Адский договор: Переиграть Петра 1 (СИ)

Слуга прыжком слетел с козлов и, выхватив, деревянную дубинку, пошел вперед, в сторону толпы. По бокам от боярина встали спешившиеся стрельцы. Таким клином, раздвигающим толпу, они и вышли к двум дерущимся.

— Стоять! Стоять, вашу мать! — грозно крикнул Воротынский, решив, прекратить готовящееся смертоубийство. Распалившиеся драчуны уже за ножами потянулись. Не дай Господь в дело их пустят. — Стенька! Вежи этих подлецов! Потом в холодной пусть посидят пару ден, чтобы впредь умнее были. Ну, собаки!

Рукоятками бердышей стрельцы быстро навели порядок. Пару раз по хребтине двинули, и все успокоилось. Стенька еще своей дубиной кое-кому для вразумления добавил. А что, ему не жалко.

— Из-за чего тут… — Воротынский огляделся по сторонам. Толпа, и не думавшая расходится, внимательно следила за ним. — Ну⁈ Или кто на дыбу захотел? — люди колыхнулись назад. Кто-то вытянул руку в сторону небольшой навеса, что стоял в пяти — шести шагах отсюда.

Вперед выскочил низенький плюгавенький мужичок с помятым картузом на грязной голове и начал низко кланятся.

— Надежа боярин, я все знаю, видел. Я все покажу, — он удивительным образом умудрялся и низко кланяться и одновременно заглядывать по-собачьи в глаза боярину. Видимо, сказывалась долгая практика. — Там все! Вона! Невиданный товар! Купчики, как яго углядели и распробовали, так и в них, словно бес вселился. Морды красные стали, лаяться пошли. А после в драку полезли.

Нахмурившись, Михаил Петрович повернулся в сторону навеса, за которым стояла какая-то странная Боярин недоуменно сдвинул брови, ни чего не понимая. Продавец, старик с раскосыми глазами, был одет в какое-то платье, напоминающее то, что носят в жарких странах. Это был длинный свободный балахон, без какого бы тони было намека на талию, пояс. На голове находилось некое подобие чалмы, особым образом свернутое длинное полотно. Руки старик непрестанно перебирали четки из крупных черных камней.

— Хм… — Воротынский подошел к самому прилавку, продолжая внимательно разглядывать старика. Много повидавший гостей из чужих стран, он никак не мог понять, откуда этот продавец прибыл в Москву. Чалма намекала на страну у Хвалынского моря, длинное платье из темной парчи — на османскую Порту. Четки из черного дерева могли прибыть только из египетского бейлика. — Чем торгуешь, гость[1]?

Старик, лицо которого казалось вырезанным из камня, молча поклонился, и поднял с прилавка широкий кусок ткани. Внизу оказались маленькие, с детский кулачок, бутылочки или даже кувшинчики из непрозрачного зеленого стекла, сверху закрытые пробками и залитые сургучом.

— Что сие? — начал терять терпение боярин, тыкая толстым пальцем в прилавок.

Опять ничего не говоря, продавец откуда-то вытащил початый бутылек и осторожно поднес к лицу Воротынского. Тот хотел было отшатнуться. Кто знает чем могли в лицо ткнуть.

— Ну-ка, ближе, — дрогнул голос боярина. Его ноздрей коснулся чудесный цветочный аромат. Казалось, он был огромном поле, заполненном самыми разными цветущими цветами. Хотелось снова и снова вдыхать этот аромат, наслаждаться им, «купаться» в нем. Он с трудом оторвался от бутылька. — Что сие за благость такая? Словно Боженька в душу почеломкал. Вся дурнота мигом прошла.

Он повел носом и поморщился. Зловонные запахи базара вновь начали возвращаться, отступив на какой-то миг.

— Откуда привез ароматные масла? — догадавшись, быстро спросил Воротынский. Конечно, это были масла, что везут с Востока. Он и сам не раз брал себе и своей супруге. Только те почему-то было по слабее запахом. Разводили, наверное, водой, собаки. Шкуру бы с них спустить. — От осман? С Персии? А-а! С Индии, вестимо, — старик, наконец, кивнул.

Воротынский наклонил вперед и глубоко вдохнул, надеясь снова почувствовать тот чудесный аромат. После оперся руками на прилавок.

