Алексей Щусев. Архитектор № 1

К воспоминаниям о своей работе в Киеве он будет возвращаться постоянно в течение всей жизни. После освобождения украинской столицы от фашистов, в 1944 году Щусев приедет в город своей молодости, чтобы наметить план восстановления Крещатика. Он придет в Софийский собор, в лавру и будет вспоминать свою старую мастерскую и монахов, собиравших «жатву» с богомольцев. Он пойдет на Бессарабский рынок, будет пробовать путивльские яблоки — «путивочки» и удивляться вежливости киевлян. Он скажет, что «украинцы даже ругаются на „Вы“»[60]. Щусев задумает изменить облик знаменитой Бессарабки, пристроив к круглому зданию рынка высокую угловую башню.

А пока Щусев ищет, пробует, познает. Но, похоже, что и церковь обрела своего многообещающего архитектора. И хотя проект иконостаса для Великой Успенской церкви Киево-Печерской лавры так и не был осуществлен по финансовым причинам, в 1911 году Щусева наградят орденом Святого Станислава 3-й степени.

С высоты прожитых лет архитектор не удостоил эти первые работы пристальным вниманием. В автобиографии 1938 года он лишь вскользь пишет о своем первом опыте сотрудничества с церковью: «Руководители культа не очень заботились о художественном руководстве массами. Они заботились о том, чтобы исполнялись правила, предначертанные церковью. Архитекторам приходилось с духовенством постоянно бороться из-за художественной старины», Щусев вспоминал «как приходилось отстаивать каждую художественную вещь в церквах и монастырях».

Вряд ли, конечно, в 1902 году Алексей Викторович так неистово боролся за сохранение собственного стиля в своих работах для церкви, потому как стиля-то еще и не было. Но в его поисках он не ограничивается лишь религиозной тематикой. Щусев ищет себя и в гражданской архитектуре, участвуя в различных конкурсах. В частности, в 1901–1902 годах совместно с Владимиром Александровичем Покровским он создает проект городской больницы для Петербурга. И хотя успеха он не снискал, но опыт постепенно накапливался.

И вскоре Щусеву вновь улыбнулась удача. Судьба свела его с графской семьей Олсуфьевых, в которую был вхож Петр Иванович Нерадовский, хранитель Русского музея и приятель Алексея Викторовича. Щусев выполнил для Олсуфьевых два заказа. Вначале, в 1901–1902 годах, он перестроил фамильный дом на Фонтанке, прямо напротив Инженерного замка, спроектировав мансарду над третьим этажом и переделав фасад в стиле барокко. Стилизация настолько удалась Щусеву, что некоторые решили, что дом отделан самим Растрелли. Да и сам автор был удовлетворен плодами своего труда: «Первый мой заказ была перестройка дома в Ленинграде на берегу Фонтанки, против Инженерного замка. Он и сейчас существует. В доме хорошо нарисовали решетки балконов, карнизы, профили и весь облик в старо-петровском стиле». Впоследствии, в 1910 году, Щусев создаст еще и надстройку на соседнем доме, также принадлежащем Олсуфьевым.

Искусствоведы отмечали, что «в сочных очертаниях наличников, навеянных мотивами архитектуры петровского времени, в смелом рисунке балконной решетки чувствуется рука серьезного художника, стремящегося по-своему трактовать традиционные формы. Это сразу же отличило Щусева от многих архитекторов, работавших в то время в поверхностном и фальшивом ложнорусском стиле, который был создан Тоном, Шервудом, Ропет-Петровым»[61].

Но как бы выпукло и ярко не проступили преимущества щусевского проекта, заказы после этого не посыпались на него как из рога изобилия. Хвалили много, а вот приходили с предложениями мало. А ведь Петербург в это время представлял собой строительную площадку. В иные годы в столице одновременно строилось до двухсот зданий! Но весь этот поток заказов шел мимо Щусева. А вскоре, с началом русско-японской войны, строительный бум сменился долгим затишьем.

Зато вновь возможность проектировать открылась Щусеву в области церковного строительства. Это снова была работа для Олсуфьевых. По своему значению она превосходила перестройку дома на Фонтанке, поскольку стала первым практическим опытом архитектора по самостоятельному проектированию храма. Граф Александр Васильевич Олсуфьев решил воздвигнуть на принадлежащей ему земле в Тульской губернии храм. В этом не было бы ничего особенного, если бы не место, выбранное под строительство — на древнем Куликовом поле, где Дмитрий Донской одержал победу над ратью Золотой орды в 1380 году.

Его первый храм

Граф Олсуфьев, член Комитета увековечения памяти битвы на Куликовом поле, предложил Щусеву заняться проектированием храма во имя преподобного Сергия Радонежского на Красном холме Куликова поля (имя святого выбрал заказчик). Храм должен был строиться на пожертвования, одно из которых сделал император Николай II, перечислив пять тысяч золотых рублей.

Архитектору предстояло выполнить задачу, что стояла когда-то перед создателями собора Святой Софии — накрепко связать облик будущего сооружения с окружающей средой. Здесь Щусев развернулся во всю мощь своего крепнущего таланта. А потому в самом процессе создания храма Сергия Радонежского воплотилась история зарождения и развития щусевского стиля, который назовут неорусским. «Это был первый мой творческий опыт, где я шел по новому пути использования русской архитектуры, далекому от сухих академических схем», — вспоминал Щусев позднее.

