Помоги проекту - поделись книгой:
Нэнси Хьюстон
Дерево забвения
Nancy Huston
Arbre de l’oubli
Copyright © 2021 by Nancy Huston
© ИД «Текст», издание на русском языке, 2022
Сесиль Рейналь.
И памяти ЖРС
…гибриды, замешанные из глины и духа…
Речь идет уже не о том, чтобы говорить, хозяин. Речь идет уже о том, чтобы голосить.
Этот роман настолько же многоплановый и многообразный, насколько сильный и бескомпромиссный; в нем остается мало места для любви, нежности и сострадания.
В этом кровавом огненном мире, где избежать собственного прошлого, кажется, невозможно, еще не настал час для прощения.
Уагадугу, 2016
Вы с Эрве вылетаете из аэропорта Ньюарка 12 января. Пересадка в Брюсселе, и ты покупаешь маленький черный блокнот, Шейна, и вписываешь туда слово БУРКИНА-ФАСО большими буквами. Все записи будут большими буквами, это крики, которые рвутся теперь из тебя.
Прибыв в Уага на следующее утро, вы снимаете номер в «Каване», скромном отеле, уже знакомом Эрве, чуть в стороне от центра города. Распаковав багаж, вы срываете с себя всю одежду, принимаете душ, нежно любите друг друга, снова встаете под душ, одеваетесь в чистое.
Эрве был прав: Африка — жесткий удар. Как только вы выходите пройтись по кварталу, все твои пять чувств переполняются новыми впечатлениями. Суровая сухая жара. Толпы на улицах. Сидящие на корточках мужчины у магазинов. Женщины с детьми на спинах и невероятными грузами на головах. Мальчишки гоняют на скутерах, которые трещат, выпуская клубы черного дыма. Дерутся малыши в красной пыли. Ни одной законченной постройки. На тротуарах громоздятся фрукты и овощи, мусор и шины, батареи и старое тряпье. Эрве объясняет тебе, что вездесущая вонь — от европейского пластика, который горит на открытом воздухе по окраинам города двадцать четыре часа в сутки. Гвалт, сумятица, трудно пройти. Но еще — улыбки людей. И музыка: негромкий ритм балафона[1] и барабана, слабый или исступленный, близкий или далекий, парит в воздухе ежеминутно, доносясь неведомо откуда.
Через день по приезде твое тело не выдерживает: мигрень и диарея, усталость и новые ощущения, ты не можешь встать с постели. Эрве гладит твои волосы, целует тебя в лоб, включает кондиционер, сообщает портье, что его жена проведет несколько часов в номере одна и надо предупредить ее, если вдруг восстановится подключение к Интернету, — и уходит на рабочее совещание.
В полдень ты съедаешь чашку риса в ресторане отеля, возвращаешься в номер и снова ложишься.
Когда ты просыпаешься, день идет на убыль, должно быть, уже больше шести часов. Близ тропиков сумерки наступают внезапно. Ты пересекаешь крошечный номер, встаешь у окна и смотришь на улицу внизу. В США, думаешь ты, мало кто способен представить себе такую бедность. Нет, действительно, у каждой семьи нет стиралки и сушки, телевизора, и холодильника, и посудомойки, и электрической плиты, и морозилки, и микроволновой печи, и машины, и компьютера, и и и и и и и и и…
Эрве звонит тебе на телефон отеля:
— Тебе лучше, Шейна, любимая?
(Ты просто обожаешь его плохое произношение твоего имени, в его устах оно звучит как
— Да, получше.
— Я встретил старых друзей. Мы в кафе «Капучино» в центре города. Ты достаточно хорошо себя чувствуешь, чтобы присоединиться к нам?
— Это стремно.
— Попроси на ресепшене вызвать тебе такси.
Ты размышляешь, принимаешь решение:
— Послушай, я думаю, мне лучше еще отдохнуть сегодня. Развлекайся, я спокойно тебя подожду. Тогда завтра я буду в форме.
— Я люблю тебя, Шейна, — говорит Эрве.