— Слушай, чужеземец. Я боярин Воротынский. Вся Москва меня знает, — внушительно начал он, подбоченясь и выставив вперед живот. — Весь товар мне продашь. Не обижу. Много, очень много получишь. Все, что будет, сразу же мне вези. Слышишь меня? Все возьму.

Старик щурил узкие глаза и кивал.

Воротынский же мысленно потирал руки, понимая, что з атакой подарок к своим именинам государыня ему простит любое прегрешение. Последних же у него, как и любого другого, было немало.

-//-//-

Еще учиться толком не начал, а его уже привлекли к работе. На третий или четвертый день, как он начал в Славяно-греко-латинскую академию ходить, ему уже послушание дали, словно настоящему монаху. Оказалось, здесь порядок монастырский такой. По словам ректора академии, ученики должны и земными трудами заниматься, а не только «грызть» гранит науки.

Во время работы в монастырском хозяйстве с ним приключилась довольно занимательная история. Хотя, правильнее даже сказать, курьезная. Понадобилось ему во время уборки территории отлучиться по малой нужде. Забежал он быстро в закуток, что находился между монастырской овчарней и конюшней. Думал здесь по быстрому все свои дела сделать и вернуться к работе. Только развязал шнурок и приспустил порты, как в голову ему пришла, глупейшая, как поначалу показалось, мысль.

— С этой способностью я же готовый огнеметчик! Вот тебе и супер оружие для войны с крымчаками! Ха-ха-ха! — из стороны в стороны водил «оружием», словно уже обрушивал на врагом зажигательную смесь. — Бред какой-то! Встали напротив друг друга два войска — русское и крымско-турецкое. Тут я вперед вышел со спущенными портками и готовым «оружием» в руках. Поднес свечку и как начал… Ха-ха-ха-ха!

Парень едва не свалился с ног от напавшего на него дикого ржания. Хрипел, сопел, пытался кусать губы, но сумасшедшая картина с голозадым огнеметчиком никак не выходила из его головы. В его мыслях фигура с интересным «оружием» с немыслимой беспощадностью жгла орды крымских воинов, превращала в пепел их крепости и укрепления, уничтожала османский флот. Успел даже представить, как за его ратные подвиги ему на грудь лично государыня Софья вешает только что утвержденный орден «Ссаного енерала». На реверсе ордена располагался он во всей красе…

— Вот же, б…ь, отлучился называется по нужде. Что за бред в бошку лезет? — качал Дмитрий головой, когда немного успокоился и перестал задыхаться от ржания. У него аж скулы стало сводить. — Проблем что ли мало?

Проблем же хватало. Один сынок Воротынского чего стоил. Этот толстяк, недавнюю их стычку воспринявший неимоверным унижением для своей «боярской чести», буквально преследовал парня. Вместе со своими прихлебателями — двумя крепкими оболтусами — не давал ему прохода в школе: подстерегал у школьных келий, пытался столкнуть с одной из многочисленных лестниц, норовил напакостить во дворе. Дмитрию, не будь дураком, держался, стараясь не раздувать конфликт. Проблема с великовозрастным болваном, сынком очень важного здесь человека, могла серьезно помешать его планам.

— Мать твою! — фыркнувший парень едва успел пригнуться, когда увидел летящий в его сторону комок. Пролетело мимо и шмякнулось в стороне. Оказалось, кто-то кинул в него слегка подсохшей коровьей лепешкой. — Вот же уроды!

Возле коровника маячили три довольных рожи с палками, которыми, похоже, и кидали в него навоз. Точно. Толстяк снова подцепил здоровенную лепешку и с силой замахнулся палкой, но кусок навоза сорвался и упал на соседа. Тот тут же начал отряхивать испачканную одежду, что-то жалобно вереща.

— Отведал говнеца? — ехидно крикнул Дмитрий, сопровождая вопрос обидным жестом. — Если мало, то у коровы под хвостом еще пощупай. Чай, не откажет.

Полаялись, конечно, немного, пока не пришел надзиравший над ними монах. Схимник, весьма суровый дядька, одним своим видом все прекратил. Даже слова не сказал. Только зыркнул на них пронзительным взглядом из под седых бровей, сразу же у них мороз по коже пошел. Такого разве не послушаешь, если только от одного взгляда душа в пятки уходит.

— Все, все, — парень примирительно развел руками, показывая, что все понял. — Я уже работаю, — схватился за метлу и продолжил подметать монастырский двор.