Всего он создал три проекта, символизирующих бурное течение архитектурной мысли — от господствовавшего ложнорусского стиля (с которым столкнулся бывший гимназист во время первого приезда в Москву) к модерну, выбравшему своей основой зодчество Северной Руси. Впервые работа потребовала от него столько времени, если первый вариант проекта относится к 1902 году, то третий вариант Щусев закончил через десятилетие — к 1912 году, «третий вариант храма-монумента создается архитектором с наибольшим подъемом. К этому времени выкристаллизовывались художественные идеалы Щусева»[62]. А в следующем, 1913 году состоялась закладка храма, освященного в 1918 году.

Удивительно, что в автобиографии Щусев словно забыл про эту большую и этапную свою работу, а вот его советские биографы высоко ставили проект храма на Куликовом поле:

«Трактовка памятника была навеяна образами русского былинного эпоса. В этом архитектурном произведении чувствовалась красота и мощь народной поэзии. Трехчастная композиция храма образно перекликалась с композицией картины Васнецова „Богатыри“ — здание состояло из трех объемов: двух боковых башен и церковного купола за ними. Каждая из башен на главном фасаде получила в окончательных вариантах проекта индивидуальную трактовку.

Различные пропорции башен, особые очертания крыш, похожих на шлемы воинов, должны были по замыслу зодчего создать архитектурный образ, напоминающий об облике древнерусских богатырей, о подвиге двух героев Куликовской битвы, вышедших из народа, — Пересвета и Осляби. В образе здания не было ничего от „квасного“ официального патриотизма, от безвкусных ложнорусских форм официальной архитектуры, имевшей целью возвеличить не народ, а господствующие классы. Это было подлинное произведение искусства»[63].

Но не только произведение искусства создал Щусев, а еще и монумент воинской славы, призванный хранить и умножать память о достославных победах русского оружия на берегах Непрядвы. Кажется, что лучший памятник «в вечное ознаменование одержанной православно-русским народом победы над татарами и свержения татарского ига»[64] вряд ли можно найти.

Щусев не раз отмечал сложности работы с заказчиками, когда речь шла о культовой архитектуре. Но не менее придирчивыми были и представители, так сказать, мирской среды. В частности, член Комитета увековечения памяти битвы на Куликовом поле и сын инициатора строительства, Юрий Александрович Олсуфьев не раз вмешивался в процесс строительства, считая себя куда большим авторитетом в зодчестве, нежели Щусев.

Он, в частности, возражал против того, чтобы каждая из боковых башен обладала своей индивидуальностью. Щусев споря с ним, замечал: «Что касается Куликовской церкви, то она выходит по архитектуре очень хорошо. Я изменил верх второй башни. Вместо купола — шлем… Оставить две башни одинаковыми это ложно, классично, робко… Это не кремлевская стена, а вход в церковь»[65].

Заказчики пытались вмешиваться даже в отношения Щусева с помощниками. Юрий Олсуфьев писал Нерадовскому, также члену комитета:

«Убедительно прошу Вас оказать влияние на Щусева (купол, кривизна и майоликовая приторность у входов). Я жду со дня на день прибытия его помощника Нечаева, который преисполнен старых (прошлых) вкусов и тенденций Щусева. Он только и мечтает, как бы получше скривить окна и неправильно сложить стены. Необходимо, чтобы Щусев, сам отказавшийся от „рационалистического архаизма“ внушил бы то же и своему помощнику… Продолжайте оказывать влияние на Алекс. Викт., ибо оно крайне благоприятно»[66].

Тем не менее заказчикам не удалось навязать Щусеву своей воли, он, кажется, максимально самореализовался в этом проекте, что позволяет и по сей день специалистам признать проект храма-памятника на Куликовом поле одним из лучших произведений зодчего, для которого характерны уникальное чувство стиля, поэтичность образа и пластика русской архитектуры. Ну а лучшую оценку Щусев дал себе сам в одном из своих писем того периода: «Очень рад, что понравился эскиз церкви, я много обдумывал идею и доволен, что она принята всеми».

Щусев в Овруче

Узнав о начале Русско-японской войны в 1904 году, Лев Николаевич Толстой назвал ее «страшным делом». Еще более печальным было окончание войны, ставшее позорным поражением для Российской империи и предвестником близкого краха династии Романовых и ее последнего царя Николая II: «Падение Порт-Артура мне было больно… Я сам был военным. В наше время этого не было. Умереть всем, но не сдавать… В наше время это считалось бы позором и казалось бы невозможным сдать крепость, имея запасы и 40-тысячную армию», — признавался великий русский писатель.

Война потребовала привлечения больших экономических и людских ресурсов, повлияв и на строительное дело. В Петербурге и Москве замерло осуществление многих архитектурных проектов. Тем не менее Щусев без работы не остался. Война косвенно повлияла на получение им нового и весьма интересного заказа.

В 1904 году епископ Волынский и Житомирский Антоний (Храповицкий) выступил с необычным предложением — возродить из руин собор Василия Великого в городе Овруче Волынской губернии{7} «в качестве обета Богу за благополучный исход нашей войны на Дальнем Востоке».