СВЕТ ВОЗВРАЩАЕТСЯ, ТИХОНЬКО, СЛАБЕНЬКО, ОН ЖЕЛТО-ВОСКОВОГО, МЕРТВЕННОГО ЦВЕТА. СЦЕНА ПРЕВРАЩЕНА В ЛАБИРИНТ С ВЫСОКИМИ СТЕНАМИ ИЗ СЕРОГО ГРАНИТА, ОНИ БЕГУТ НА КОРОТКИЕ РАССТОЯНИЯ, ПОВОРАЧИВАЮТ БЕЗ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ И РЕЗКО ОБРЫВАЮТСЯ. ДЕТИ ВСЕХ ВОЗРАСТОВ — МЛАДЕНЦЫ, МАЛОЛЕТКИ, ПОДРОСТКИ — ШАРЯТ ОЩУПЬЮ ВПОТЬМАХ. ОДНИ СТОЯТ, ВЫТЯНУВ ПЕРЕД СОБОЙ РУКИ, ДРУГИЕ ПОЛЗАЮТ НА ЧЕТВЕРЕНЬКАХ. ВСЕ ТО И ДЕЛО УДАРЯЮТСЯ О СТЕНЫ. МЛАДЕНЦЫ НЕ КРИЧАТ, БОЛЬШИЕ НЕ ПЛАЧУТ И НЕ ХНЫЧУТ. В ПОЛНОЙ ТИШИНЕ ОНИ ОЩУПЬЮ ИЩУТ СВОИХ МАТЕРЕЙ. КОГДА ОНИ НАТЫКАЮТСЯ НА СТЕНЫ, ИМ БОЛЬНО, И ПУБЛИКА ЧУВСТВУЕТ БОЛЬ — БАМ НОСОМ, БАЦ ЛБОМ, — НО НИКТО НЕ ПЛАЧЕТ. ПОПЫТКА ОБЛОМ ПОПЫТКА ОБЛОМ СНОВА ПОПЫТКА И СНОВА ОБЛОМ. ОНИ (…)
Бронкс, 1945
В этой комнате, где погашены все лампы, в комнате, в сердце квартала Морриса Хейтса на западе Бронкса, стоит кровать, на кровати подушка, а на подушке хорошенькая головка с темными кудряшками, головка пятилетнего мальчика. Он спал, Джоэль, он мирно спал, и чей-то стон вырвал его из сна.
Он садится в постели, испуганный, не зная толком, где он, и тотчас замирает, потому что стон раздается снова. И снова. И снова. Это так страшно. Стонет его мать, Дженка. Жуткий звук вырывается из ее горла горькими потоками, нескончаемыми, как рвота. За ним Джоэль слышит и голос отца. Павел то умоляет Дженку успокоиться, то его собственный басовитый рык перекрывает душераздирающие стоны жены.
Джоэль чувствует, как трепещет в груди сердце, как ускоряется его биение.
На другом конце комнаты его брат Джереми тоже нехотя выбрался из сна, спустил с кровати ноги, сидит, опустив голову, и чешет макушку. Всю жизнь, когда маленькому Джоэлю страшно, он кидается к родителям, но сейчас этот рефлекс блокирован волнами родительской паники, проникающей сквозь стены. Он бросается через комнату, он хочет успокоиться, прикоснувшись к знакомому телу. Джереми привлекает его в свою постель и прижимает к себе. За стеной продолжаются стоны. Два хрупких напряженных тельца долго лежат, прижавшись друг к другу, восьмилетний Джереми и пятилетний Джоэль, в пижамках в синюю полоску, совершенно одинаковых, если не считать размера.
— Что не так? — тихонько пищит Джоэль. — Джереми, что происходит?
— Я слышал, как звонил телефон, — говорит Джереми серьезно, будто это и есть ответ.
Стоны матери переходят в рыдания и мало-помалу стихают. Переплетясь руками и ногами, два мальчика долго не могут уснуть.
Будильник вырывает их из сна в семь часов, как и каждое утро, но они быстро понимают, что больше ничего не будет как раньше. Павел, уже одетый, чтобы идти на работу, суетится в кухне, готовит завтрак. Никогда он этого не делал. Не знает, где что лежит. Обжигается о кофеварку.
— Где мама? — спрашивает Джереми.
— О! Она неважно себя чувствует сегодня утром, пусть полежит в постели. Вы ведь уже большие, соберетесь сами, правда?
Джоэль видит вихор, торчащий на макушке отца. Будь здесь Дженка, она бы пригладила его или, по крайней мере, сделала бы замечание… но он не смеет. Внезапно кухня наполняется запахом горелого тоста, и Павел кидается к тостеру.;
— Я их поскребу, съесть еще можно, — бормочет он, доставая почерневшие ломтики хлеба.