Метла была здоровенной: ручка едва ли не два метра, прутьев огромный пучок. Такую не каждый мужик использовать сможет. Видно, был тут монах-богатырь, который под себя этот инструмент делал.

Хотя, вскоре Дмитрий приноровился мести. Нужно было не сильно загребать. Замахнулся и чуть ручкой двинул, еще замахнулся и снова двинул. Так, понемногу, дело и пошло.

Пока мел, не переставал размышлять о своем положении, которое, если честно, было немного «мутноватым». Учеба в академии, сначала показавшаяся ему трамплином для прыжка «под очи государыни», оказалась весьма нудным и совершенно бесполезным занятием. Подумать только, почти весь световой день его и еще двадцать таких же «гвариков, заставляли зубрить сначала латинские слова, затем греческие. 'Вбивали» в них знание грамматики, которая казалась «темным» лесом. Ни о каких современных педагогических технологиях, облегчающих обучение, здесь и слыхом не слыхивали. Единственным и главным инструментом, побуждающим к учебе, здесь были розги, про которые ко второму дню учебы парень уже мог написать целый трактат: какие прутья самые гибкие, как и сколько их нужно вымачивать, сколько соли кидать в раствор, как лучше стегать и многое другое.

— Не-е-ет, — чертыхался он, продолжая мести двор. Местный учебный процесс приводил его в настоящее уныние. — Это я тут буду целых четыре года стихи учить? Тонны церковных гимнов на старославянском заучивать? Зачем? На какой, значит-ца, хрен мне все это?

Реальная дичь. Прямого выхода на государыню эа все это время он так и не увидел. А часики-то неумолимо тикали! Он же ни на шаг не приблизился к своей цели.

— Может на прямую попробовать? Чего огород городить? Подойду к ректору и скажу, что я гений, что учеба эта мне ни к чему. После на экзамене такое выдам, что все ахнут. Возьмут меня под белые ручки и поведут к царице. Та же, увидев меня, скажет — «das ist fantastisch!. Komm zu mir».

Государыня, которую он никогда в глаза не видел, почему-то представилась рыхлой лебедой бабищей с огромной, просто выдающейся грудью. Она в одном тесном халатике (откуда в этом времени халатик? — спросит внимательный читатель и будет абсолютно прав), через который просвечивали все ее прелести, возлежала на диване и призывно махала рукой. Причем, делал это с такой неимоверной женственностью, что все на теле дыбом вставало. Хотелось, как, почуявшему текущую сучку, кобелю все бросить и задрав хвост бежать к царице.

— Мать вашу, мальчик-то созрел, — брякнул Дмитрий от таких фантазий в голове и почему-то покраснел, как варёный рак. — Совсем крыша едет. Царицу в пеньюаре представил. Хоть стой, хоть падай… Б…ь, как будто проблем больше нет.

Словно реагируя на эти слова, бугорок спереди на штанах еще подрос. Мужавшее тело переполняли гормоны, и оно определенно хотело… бабу. Свое коварное дело делали и воспоминания взрослого «Я» Дмитрия, которые наполняли эротические образы излишне яркими красками: звуками, ощущениями и прикосновениями.

— Как же не вовремя все это. Ой, Димон, не вовремя, — застонал он, чуть не выронив из рук метлу. С гормонами здесь и сейчас бороться было крайне сложно. К «веселым вдовам» не пойдешь. Не было на Руси официальных борделей. Да и страх нарваться на какую-нибудь срамную болезнь и сгнить заживо останавливал. Купить чью-то конкретную любовь вряд ли позволили бы финансы, которые «пока еще пели романсы». Оставалось только идти легальным путем — жениться, что «похерило» бы все его планы. — Надо скорее активизироваться с моими делами. Чую, дальше будет только хуже…

Под эти разговоры с самим собой, Дмитрий не заметил, как и выполнил послушание. Часть двора, примыкавшая к монастырской едальне или столовой, оказалась полностью подметенной.

— А теперь надо возвращаться к занятиям. Как раз колокол ударил, — положив в сарай метлу, парень направился в сторону учебных келий, куда уже бежали другие ученики. — Сейчас, кажется, география будет. Отец Гавриил за преподавателя будет. Опять, будет «пургу гнать» про твердые небеса с сидящими на облаках ангелами и адские ямы за океаном… Черт, быстрее бы все закончилось. У меня там дел немерено…

До конца занятий Дмитрий еле дотерпел. Сидел на лавке, как голой задницей на раскаленной сковородке: вертелся, чесался. Быстрее хотелось вернуться к своему маленькому бизнесу, на который он возлагал очень большие надежды.

— … Эй, нищеброд, ходи и оглядывайся, — раздавался откуда-то сбоку противный шепот сынка Воротынского. Толстяк все никак не прекращал своих попыток достать парня. — Кликну моих гайдуков и они с тебя шкуру с живого спустят. Я же сольцой буду сыпать, чтобы ты, гад, знал, перед кем кланяться нужно…

Парень даже ухом не повел. Эти угрозы уже порядком ему надоели. Толстяка он уже раскусил. Записной трус. Храбрый только тогда, когда за его спиной толпа слуг стоит с оружием.

— … Поклонись мне в ножки, тогда прощу… Сапоги поцелуешь, на коленях поползаешь… Коли же упрямиться станешь, с живого не слезу, — ни как не мог успокоиться толстяк, которого, видимо, зло брало, что на него внимания не обращают. — Оглох что ли?

В шею Дмитрию прилетел камушек, черканувший его до крови. Парень почувствовал, как кровавая струйка скользнула по шее и устремилась за воротник.

Больно. Дмитрий зашипел, прикрыв рукой шею. Едва стерпел, чтобы не вскочить с места.

— Поцарапался, нищерод, — издевательски засмеялся боярыч, когда занятия, наконец, закончились и их распустили по домам. Стоя в окружении своих прихлебателей, он кривлялся, показывая, как кидал камни. — К лекарю сходи, чтобы тебя полечили. Ха-ха-ха, — ломающимся баском его поддержали оба прихлебателя. — Ха-ха-ха. Откуда у нищеброда деньги на лекаря? Поплюй лучше туда. Ха-ха-ха! Лучше…

Уже вышедший было из учебной кельи, Дмитрий резко развернулся и, сделав два быстрых шага, смачно харкнул в толстяка. Ювелирно попал. Харкотиной прямо в глаз залепил!

— А-а-а-а! — толстяк вдруг согнулся пополам и начал дико тереть место, куда попала слюна. Верещал визгливо, по-бабьи. Рядом непонимающе топтались мордастые прихлебатели. Ничего понять не могли. Чего так орать-то? Слюна ведь, вода, считай. — А-а-а-а! Жгет! Жгет! А-а-а-а-а! Больно! А-а-а-а-а!

Свалился на деревянный пол и начал кататься по нему, не переставая визжать при этом.

У Дмитрия при этой картине тоже удивленно вытянулось лицо. Даже подумал, не переигрывает ли толстяк.

— Что это еще за херня? — недоуменно пробормотал парень, смотря, как визжит и вертится от боли тушка ученика. — Это же слюна… Хм… Вроде, слюна…

Увидев, что все внимание досталось орущему толстяку и на Дмитрия никто не смотрит, парень незаметно подошел к окну и плюнул на пол. Слюна, оказавшаяся странного оранжево-желтого цвета, коснулась потертой дубовой доски и… В этом месте дерево зашипело, словно сюда попала царская водка[2]!

— Вот же, б…ь! Да, ты, вообще, охренел, Сатана… Сначала кровь превратилась в синею незамерзайку, потом моча — в спирт, теперь вот еще слюна — в царскую водку.

В некоторой прострации Дмитрий выбрался из монастыря и пошел в сторону Китай-города, где находился его новый дом. В себя пришел в каком-то темном переулке, перекрытом в трех стороны высоченными воротами. Ни единого огонька вокруг не горело. Темно, хот глаза выколи.

— Черт, куда это я забрался… О, прохожий. Эй, земляк! Как к Яшкиной яме выйт…

Но за спиной вдруг выросла крупная фигура. Дохнуло тошнотворной смесью гнили, чеснока и пота.

Хрясть! Дмитрия так по голове врезали, что в глазах искры появились. Ноги тут же подогнулись и он мешком осел на землю.

— Этот вроде. Если кабатчику другого притащим, он с нас бошки снимет… Живой, ади пришиб? Не дай Бог пришиб…

[1] Гость — так могли называть иноземного купца, особенно из восточных стран.

[2] Царская водка — смесь концентрированных азотных и соляных кислот.