Овруч известен с конца X века, когда был упомянут в «Повести временных лет», а каменный храм Василия Великого появился ненамного позже — в XII столетии, автором считался один из известнейших зодчих Древней Руси Петр Милонег. Храм этот легендарный, основал его в 997 году сам великий князь киевский Владимир, крестивший Русь и оставшийся в народных былинах под именем Красное Солнышко. Поначалу он повелел выстроить в Овруче деревянную церковь во имя святого Василия Великого, чье имя ему дали при крещении. На отделку церкви золота не жалели, потому и называли ее Златоверхой. Первый деревянный храм простоял почти век. А уже при князе Рюрике Ростиславиче в 1190 году в Овруче был поставлен обновленный каменный Васильевский Златоверхий собор в византийском стиле.

Храм неоднократно подвергался разорению, дважды в XIII веке его оскверняли набегами татаро-монгольские орды. В 1321 году храм был разрушен после взятия Овруча литовцами, под предводительством Гедимина осаждавшими город несколько месяцев. Но еще более губительным по своим последствиям стало время, не пощадившее православную святыню.

Просто удивительно, в каком ужасном состоянии пребывал этот древний храм почти семь столетий, наверное, надо было случиться Русско-японской войне, чтобы, наконец-то, на совершенно недопустимую ситуацию обратили внимание и церковные, и светские власти. Исполняющий обязанности председателя императорской археологической комиссии барон Владимир Тизенгаузен писал в 1889 году: «Вид этих развалин, находящихся в нескольких шагах от полицейского управления и казначейства, почти в самом центре города, а также часовни, выстроенной тут же, не может не поразить всякого: памятник седой древности — алтарная часть храма служит местом для нечистот»[67].

В качестве реставратора храма была предложена кандидатура академика Котова, который, в свою очередь, как и в случае с церковью на Куликовом поле, вновь вспомнил о Щусеве. И опять судьба улыбнулась Алексею Викторовичу. В июне 1904 года он получает указание от самого обер-прокурора Святейшего синода Константина Петровича Победоносцева отправиться в Овруч «для исследования развалин древнего Овручского Васильевского храма и для составления проекта его реставрации»[68].

Приехав на место и поразившись увиденному (развалины храма давно облюбовали для себя аисты) Щусев тщательно обмерил руины, что было необходимо ему для дальнейшей работы над проектом. Алексей Викторович вспомнил те благословенные студенческие времена, когда ему выпала уникальная возможность своими глазами увидеть мавзолей Тамерлана и произвести обмеры древнего памятника. Правда, тогда он был лишь начинающим архитектором, а нынче за его плечами уже был храм на Куликовом поле. Но тот проект он создавал с чистого листа и в постоянной полемике с церковниками, а теперь ему предстояла работа более сложная — в отсутствие каких бы то ни было изображений, восстановить древнейший храм, причем под чутким надзором не менее придирчивых археологов из императорской комиссии:

«Мне пришлось, — писал Алексей Викторович, — обратиться за помощью к археологической комиссии, где работал архитектор Покрышкин П. П., очень знающий и опытный в деле археологических исследований. Помощником моим был Л. А. Веснин. Мы втроем обследовали место, окружающее развалины, которое было покрыто травой и обломками стен. Начали очень осторожно раскапывать землю и обнаружили, что храм обрушился на северную сторону, и стена лежала лицевой стороной книзу. Как хирурги, мы подняли по кирпичикам стену, замерили ее и поставили на свое старое место. Таким образом удалось северную стену и значительную часть южной стены реставрировать точным методом».

Над проектом Щусев, как всегда, работал быстро. Через год, в марте 1905 году он продемонстрировал результат владыке Антонию, который обратился в Синод с просьбой утвердить работу Щусева. Понравился проект и членам археологической комиссии, хотя и с оговорками — предложенное автором пятиглавое завершение не соответствовало представлениям о том, каким должен был быть внешний вид киевских церквей в XII веке. Но в тот момент Щусев видел древний храм таким, как подсказывала ему интуиция. В декабре 1906 года император Николай II одобрил проект восстановления храма, и можно было начинать…

Вот как сам Щусев рассказывал об этом: «В мае месяце 1907 года, 20-го числа был положен под северо-восточным пилоном краеугольный камень закладки Васильевского храма в Овруче… Здесь я последовательно опишу общий ход раскопок, шедших по тем стенам, которые были намечены в плане реставрации. Глубокие раскопки до материка 4-х пилонов, намеченных в плане реставрации, обнаружили на тех же местах древние фундаменты пилонов, сложенные из неправильных кусков красного кремнистого местного песчаника, и просто залитых раствором. Древний фундамент шел прямо до материка, т. е. на глубину 3 аршин от линии предполагаемого древнего пола.

Чрезвычайно важно определить настоящую линию пола; для этого последовательно были сняты наносные пласты земли, которые и обнаружили в пролете северных дверей часть красной плиты, заделанной одним концом в стену. Разница найденного уровня пола от намеченного на реставрационном чертеже оказалась незначительной — всего на 0,08 метра выше предполагаемого уровня.

Очистив место от наносного грунта и свалив последний в овраг, прилегающий к развалинам с западной стороны, благодаря чему площадь перед западным входом увеличилась (овраг, по словам старожилов, образовался всего 60 лет назад, ранее его не было, а потому засыпка его помогла только реставрации), приступили к выемке земли под новые фундаменты, намеченные реставрацией, а именно — южной стеной и западной, а также и к подводке фундаментов под существующие развалины.

Подводить фундаменты под столь непрочные стены было делом опасным и трудным, особенно при наличности очень плохих каменщиков, не имевших совершенно понятия о подобной работе.