Но когда он начинает скрести их ножом, ломтики рассыпаются.
— У мамы никогда не подгорают тосты, — говорит Джереми.
— Мама никогда не
— Она не то чтобы больна, — говорит Павел и, выбросив черные крошки в мусорное ведро, достает из шкафчика коробку корнфлекса. — Она просто взволнованна.
— Чем взволнованна? — спрашивает Джереми.
— Вы не беспокойтесь. Это взрослые дела. Не беспокойтесь.
Джоэль ест корнфлекс и смотрит на отца. Вихор придает ему комичный вид: он немного похож на Арчи, персонажа комиксов. Теперь, когда он об этом подумал, у Павла, оказывается, и глаза вытаращены как у Арчи. Все так странно этим утром. Все его пугает. Прошло уже много месяцев, как умер Гитлер и кончилась война, что же могло случиться такого ужасного? Что?
— Может быть, мама и вправду больна, — говорит он Джереми шепотом, когда они возвращаются в свою комнату.
— Да нет же, дурень, это из-за лагерей. Им, наверно, позвонили из… Праги.
— Я думал, война кончилась.
— Пусть она кончилась, это не значит, что мы будем получать только хорошие новости до скончания века. Ты совсем глупый, да?
До конца жизни Холокост будет ассоциироваться у Джоэля со сгоревшими тостами и непослушными вихрами.
В следующие ночи стоны продолжаются, и утра наступают без Дженки. Мальчики мало-помалу понимают, что все сестры их матери были перевезены из Терезина в лагеря смерти в Польше, ее мать тоже, два брата Павла тоже, — и никто из них не вернулся.
В другие дни приходят и хорошие новости. Они узнают, что один обожаемый кузен выжил. Что одной тетушке повезло добраться до квартала Маре в Париже, где ее спрятали добрые христиане. Потом речь заходит о процессе, где-то там.
Однажды, когда Павел читает «Таймс» в гостиной перед обедом, газета выскальзывает у него из рук и падает на пол.
— Внутренняя страница, — говорит он жене. — Страница шестнадцать. Страница шестнадцать. Ты можешь поверить такому…
Маленький Джоэль смотрит, как его мать идет через комнату, подбирает газету и открывает ее. На его глазах ее лицо теряет все краски. «Нет, мама, — думает он. — Нет, мама, прошу тебя, не кричи». Дженка садится на диван рядом с Павлом. Какова бы ни была новость на странице 16, двое взрослых, кажется, находят ее невероятной, и в то же время они как будто всегда ее знали. Дженка встает… и тотчас снова садится. Джоэль писает в штанишки.
Весь запад Бронкса так же волнуется, как и семья Рабенштейн. Это видно по тому, как люди вполголоса переговариваются на рынке. По вздохам женщин, нагруженных неподъемными сумками с мясом и овощами, когда они тяжело опускаются на крыльцо, чтобы передохнуть. По повадке мужчин, которые, в черных кипах, или в коричневых бархатных кепках, или в серых фетровых шляпах-борсалино, стоя или сидя компаниями в парках, с сигаретой или сигарой в зубах, опираются на трости и смотрят в пустоту.
Дома все хуже и хуже. Однажды ночью Дженка бросается на стены спальни, в другую ночь клоками рвет на себе волосы. Маленький Джоэль в ужасе. Как сделать, чтобы мама стала прежней, чтобы она ласкала его и радостно смеялась его сообразительности? Она уже не совсем здесь. Ее тело в Бронксе, но ее душа в Чехословакии, в месте под названием Терезин. Джоэль мало что понимает: все, что он может, это играть со своими плюшевыми игрушками и пытаться усовершенствоваться в шахматах. Вот уже несколько месяцев, как Джереми вбил себе в голову научить его играть в шахматы, но Джоэлю это еще трудно, и Джереми всегда обыгрывает его. Обыграй он старшего брата в шахматы хоть один раз, может быть, Дженка снова гордилась бы им, но Джереми ведет счет на листке плотной бумаги, который он приколол кнопками к дверце стенного шкафа, и пока у Джереми 86, у Джоэля 0.
Еще кое-что изменилось после ночи стонов: Павел записал обоих мальчиков в еврейский институт на авеню Марион. До сих пор они с Дженкой были светскими евреями и жили по принципу
Для Джоэля это означает приблизительно следующее: учиться делать
В десять лет ему наконец удается обыграть Джереми в шахматы. С этого дня между братьями начинается открытая война.