11. И что теперь?

-//-//-

Пробуждение было просто адски ужасным. Голова раскалывалась на части, которые никак не удавалось собрать во единое. Где-то в затылке одновременно и стучало, и сверлили, и скрипело, сливаясь в отвратительно болезненный звук. Ужас!

Никак не хотели открываться глаза. Залеплены что ли чем-то. Надо протереть попробовать. Опа! Руки, похоже, связаны.

— … Паля, гдядь-ко, шаволится! — откуда-то сверху до Дмитрия донёсся радостный шепелявый возглас. — А, говоришь, зашиб. Видишь, не зашиб! Гы-гы! — довольно забормотал голос.

Сразу же Дмитрия начали тормошить. Воровали с одного бока на другой. Видно, проверить хотели, живой он или нет.

— Точно, очнулся. Слышишь, Голуба? Хватит дрыхнуть. Пора подниматься. Не желаете ли винца отведать или в баньку пожаловать? — кто-то ехидничал. — Открывай зенки-то! Чичас хозяин вертаться будет. У него до тебя шибко важное дело. Гы-гы-гы! Готовься. Может душеньку прежде облегчить? Грехов-то, поди, не мало? Не мысли, толком скажи. Санька ведь не такой добрый будет…

Несмотря на хреновое самочувствие, Дмитрий пытался «прокачать» ситуацию. Выходило паршиво, конечно, но кое-что явно получалось. Становилось ясным, что участь его незавидна. Попал он не к обычным душегубам, которым все равно кого грабить. Искали именно его, что наводило на очень нехорошие мысли.

— О, вот и хозяин шкандыбает! — радостно прогудел недавний голос. Послышалось, как кто-то ходит, что-то двигает. К двери, кажется, идёт. — Готовься, Голуба! Кабатчик зело злой…

Спина у Дмитрия мигом взмокла. До него, наконец, дошло, к кому в руки он попал. Это же люди того самого кабатчика, которому он продал воду, заместо первостатейного вина. Конечно, сначала парня обманула, а уже потом он. Только разве от этого сейчас легче⁈ Не скажешь же об этом, когда тебя будут резать на кусочки! Вот же, б…ь, попал, так попал.

От ощущения неминуемо надвигающейся катастрофу, Дмитрий мигом про боль забыл. Словно волшебной палочкой махнули и вся ломота, слабость и тошнота прошла. Как огурчик стал. Башка так заработала, что «пар пошел». Вот что страх смерти делает.

— Ну? Нежто спымали? — рядом явно появился кто-то новый. Голос, жесткий с угрожающей хрипотцой, показался удивительно знакомым. Похоже, появился кабатчик собственной персоной. — Радость-то какая! Прямо Христово Воскресенье, братцы! Порадовали вы меня, очень порадовали. Я прямо возликовал, — его голос прямо сочился ненавистью. — Что же вы ему его поганые глазки не протерли от крови? Протрите, протрите! Пусть все видит, пока еще видит. А то ведь скоро и не будет их. Гы-гы-гы!

На парня кто-то опрокинул ушат с холодной водой, отчего глаза удалось открыть.

— Открыл глазки, Голуба, — прямо перед лицом парня появилась щербатая харя, с проваленным носом, видно, от какой-то срамной болезни. — Хозяин! Открыл!

С этими словами парня грубо схватили и поставили на ноги. После с такой силой зарядили в живот, что у Дмитрия дыхание перехватило. Задыхаясь он на колени свалился и застонал, открывая рот.

Коварный оказался удар. Живот просто разрывался от боли, которая никак не хотела проходить. Чувствовался у бившего опыт подлых драк.

— Посадите его на лавку, а то низко смотреть. Хочу неспеша полюбоваться на этого хитрована, что решил меня надуть. Ты, скотина, с кем решил побороться? Со мной? Слышите, робяты? — кабатчик подсел к парню ближе, поигрывая в руках ножичком-финкой. Ловко вертел. Остро наточенный клинок прямо порхал вокруг его правой руки, из стороны в стороны, из стороны в сторону. Любо-дорого смотреть. Правда, сильно пугало то, что этот ножичек того и гляди будет по назначению использоваться. — Я же Емельян Кабатчик, еще меня Живодер прозывают. Не слышал еще? Не знаешь, поди, почему…

Разминавший тем временем связанные руки, Дмитрий мотнул головой. Откуда ему было про каждую мразь этого города знать? Конечно, ничего не знал про этого урода. Да и какая разница, какую ему дали кличку⁈ Ясно же, что никто его живым отсюда не выпустит. На кусочки разрежут и закопают в лесу. А умирать, б…ь, совсем не хотелось! Не для этого он с Сатаной договор заключал.

— Что молчишь? В раннюю встречу, помниться, хорошо лаялся, пасть так разевал, что далеко слышно было. А чичас помалкиваешь, — щерился Кабатчик так, что его кривой шлам на щеке покраснел и растянулся, сделавшись еще больше. — Может пощекотать тобе ножичком?

Дмитрий все равно продолжал молчать. А, собственно, о чем было говорить? Он лихорадочно искал выход из этой западни. Мозг предлагал один вариант за другим, но тут же отвергал их. Как на грех, его секретное оружие было совершенно бесполезным. Плюнуть он не мог — в голове был страшнейший сушняк, помочиться тоже не выходило — не хотелось просто.

— Давай, сказывай. Больно мне интересно, откель ты такое знатное вино взял, что в кувшинчике было? Ну? У купцов что ли стырил? Мыкитка, пни-ка яго, чтобы голос появился

Радостно гогоча, к нему подошел щербатый бандит и от души пнул, попав по ноге. Чуть, падла, ногу не сломал. Хотя хрустнуло сильно, может и сломал.

— Надумал, сукин сын? Я ведь, падаль, чуть жизни из-за тебя не лишился. Бочку твою повез самому боярину Воротынскому. Думал, таким подарком поклониться, чтобы заручиться его милостью. Он же приказал мне плетей дать, — кабатчик поморщился, с гримасой боли потирая свой бок. Похоже, туда тоже ему «прилетело». — А ведь мог и совсем жизни лишить. Еле-еле упросил его. Много грошей обещал… Так что поиздержался я. А ты должен мне. Говори, откуда вино?

Подвинулся еще ближе. Схватил парня за волосы и потянул голову назад, обнажая его шею. Клинок финки коснулся шее и медленно заходил из стороны в сторону: туда-сюда, туда — сюда.

— Говори, иначе как хряка зарежу, — зашипел Емелька Кривой, брызгая вонючей слюной.

Все, похоже. Дмитрий замер, едва дыша. Кабатчику достаточно было одного движения, чтобы перерезать ему горло.

И тут ему на глаза попалась свечка, стоявшая на глиняной тарелочке. Обыкновенная сальная свеча, каких много: немного скособоченная, оплывшая, почти огарок. Еще час с небольшим и свеча полностью растает. Стоявшая на столе, рядышком, она и виделась ему спасением.

Сердце у парня забилось, как сумасшедшее. Нашелся выход! Он почти спасен! Нужна лишь вода, с помощью которой все вокруг зальет огнем!

— Кхе… Кхе… — прохрипел парень, с трудов выталкивая из осипшего пересохшего горла слова. — Скажу… Все скажу… Вино есть… Много хорошего вина из Испании. Батька из похода привез. Целая бочка. Ведер десять… Слышишь?

Клинок, холодивший шею, исчез. Емелька Кривой заинтересованно глядел его в глаза, правда, далеко не убирая ножик.

— Ну? — буркнул кабатчик в нетерпении.

Раскашлявшись, парень не сразу ответил.

— Воды дай… Горло пересохло. Говорить совсем не могу, — просипел Дмитрий, кивая на деревянное водой, что стояло в стороне на лавке. — Пить, говорю, дай.

Кабатчик кивнул щербатому, что стоял рядом. Тот быстро принес большую кружку воды и стал поить Дмитрия.

— Хватит. Потом еще получишь, — в раздражении буркнул Кабатчик. — Говори… Чего щеки надул?

Набравшие полные щеки воды, Дмитрий резко качнулся в бок, чтобы свеча оказалась между ним и врагом. Никто даже среагировать не успел, как он с силой выплюнул то, что у него было во рту.

Широко разлетающиеся брызги чистейшего медицинского спирта полетели в сторону свечи, достигнув которой тут же обернулись ярким огненным веером. Капельки жидкого огня попали на стол, лавку, покрытый грязной соломой пол, закопченную стену. Часть вспыхнувшего спирта облепила Кривого, от неожиданности свалившегося с лавки на спину.