Программа работ была следующая: вынимать через каждые три часа по куску древнего фундамента шириной два аршина, начиная с юго-восточного угла абсид, подделывать новый фундамент из бута же (местного красного кварцита на цементе), и подходя фундаментом под древнюю стену, подбивать под нее бетонную массу железной трамбовкой. Такой фундамент не должен был дать осадки, а поэтому древние стены должны на него сесть, не давши трещин.

Подвигаясь рвом к юго-западному углу, на глубине полтора аршина от линии древнего пола наткнулись на круглый столб, окопавши который вокруг, нашли фундамент по кругу…

Все найденное тщательно обмерено и нанесено на чертежи. Фундамент башен на 12 в. мельче общего фундамента. Найденный фундамент башни на юго-западном углу храма заставляет предположить таковую же на северо-западном углу, что раскопками подтвердилось.

Найденные остатки фундаментов башен, остатки древней кладки, одновременной с кладкой храма, дают очень интересное освещение архитектуры храма. Он имел на углах западного фасада две древние башни, подобно собору в Чернигове (имеется в виду Пятницкая церковь в Чернигове, автором которой также считался Петр Милонег. — А. В.).

Конечно, предположение о его пятиглавии тогда само собою падает, ибо не могло быть такого количества глав на столь небольшом храме, имеющем еще две башни.

…К приезду (повторному) Покрышкина мною была раскопана площадь по склону к югу от храма, непосредственно прилегающая к фундаменту. На эту сторону главным образом и упали стены башни и были покрыты с течением времени слоем наносной земли. Раскопки площади обозначили ясно все места упавших стен, и башни их хорошо было можно различить и находить детали, способствующие выяснению фасада реставрации.

Приехавший Покрышкин решительно разрыл часть упавших стен и нашел интересную деталь арочного карнизика, а под ним два ряда кирпича в елку. Положение точно определяется найденной под ним перемычкой окна, а потому на фасад он наносится на вполне определенное место. Части арочного карниза и ранее были найдены при раскопках.

Ввиду того, что проект реставрации, благодаря обнаруженным раскопками находкам, должен будет измениться, было решено в нынешнем строительном сезоне только ограничиться подводкой фундаментов и выведением части новых фундаментов под пилоны и южную стену до башни, а также продолжать кладку четырех пилонов до высоты парусов в куполе и кладку части южной стены, что и было сделано, и чем и закончены были работы в конце сентября 1907 года.

Со своей стороны, желая осветить и для себя, и для общества такое интересное дело восстановления древнего памятника, я в конце июля обратился с письмами в некоторые видные газеты и журналы с описанием обнаруженных раскопками интересных частей храма и предложением лицам интересующимся приехать взглянуть на раскопки; кроме того, обращался с письмами к некоторым ученым. К сожалению, никто не приехал и было бы желательно, чтобы к началу строительных работ лица, стоящие во главе дела реставрации, постарались бы со своей стороны пригласить на место в Овруч некоторых видных археологов и ученых для подробного изучения раскопок с разных сторон. В течение же зимы сего года мною предположено разработать самый проект реставрации сообразно выяснившимся данным».

Следующей зимой 1907/08 года Щусев занят изменениями проекта, он решает воссоздать на старом фундаменте две башни, а вместо пяти куполов храма завершить храм одной главой. Новый проект археологическая комиссия одобряет в марте 1908 года. Таким образом, в процессе работ на местности первоначальный проект был изменен Щусевым, что еще раз подтвердило его строгий научный подход к выполняемому делу.

В процессе работы над проектом храма Василия Великого в Овруче Алексей Викторович проявил себя не только как реставратор, но и археолог, строитель, архитектор. Коллеги дали высокую оценку его работе. Особенно приятными были следующие слова Игоря Грабаря: «Реставрация этого древнейшего храма, воздвигнутого в половине XII века, представляет совершенно исключительный интерес как по приемам, впервые в этой области примененным, так и по тем научным данным, которые явились в результате раскопок и строгих обмеров, предшествовавших началу самих строительных работ. Реставратор поставил себе целью включить существовавшие развалины стен в тот храм, который должен был явиться после реставрации, при этом в новые стены ему удалось включить не только остатки стоявших еще древних стен, но и все те конструктивные части их — арки, карнизы, и даже отдельные группы кирпича, которые были найдены в земле иногда на значительной глубине»[69].

А в представлении Щусева к награде за восстановление храма в Овруче Алексей Викторович был назван первым, кому удалось совершить такую сложную работу: «По признанию членов археологической комиссии восстановление Овручского храма представляет первый в России опыт реставрации старины… Труды архитектора Щусева по сему сооружению несравнимы с обычными работами архитектора-строителя. Щусев вырисовывал каждый кирпич в остатках церковных стен. Он сам составлял рисунки всякой мелкой части иконостаса, орнаментов, реставрировал фрески. Над восстановлением и реставрацией Овручского храма Щусев трудился более трех лет и, можно сказать, почти бесплатно, так как вознаграждение раздавал, как оплату помощникам»[70].

Помощником Щусева кроме упомянутого им Леонида Александровича Веснина был и Владимир Николаевич Максимов, в будущем известный зодчий, для которого эта работа стала серьезной школой. А интерьер храма расписывали по эскизам Щусева художники Александр Петрович Блазнов и Корней Максимович Савенюк. Но, кажется, что был у Щусева и еще один незримый помощник. Разбирая по кирпичику разрушенный храм, чтобы воссоздать сначала на бумаге его древний облик, Алексей Викторович будто следовал завету Николая Васильевича Гоголя, говорившего: «Архитектура — тоже летопись мира: она говорит тогда, когда уже молчат и песни и предания и когда уже ничто не говорит о погибшем народе. Пусть же она, хоть отрывками, является среди наших городов в таком виде, в каком она была при отжившем уже народе, чтобы при взгляде на нее осенила нас мысль о минувшей его жизни и погрузила бы нас в его быт, в его привычки и степень понимания и вызвала бы у нас благодарность за его существование, бывшее ступенью нашего собственного возвышения». Как важны эти слова Гоголя, и как подробно воплотил их в восстановленном собственными руками древнем Овручском храме Щусев!

Что же до вознаграждения — действительно, Щусев не слишком разбогател на восстановлении храма, с финансированием которого были определенные проблемы. Несмотря на то что средства на строительство собирали по всей Руси, всего по церквям и приходам удалось наскрести 33 тысячи рублей, еще 45 тысяч поступило через различные пожертвования. Но и этого не хватало. Тогда 10 тысяч рублей на сооружение иконостаса дал император Николай II. Еле-еле набрали нужную сумму.

Но ведь главным для Щусева было другое — он открыл в себе новые, потрясающие способности реставратора, восстановителя утраченных памятников архитектуры. В дальнейшем при возрождении разрушенных после войны Новгорода и Истры эти качества проявятся во всей своей полноте.

В целом церковь была закончена к 1909 году, она была построена Щусевым на века, тогда же стало известно о желании императора Николая II лично почтить освящение Васильевского храма, что свидетельствовало об особом, государственном значении самого факта возрождения древней православной святыни. Правда, сразу государь не приехал. Высочайший визит состоялся 3 сентября 1911 года. Давно в уездном Овруче не видывали столь представительную делегацию. Визит царя снимали на кинопленку, сохранившуюся до нашего времени.

Николай II, сопровождаемый многочисленной свитой, сойдя на станции Коростень, проследовал на автомобиле в Овруч. Вся дорога была торжественно украшена в честь приезда высокого гостя, для встречи которого была сооружена даже причудливая триумфальная арка, колонны которой были подобны двум пчелиным ульям, разукрашенными традиционными украинскими коврами ручной работы. Венчалась арка соломенной крышей с помещенной под ней словами «Слава Богу». Тысячи людей стояли вдоль дороги, собравшись по такому случаю со всей Волыни.

Естественно, нас волнует вопрос — а был ли среди пришедших Щусев и встречался ли царь с автором восстановления храма? Историческая встреча государя и архитектора действительно случилась. Но сначала Николай II, не доехав несколько верст до Овруча. Остановился, чтобы выслушать приветствие местного архимандрита Митрофана, провозгласившего: «Великий царь, наш батюшка! Люди эти собрались сюда из разных сторон Полесского края навстречу тебе, своему батюшке. Пришли мы с молитвою, для чего принесли с собою церковные хоругви — эти священные знамена православия и святые иконы. Напутствуемый молением твоего верного народа, войди помазанник Божий, в наш древний город и вступи под священные своды храма, твоею державною волею и помощью восстановленного. Благословен Грядый во имя Господне!»

В самом Овруче (где к приезду дорогого гостя замостили заново центральную улицу, покрасили и подновили дома) императора приветствовали колокольным звоном, раздававшимся из Васильевского храма. Архиепископ Антоний встретил царя у ограды храма, затем началась литургия. Антоний, подарив царю икону святителя Василия Великого, обратился затем к нему с речью.

После этого в дело вступил Щусев, он подробно (насколько позволяла обстановка) поведал императору о проведенной работе. Государь остался доволен: «Восстановление Овручского храма удостоилось особой похвалы и внимания Его Императорского Величества при личном осмотре святыни»[71].

Благодарность прозвучала и в адрес одного из инициаторов возрождения храма архиепископа Антония. На этом визит государя в Овруч закончился, под возгласы «ура!», вельможная процессия отправилась обратно на станцию Коростень.

Так был подведен итог очередной (и не похожей на все предыдущие) работе нашего героя в области храмовой архитектуры. Признание коллег выразилось в избрании Алексея Викторовича академиком Императорской Академии художеств 25 октября 1910 года, а признание власти — в награждении надворного советника Щусева орденом Святой Анны 2-й степени. Но более всего порадовало Щусева осознание исключительности проделанного им труда, ибо ему впервые удалось сделать то, за что никто не брался на протяжении нескольких веков, пока храм Василия Великого в Овруче лежал в руинах. Впереди были новые проекты…

Щусев и митрополит Антоний

Судьба сводила Алексея Викторовича с очень разными, но интересными людьми. Порой не только выполнение новых заказов развивало его профессиональный талант зодчего, но и общение с теми, кто предлагал Щусеву построить то или иное здание. Одним из тех, кто оказал на него заметное влияние, стал выдающийся деятель Русской православной церкви владыка Антоний (Храповицкий){8}, сотрудничество с которым началось с возрождения храма во имя святого Василия Великого в Овруче.

Уроженец древней Новгородчины, митрополит Антоний в довольно молодом возрасте (ректором Петербургской духовной семинарии он стал в 27 лет) сумел добиться признания как превосходный богослов и философ не только внутри Церкви, но и далеко за ее пределами. Одних его сочинений набралось на семь томов.

Любимым писателем митрополита был Федор Михайлович Достоевский, о котором он неоднократно говорил и проповедовал, считая его произведения источником возрождения. Считалось даже, что Алексей Храповицкий послужил прототипом Алексея Карамазова, на что он возражал, отрицая даже знакомство с великим писателем.

Являясь убежденным монархистом, заявившим как-то: «Терпеть не могу слов, кончающихся на „уция“: конституция, революция, проституция…» — митрополит Антоний еще в 1905 году предупреждал о губительных последствиях начавшихся в стране событий: «В этой борьбе русский народ будет порабощен врагом всех дорогих и священных устоев тысячелетней жизни России… Россия распадётся на части»[72].

Главным героем русской истории для митрополита Антония являлся патриарх Никон, да и само патриаршество, по его мнению, следовало бы восстановить в России немедленно. Еще в 1905 году, когда Щусев только начал работать над проектом восстановления Васильевского храма, владыка Антоний обратился к Николаю II с призывом созвать поместный собор для избрания патриарха. Для Антония воссоздание столь древней православной святыни играло роль возрождения древних устоев, на которых и должно было зиждиться патриаршество.

Став в 1902 году епископом Волынским и Житомирским, Антоний проявил себя как ревнитель народного и духовного просвещения, храмостроитель и борец за права угнетенных православных Карпатской и Холмской Руси. Всеми силами стремясь поднять богословский и социальный уровень приходского духовенства, он организовал в епархии миссионерское дело. Перед Антонием встала непростая задача осуществлять пастырское окормление самой большой по числу приходов епархии Русской православной церкви, находившейся на бывшей польской территории. К тому же на Волыни проживало весьма неоднородное по составу с национальной и конфессиональной точки зрения население — православные, католики, униаты, иудеи. Большая часть народа бедствовала. Основная забота владыки Антония заключалась в том, чтобы охранять православную веру и поставить на должную высоту Православную церковь. Важным делом было и возрождение православия среди русского населения приграничной Австро-Венгрии, правительство и униатское духовенство которой всячески стремилось остановить возвращение карпатороссов в лоно православия[73].

Антоний в силу изложенных причин считал своим первейшим долгом восстановить значение крупнейшего центра православия на Западной Украине — Свято-Успенской Почаевской лавры, священно-архимандритом которой он также являлся. Эта лавра была основана монахами Киево-Печерской лавры, бежавшими от монголо-татарского ига в 1240 году. На протяжении более чем ста лет, с 1713-го по 1832 год, Свято-Успенская лавра находилась под властью греко-католиков, что наложило соответствующий отпечаток на ее состояние. За ее многолетнюю историю было разрушено как минимум три лаврских храма.

Как писал Александр Куприн в повести «Олеся», в 1675 году «турки, не осилив Почаевской лавры приступом, порешили взять ее хитростью. С этой целью они послали, как будто бы в дар монастырю, огромную свечу, начиненную порохом. Повезли эту свечу на двенадцати парах волов, и обрадованные монахи уже хотели возжечь перед иконой Почаевской Божией Матери, но Бог не допустил совершиться злодейскому замыслу».

Владыка Антоний, увидев, на что способен Щусев, работавший над возрождением Васильевского храма в Овруче, решает, что лучшего зодчего для воплощения его планов восстановления лавры не найти. И в 1905 году одновременно с исполнением проекта реставрации Овручского храма архитектор получает от Церкви еще один заказ — спроектировать совершенно новый большой собор для Свято-Успенской Почаевской лавры.

И вновь осуществление очередного проекта Щусева было обусловлено наличием очевидных и объективных сложностей, способных значительно прибавить работы архитектору. Сложность была вызвана необходимостью встроить новый Свято-Троицкий собор в уже сложившийся за многие годы архитектурный ансамбль.

На территории лавры к тому времени уже стоял собор Успения Пресвятой Богородицы, сооруженный в 1783 году в стиле классицизма. Была и своя лаврская колокольня, очень похожая на звонницу Киево-Печерской лавры. И вот в таком окружении Щусеву предстояло выстроить собор.

Что и говорить, мало кто из художников возьмется дописывать картину другого мастера, не рискуя претерпеть фиаско, не выдержав сравнения с тем, что было, и что стало после подновления живописного полотна путем включения нового, современного, персонажа. История знает немного таких примеров, в частности знаменитую картину Ивана Шишкина «Утро в лесу», самые известные герои которой — медведи — дописаны художником Савицким, безуспешно добивавшимся обозначения своего соавторства у владельца полотна Павла Третьякова.

А Щусев не испугался. Более того, нестандартные задачи придавали ему новые силы, подвигая к неожиданным решениям. Обдумывая образ будущего храма, он опять-таки обращался к Софийскому собору Константинополя, к тому, как удалось древним зодчим вписать этот удивительный памятник в архитектурное окружение столицы Византийской империи.

А уж о том, какое сказочное место представляла собой Почаевская лавра и говорить не приходится, лучше всего передал свое восхищение от увиденного Тарас Шевченко, нарисовавший здесь несколько акварелей в 1848 году, в том числе, акварели «Почаевская лавра с юга» и «Почаевская лавра с востока». Кобзарь был потрясен открывшимися видами лавры, как бы парящей над самим городком Почаевом.

Знали древние монахи, где основывать новую обитель. Лавра стоит на одном из высоких холмов города Почаева, открываясь на десятки километров вокруг, насколько может быть видна глазу бескрайняя украинская степь. В те времена, когда за постройку нового собора здесь взялся Щусев, к лавре вела дорога, обсаженная пирамидальными тополями. Со всех сторон лаврский холм окружен был яблоневыми садами, ведь яблоко — библейский плод познания, несущий его обладателю счастье новой созидательной жизни. Почаевские яблоки славились на всю Западную Украину.

Большую помощь Щусеву в работе над новым собором оказали его поездки в Новгород и Псков для изучения древних церковных памятников, среди которых особое внимание зодчего привлекли новгородские Свято-Юрьев монастырь с Георгиевским собором и собор Рождества Богородицы Антониевой обители. В очертаниях этих православных святынь искал архитектор решение поставленной перед ним задачи.

Он много времени провел в Новгороде, вряд ли представляя себе, что его зарисовки, акварели, да и просто зрительные ощущения (Бог наградил его хорошей памятью), в будущем помогут ему воссоздать этот древний город. «Вид Новгорода — пепелища, потряс меня, — расскажет Щусев в 1946 году, — Новгород как таковой не существует, стоят только обгорелые стены. Ряд ценных памятников архитектуры совершенно разрушен, но подавляющее большинство памятников уцелело. Они стоят с пробоинами, растрескавшиеся, без крыш. Их необходимо немедленно чинить»[74]. Главной идеей восстановления Новгорода для Щусева станет сохранение его как памятника древнерусского зодчества.

Очень понравился проект Троицкого собора Николаю Рериху, отметившему, что он вызывает «желание не только любоваться его чертежом, но и обойти здание кругом, чтобы почувствовать каждый его уголок, каждую деталь его композиции»[75]. Солидарны с Рерихом были и многочисленные коллеги, увидевшие проект на выставке «Нового общества художников». В дальнейшем Николай Константинович принял участие в оформлении собора, разработав эскиз мозаичного обрамления южного портала. В Отделе рукописей ГТГ хранится письмо Щусева Рериху от 23 июня 1907 года: «Пишу Вам из Овруча, куда прибыл из Почаева. 2 мозаичных входа, вероятно, состоятся, но купол — нет…»

Закладка собора состоялась 11 мая 1906 года, а уже через два года строительство было закончено. Еще два года ушло на отделку и, наконец, 9 января 1912 года новый собор Почаевской лавры освятили. В работе Щусеву, помимо, Рериха помогали архитектор Алексей Рухлядев, а также художники Петр Нерадовский, Валентин Быстренин, Валентин Щербаков. Мозаики эскизов на порталах были изготовлены в мастерских знаменитого Владимира Фролова.

Построенный Щусевым (по его же определению) в духе «массивной величественности» Троицкий собор стал еще одной ступенью к сложению не только его собственного, но и национального стиля в архитектуре. Искусствоведы высоко оценивают достижения зодчего: «Он воплотил в своем произведении архитектурно-художественный образ, сложившийся в результате многовекового развития национальной архитектуры, попытался воспроизвести в новом здании романтику исторических напластований. Кровля храма осуществляется не по закомарам, повторяя форму сводов, а на четыре ската. Барабан его единственной главы как бы утопает в кровле. Создается силуэт, напоминающий церковь Спаса Нередицы до реставрации П. П. Покрышкиным или Софии Новгородской до реставрации В. В. Сусловым. Шлемовидное покрытие единственного купола рисуется по образцу центральной главы Софии Новгородской, относящейся не к первоначальному его виду, а к XV в., в то время как круглая башня лестницы, следы закомар на фасадах и другие детали говорят о повторении приемов новгородского строительства XI–XII вв.

Живописное убранство храма также не соответствует приемам стенописи XI–XII вв. Щусев смело компонует мозаичное убранство порталов и внутреннюю роспись, оперируя источниками, относящимися к различным историческим эпохам русского искусства. Он по-своему прав, так как теперь не осталось ни одного древнего памятника, сохранившегося без следов прожитых им столетий.

Сооружение, существующее долгие века, претерпевает серьезные изменения в своем облике. Но для Щусева ценна не нетленная красота прошлого, а художественные образы сооружений-„старцев“, в которых отразились прошумевшие над их главами века. Его увлекла задача придать архитектуре современного сооружения видимость образа, отразившего деятельность целой плеяды зодчих.

В смелости композиционных приемов, в оригинальности мозаичного убранства фасадов, в центричности и уравновешенности композиции при живописной компоновке ее элементов сказалось зрелое мастерство архитектора.

Превосходно избрано место, которое занял новый собор. От главного входа в монастырь к Великой Успенской церкви ведет широкая каштановая аллея. Не вступая в спор с этой основной магистралью, справа поднимается широкая лестница, завершающаяся свободной площадкой перед новым собором. Это позволяет оценить его значительность и красоту»[76].

Щусеву не только удалось вписать новый собор в ансамбль, но и упрочить славу лавры как райского места, а побывавший здесь в 1914 году Николай II сказал: «Да это же украинская Швейцария!»

Мог быть доволен и главный заказчик — владыка Антоний, ведь его основная идея — создание истинно православного собора в русском стиле в противовес уже имеющемуся в лавре Успенскому собору, выражающему католическое влияние и униатство и выстроенному в стиле барокко, была с успехом воплощена. А Щусев принимал поздравления, и пускай Почаевская обитель (четвертая лавра в России) была расположена далеко от Петербурга и чтобы увидеть ее, надо было проделать немалый путь, новое произведение снискало его автору заслуженную славу. Оглядываясь на трудные послеакадемические годы, сложно было поверить, что еще всего десять лет назад Алексей Викторович надеялся получить хоть какой-то заказ. Теперь это был зрелый мастер, достигший совершенства.