Нашуа, 1955–1960
Лили-Роуз появилась на свет в Нью-Гэмпшире. Ее отец Дэвид Даррингтон, методист британского происхождения, работает агентом по недвижимости и искусно сочетает черты молодого махинатора с чертами ростовщика. Ее мать Эйлин, с ирландскими и немецкими корнями, хотя и пресвитерианского воспитания, была слегка беременна, когда они обвенчались в Первой конгрегационной церкви Нашуа, Единой церкви Христа. Их дочь окрестили в этом же приходе, и там же она все свое детство будет ходить в воскресную школу.
— Вы хотите знать, удовлетворяю ли я потребности моей жены? — любит повторять Дэвид Даррингтон шутливым тоном. — В полной мере! И одна из ее потребностей — работать!
На самом деле это не шутка, он говорит серьезно. Едва оправившись после родов, Эйлин возобновила свою профессиональную деятельность — она рисует цветы на поздравительных открытках. И оттого ли, что вдыхаемые в мастерской вещества разрушили ее яичники, или по другой причине, второй беременности не будет.
Хрупкая и бледная, с рыжевато-золотистыми волосами, маленькая Лили-Роуз так хороша, что Эйлин не может устоять перед искушением поиграть с ней как с куклой. Она связывает ее волосики в конский хвостик, или заплетает в косички и скрепляет заколками, или повязывает разноцветные банты; зимой она вяжет ей розовые и лиловые свитера, а летом шьет платьица из цветастого хлопка; она ругается, когда та пачкает или рвет одежду, потому что все стоит денег, а деньги — это такая вещь, к которой надо относиться очень бережно.
— Как душа? — задается вопросом Лили-Роуз к шести годам. Можно ли и душу свою положить в банк, чтобы потом инвестировать ее и получать проценты?
Так или иначе, большинство разговоров ее родителей — о деньгах.
Отец Дэвида Даррингтона, которого тоже зовут Дэвид Даррингтон, — нелюдимый и пьющий отшельник с кислым дыханием; он живет в бревенчатой хижине на юге Вермонта со своей бедной женой Роуз и двадцатью собаками, целыми днями пьет виски и стреляет косуль. Дэвид-сын одержим идеей доказать Дэвиду-отцу, что, не в пример ему, его жизнь в финансовом плане удалась, и вот доказательство этого успеха: в тридцать лет он уже владелец дома.
Дом этот расположен в двадцати минутах езды от Нашуа, на шоссе 101А, так что, можно сказать, некому восхищаться его идеальной отделкой, тщательно прибранными балконами и галереями, сверкающими чистотой окнами и красивой, посыпанной гравием аллеей, ведущей к гаражу, в который можно поставить одновременно «фольксваген жук» Эйлин и «форд тендерберд» Дэвида. Если не считать рабочих, которые приходят каждую осень чистить газон и аллею от листьев с помощью оглушительного аспиратора, только насекомые, пауки, мыши и птицы способны оценить показное совершенство дома во всем, от коврового покрытия в комнате, именуемой семейной, в полуподвале, до безупречной кровли.
Лили-Роуз ненавидит свое имя, которое ее родители придумали, соединив имена своих матерей. Ей также не нравится быть единственным ребенком, и она клянется, что, если когда-нибудь заведет детей, их будет у нее целый выводок.
Живут они, скорее, в лесу, чем в городе, и Лили-Роуз ребенок не только единственный, но и одинокий. Эйлин завозила ее в ясли утром перед работой и забирала вечером. В начальную школу она ездит школьным автобусом; так что другие дети не могут пригласить ее к себе на день рождения среди недели или провести вечер в пижамках у телевизора в субботу. Одна в своей комнате на втором этаже или в саду за домом, она поет, чтобы составить себе компанию.
Ей так нравится, как слоги и строфы встают на свои места, создавая порядок в ее мозгу.
Лили-Роуз держится за музыку.
Манхэттен, 1994
В начале учебного года, Шейна, когда тебе еще нет двух с половиной лет, родители записывают тебя в школу Святой Хильды и Святого Хуго на Западной Сто четырнадцатой улице.
