановку у него в квартире? А камеры ведь, тот же «Никон» с кухни, на который он дохлых зверушек снимает, стоят не дешево. Это его осознанный выбор, Вить. Ему не нужен уют. Душевная близость, взаимность… Что там еще нужно детям, а потом и взрослым. Ему нужно, чтобы ангел был достоин его поклонения.

— Как он стоял у окна, когда та шикарная «Вольво» увозила тебя от Максимовых. Я думал, что он всерьез заплачет, Лев. Даже скорее от счастья, чем от того, что Полонский взял тебя с собой, а на него не взглянул лишний раз, едва поздоровался. — Сизый поднял брови, припоминая. — Я думал тогда, это у него от зависти. Теперь понимаю, он просто увидел чудо, которого ждал. Стоял там, как Муму, которую Герасим вышвырнул из лодки, и радовался. Только струйки для полного сходства не хватало. Он сегодня утром с таким же видом по управлению за Моховым бегал.

— Зачем еще?