А пути владыки Антония и архитектора Щусева впоследствии разошлись, причем, кардинально. В 1917 году митрополит Антоний набрал на выборах патриарха наибольшее число голосов, но по жребию предстоятелем Русской православной церкви стал Тихон, однако начавшаяся Гражданская война расставила свои акценты в его дальнейшей карьере. В итоге он оказался на Западе и до своей смерти в 1936 году возглавлял Русскую православную церковь за границей.

Создание «Марфы»: заказ от великой княгини

Перешагнув свое 35-летие, Щусев наконец-то добился того, чего желал. Обилие заказов позволило достичь главного — свободы творчества. Уже не он ходил по заказчикам, а к нему стояли в очередь. 1908 год стал для Щусева этапным. В ноябре его избрали действительным членом совета Академии художеств, руководившего творческой жизнью академии. Это было весьма почетно, поскольку совет состоял из шестидесяти пожизненных членов, выдающихся деятелей российского искусства. Заняв освободившееся место авторитетного реставратора Николая Владимировича Султанова, Щусев в совете академии посвятил себя проблемам охраны и реставрации памятников архитектуры.

Одновременно он работал над исполнением сразу нескольких крупных заказов, среди которых были храм Сергия Радонежского на Куликовом поле, Троицкий собор Почаевской лавры, Васильевский собор в Овруче и женская община при нем, храм Великомученицы Варвары в Михайловском Златоверхом монастыре в Киеве, церковь в Натальевке, а еще проекты иконостаса, интерьера, колоколов и ограды Троицкого собора в Сумах и росписи интерьера собора Ново-Афонского монастыря. А сколько еще предстояло впереди…

У Щусева было уже трое детей — два сына, Петр и Михаил, и дочь Лидия. Старший сын хорошо рисовал, а одна из его работ даже была показана на выставке «Нового общества художников» и снискала успех, как когда-то рисунки кишиневского гимназиста Алеши Щусева.

Неудивительно, что большой объем работы негативно отразился на здоровье зодчего, осенью 1908 года заболевшего воспалением легких. На лечение он отправился в Италию, на уже знакомую ему Сицилию, где когда-то они с женой путешествовали. Здесь здоровье под влиянием благотворного средиземноморского климата пошло на поправку. Но даже вдали от родины его не оставляли мысли о творчестве. Он опять «заболел», но по-другому — новым проектом. В конце 1908 года Щусев приступил к одной из самых главных работ своей жизни — проектированию Марфо-Мариинской обители в Москве.

Сторонясь политики, Щусев тем не менее работал не в безвоздушном пространстве. Важнейшие события, происходившие в стране, косвенно вовлекали его в свой водоворот.

В феврале 1905 года в Кремле в результате покушения погиб великий князь Сергей Александрович. К тому времени он уже как месяц перестал быть генерал-губернатором Первопрестольной, исполняя лишь обязанности командующего Московским военным округом. Это очень важное обстоятельство — убили не московского градоначальника, а одну из ключевых фигур Императорского дома Романовых, имевших огромное влияние на своего племянника Николая II.

К смерти великого князя приговорили наиболее радикальные представители российской оппозиции в отместку за Кровавое воскресенье 9 января 1905 года, когда мирная манифестация была расстреляна войсками петербургского гарнизона.

Вскоре после взрыва на Сенатскую площадь приехала супруга князя, великая княгиня Елизавета Федоровна, «встав на колени, она стала рыться в куче останков убитого князя, ощупывала руки, проводила по плечам, отыскивая голову»[77].

Собравшиеся на месте взрыва случайные прохожие пытались взять на память, кто кусок шинели убитого, а некоторые — даже часть останков.

В Санкт-Петербург, где в соборе Петропавловской крепости последние сто лет хоронили Романовых, великого князя не повезли. Отпевали его 10 февраля 1905 года в Алексеевской церкви Чудова монастыря, служивший панихиду митрополит Владимир назвал покойного мучеником (мог ли он предполагать, что это лишь начало мученичества Романовых!). Николай II на прощание также не приехал.

Похоронили Сергея Александровича тут же — в храме-усыпальнице. И это очень символично — в Чудовом монастыре когда-то жил Гришка Отрепьев, а в 1612 году здесь умер в заточении священномученик Гермоген, патриарх и активный сторонник воцарения Романовых на российском престоле. Монастырь снесли большевики в 1930 году, уничтожив и храм-усыпальницу. Останки великого князя были найдены лишь в 1995 году при археологических раскопках в Кремле, оттуда они и были перенесены в Новоспасский монастырь.

На месте гибели великого князя в апреле 1908 года установили Памятный крест (автор В. М. Васнецов). А через десять лет крест был снесен по указанию Ленина и при его непосредственном участии. Воссозданный Памятный крест был вновь открыт в Московском Кремле{9}.

Смерть великого князя послужила жутким предзнаменованием такого близкого и скорого финала царствования Романовых. Ведь и жизнь-то его кончилась не в Санкт-Петербурге, а там, где за 300 лет до этого было положено начало высшей власти Романовых, в нескольких метрах от Успенского собора.