Лили-Роуз уже работает в штате Сити-колледжа и обычно торчит в Гарлеме с восьми до восемнадцати часов; так что отводит тебя в школу Джоэль. Вы всегда идете пешком (кроме худших зимних дней, когда от угла Амстердам-авеню ледяной ветер бьет вам в лицо, едва ли не опрокидывает, в таком случае вы берете такси). О, эти прогулки с папой, Шейна! Эти прогулки с папой! Ты идешь всегда слева от него, потому что Джоэль стал туговат на правое ухо. Твоя маленькая ладошка притулилась в волосатой отцовской ручище (с золотым обручальным кольцом на безымянном пальце, которое ты любишь гладить), ты в полной безопасности и на седьмом небе, Джоэль — отец с головы до пят. Его цель — каждую минуту твоей жизни давать тебе случай учиться.
Ты смотришь во все глаза, слушаешь во все уши и быстро понимаешь смысл слов
Вы идете и болтаете. Ты засыпаешь отца вопросами, и он всегда знает ответы. Когда он смеется твоим шуткам, тебе кажется, будто ты кусаешь ломоть поджаренного хлеба, намазанный медом и растопленным маслом. Молодые опытные няни, парни или девушки, забирают тебя, приводят домой и занимаются всем до тех пор, пока, в половине шестого, в коридоре не зазвучат шаги профессора Рабенштейна. Тогда они, улыбаясь, открывают дверь, и ты вылетаешь, точно пушечное ядро, бежишь по коридору и бросаешься папе на шею. А он поднимает тебя, кружит и прижимает к груди.
И нет другого определения у счастья.
УАГА — РОВНО ТО, ЧТО МНЕ СЕЙЧАС НУЖНО. ГОМОН, БАРДАК, СУМЯТИЦА, ВОНЬ ВЫХЛОПНЫХ ГАЗОВ ОТ ДЕШЕВЫХ МОТОЦИКЛОВ И ОТ ЕВРОПЕЙСКОГО ПЛАСТИКА, ГОРЯЩЕГО ПО ОКРАИНАМ ГОРОДА, КРУТАЯ СУХАЯ ЖАРА, КРАСНАЯ ПЫЛЬ, НЕДОСТРОЕННЫЕ ЗДАНИЯ, НА ТРОТУАРАХ ГРОМОЗДЯТСЯ ФРУКТЫ, ОВОЩИ, МУСОР, ШИНЫ, БАТАРЕИ И МЕТАЛЛОЛОМ, СМЕСЬ БОЛЕЕ ПРИЧУДЛИВАЯ, ЧЕМ В МАСТЕРСКОЙ ФРЭНСИСА БЭКОНА… И УЛЫБКИ ЛЮДЕЙ, НЕ ГОВОРЯ УЖЕ О МУЗЫКЕ, НЕЖНОМ РИТМЕ БАЛАФОНА И БАРАБАНА, КОТОРЫЙ Я ЛОВЛЮ УТРОМ-ДНЕМ-ВЕЧЕРОМ, МЕДЛЕННЫЙ ИЛИ ИССТУПЛЕННЫЙ, ДАЛЕКИЙ ИЛИ БЛИЗКИЙ, ОТКУДА БЫ ТО НИ БЫЛО, ВСЕГДА.
Бронкс, 1948–1950
Дела Павла процветают, так что Рабенштейны могут покинуть квартиру в Кингсбридж-Хейтс и перебраться в дом в Ривердейле. Хотя у каждого есть теперь своя комната, мальчики постоянно цапаются. Точнее сказать, это Джереми терроризирует младшего братишку, наступает ему на босые ноги своими сапогами, смеется над его близорукостью, плюет ему в лицо, крадет и прячет его тетради, карандаши и очки, ябедничает, когда он опаздывает в школу, развязывает его шнурки или, наоборот, связывает ботинки вместе, разбрасывает по полу его грязные трусы. Когда Дженка бьет Джоэля за эти глупости, которых он не совершал, он не смеет пожаловаться на Джереми; он знает, что Джереми, в свою очередь, отлупит его, когда они останутся одни.
Ему тягостно думать, что до конца их жизни мать будет любить и почитать старшего брата больше, чем его, но он не знает, как это изменить. Нельзя же надеяться, что Джереми убьет его, как Каин Авеля, чтобы Джейка наконец поняла, что ошибалась, считая старшего более достойным любви, чем младшего, ведь в таком случае будет поздно радоваться, что ты любимый сын…
Поделиться книгой: