Адский договор: Переиграть Петра 1 (СИ)

— Мне-то вино ни к чему. Как говорится, In vino feritas[3], — козырнул Дмитрий одной единственной латинской фразой, которую знал. О том, что вино есть дикость, им много раз напоминал на срочной службе сержант, когда они «на рогах» возвращались из увольнения.

Игумен, только что взявший в руку кувшин, удивленно вскинул голову. Явно не ожидал в этой глуши услышать латинскую речь от какого-то неотесанного юнца. Вновь принялся его пристально рассматривать. Только теперь в его взгляде появилось, что похожее на живой интерес.

— Язык знаешь? — спросил монах, внимательно следя за выражением лица парня.

— Нет, — с сожалением в голосе ответил Дмитрий, разводя руками. — Батюшка просто часто повторял. Услышал у кого-то в сотне. Бывало примет чарку и начнет это повторять. Я ведь поначалу думал, лается он так. Оказалось, предупреждал меня о вреде пьянства.

Игумен качнул головой, то ли соглашаясь с этим, то ли думая о чем-то своем.

— А что еще знаешь, отрок? — вдруг спросил игумен, отдавая кувшин старому монаху.

Услышав этот вопрос, парень едва не заорал от радости. Это же был тот самый шанс, которого он ждал! Игумен-то заинтересовался им. Осталось лишь не разочаровать его и заинтересовать чем-то особенным. Неужели не получится⁈

— Знаю, батюшка. Считаю очень хорошо. Не встречал еще, кто лучше меня считает, — для начала «закинул удочку» Дмитрий, приосанившись. Мол, я лучший, а если не веришь, проверь. Игумен, естественно, «заглотнул наживку».

— Хм, — ответил игумен. — Сочти тогда, отрок, вот что… — от недоверчивого тона, парень напрягся, ожидая, что сейчас последует. — В семи домах обитает по семь кошаков-мышеловов, каждый из коих съедает по семь мышей. Сколь мышей съедают кошаки?

Загадку парень сразу же узнал. В своё время слышал десятки ее вариацией, где еще были съеденные мышами колоски, зернышки в этих колосках. Словом, ничего здесь сложного не было. Главное, быстро и без ошибок в уме совершить все эти вычисления.

— Значит… В семи домах обитает сорок девять кошаков. Разорение просто для хозяев, — вслух проговаривал он решение, чтобы не окончательно не шокировать игумена своими способностями. Пусть видит, как он вычисляет. — Кошаки, получается, съедают всего… 343 мыши. Все!

У игумена ни один мускул на лице не дрогнул. Хотя чувствовалось, что сильно удивлен такой скорости счета. Насколько помнил Дмитрий из какой-то передачи, счет сейчас был мало развит. Считали долго, трудно, с большими промежуточными вычислениями. Для решения небольшой задачки могли пол книжки исписать. Техники, облегчающие подсчет, были неизвестны от слова «совсем».

Постояв несколько мгновений, игумен кивнул. Видимо, приглашал за собой следовать. Не говоря ни слова, развернулся и пошел в сторону приземистого здания.

Проследовав за ним, Дмитрий оказался в просторном помещении с полками, заставленными книгами в толстенных переплетах. Некоторые из книг, на которые упал его взгляд, было сложно руками обхватить, настолько крупные они были.

С первых минут, как оказался здесь, даже «потерялся немного». Ведь в свое время он пытался продажей антиквариата заниматься и примерно представлял себе стоимость средневековых книг. Стоимость того, что находилось на полках, даже подсчитать было сложно. Только на первый взгляд сумма набирала шесть нулей, а может даже и все семь.

Забыв для чего он сюда пришел, парень подошел к полках и начал перебирать корешки книг. Некоторые вытаскивал, любовался кожаным переплетом, инкрустированным малахитовыми камнями, жемчугом, серебряными символами. Кое-какие книги даже открывал, испытывая самое настоящее благоговение перед содержимым. Это было безумное по силе ощущение, с легкостью выбившее его из колеи.

Его о чем-то спрашивали, он что-то отвечал. Некоторые вопросы пропускал мимо ушей, задумавшись над очередной книгой.

— … Говоришь, земля круглая, значит. Уж не ляха Коперника ли читал? — допытывался у него Дионисий. — Или Галилео Галилея?

На этом прозвучавшем имени, известном едва ли не каждому школьнику, Дмитрий «очнулся». Словно какой-то тревожный звоночек сработал. Откуда было простому игумены знать о трудах Коперника или Галилео Галилея? Местные монахи не отличались особой образованностью. Разбирали немного по-гречески, да и ладно. Большая часть, вообще, плохо ориентировалась в библейских событиях. Игумен Дионисий же сильно выбивался из этого ряда, что не могло не настораживать.

Едва не прикусивший свой длинный язык, Дмитрий начал мучительно вспоминать, что он успел рассказать. Вспоминались какие-то крохи, хотя их разговор длился явно немало. Игумен, похоже, имел очень большой опыт в такого рода беседах-допросах, когда мягко, ненавязчиво у человека выпытывается информация.

Парень думал и одновременно мысленно молился, чтобы от волнения снова кровь из носа не пошла. Не дай Бог, при этом его способность сработает. Поэтому Дмитрий даже бочком встал, скособочившись, чтобы можно было сразу же лицо отвернуть.

— Весьма великие познание, отрок. Я признаться даже свое учение в семинарии Афона вспомнил, — с удивление в голосе говорил Дионисий, выжидательно посматривая на своего гостя. — Очень любопытно, откуда сие взялось….

И тут Дмитрия осенило. Что он «сиськи мнет»? Все же просто, как «пять копеек»! Он же провернул нечто такое с вином, сказав, что это батя с войны привез. Здесь же тоже самое.

— Дык это… Батюшка все мне рассказывал, как с государевых походов возвращался: про далекие страны с латинянами и греками, про чудные города, про разные военные механизмы, — начал выдавать он свою версию, согласно которой его отец, Алексей Кобылин, обычный дворянин, научил его быстрому счету, рассказал о гелиоцентрической теории, о македонской фаланге, о военных метательных машинах и еще о сотне других необычных вещей. А что было теперь терять⁈ Надо все на батю валить! Ему теперь все равно. Пусть будет крайним. — Я же поначалу думал, что он мне разные сказки рассказывает. Смеялся, что весело. Батюшка тогда всегда злиться изволил начинать.

Пока игумен это все осмысливал и ходи за травяным отваром, Дмитрий продолжал укреплять эту версию событий все новыми и новым «фактами».

— … Батюшка, даже меня книжки мне из похода привозил с красивыми картинками. Вот такенной ширины, — парень раздвинул руки в стороны, показывая, какой примерно была книга. — Сказал, что у какого-то латинянин в бою взял. Красивая была, страсть. Много-много там было картинок. Только пришлось, когда голодать начали, продать эту книгу, — загоревшийся было в глазах игумена огонек интереса, тут же погас. — Еще на базаре я слышал…

Пришлось, еще выдумать какого-то странника, что встретился ему на рынке и рассказал про разные необычные исторические факты. А почему бы и нет? Как говорится, не веришь, проверь, докажи! Иди, ищи этого странника на просторах матушки-России.

Пока Дмитрий пытался придумать еще что-то для оправдания своего многознания, игумен Дионисий думал совершенно о другом. Священник увидел Дмитрии свой шанс вырваться из этого захолустья. Представитель старинного греческого рода, прибывший когда-то в Москву по приглашению самого патриарха Филарета, сегодня прозябал в этом маленьком монастыре. Доходов здесь мало, паства жадная и необразованная, перспектив никаких. Он же жаждал иного — нового сана, высоких разговоров, признания своей учености и т. д. Все это можно было получить только в Москве, где по слухам царевна Софья очень благоволила к образованным священнослужителям. Здесь-то и мог помочь этот новик…

— Вот что хочу тебе сказать отрок, — торжественно начал игумен, придав своей лицу важное выражение. Руки касались креста, правая нога чуть выдвинута вперед. — Твоя ученость поразила меня. Думаю, что не место тебе здесь. Такой талант нужен там, в Москве, чтобы приносить пользу Отечеству.

Чуть убавив пафоса в голосе и сменив позу на менее величественную, Дионисий продолжил уже по-деловому:

— В Москве год как уже открыта Славяно-греко-латинская академия. Сама матушка-государыня покровительствует ей. Желает, чтобы самые разумные отроки со всей Руси там учились, еще больше набирались учености, — до Дмитрия начинало доходить, к чему вел свою речь игумен. — Я напишу письмо ректору академии. Он мой давний знакомец. Все там подробно распишу, что и как. Приедешь, передашь письмо, а после не зевай… Как устроишься там, в силу войдешь, не забудешь чай о скромном игумене Дионисии?

Вот тебе и скромный игумен! Дмитрий в восхищении покачал головой. Силен, чертяка! А что тут думать? Естественно, «надо брать»! Дружба с таким человеком много стоит.

— Коли поможешь, батюшка Дионисий, вечно буду Богу за твое здоровье молить. Все стану рассказывать о твоей милости и доброте. И сам желаю учиться, больше разного интересного узнавать, — совершенно искренне говорил парень. Ведь, это в полной мере соответствовало его планам. Правда, оставалась одна загвоздка, которая прозывалась Федором Скуратовым. — Только батюшка Дионисий за матушку свою переживаю. Одна она здесь остается, а соседушка наш, Федор Скуратов, на наши земли зарится. Уже несколько раз извести грозился. Лаялся сильно и срамно. Обещал, убивцев подослать к матушке.

От душа Дмитрий вылил грязи на помещика. Вскользь даже упоминул про старых богов, которым Скуратов кладет втихаря тризны. И судя по загоревшим глазам игумена, его удар достиг цели. Помещику явно придется несладко.

Его же ждет Славяно-греко-латинская академия, школа и средневековый университет в одном флаконе, где обучались знатнейшие отпрыски России.

[1] Руда — кровь.

[2] На копье взять — взять добычу в бою

[3] In vino feritas — в вине дикость

8. Я москвичЪ

Отправиться покорять столицу уже и в это время оказалось довольно непростым делом. Едва об этом услышала Екатерина Кобылина, мама Дмитрия, закатила такой скандал, что стены их хибары заходили ходуном. Заламывая руки, она стенала «горючими» слезами. Мол, что там забыла ее кровиночка? Пропадет ведь ее маленький сынулька в чужом городе, сгинет «за просто так», погибнет от козней злых людей. Лучше бы здесь оставался с матерью: жил бы себе спокойно, добра наживал.

Дмитрий же в этот момент стоял рядом и удивлялся. Где она интересно тут маленького детинушку видела? А спокойствие? Рядом Скуратов, как волк, рыщет. Он не то что добро, жизнь отнимет.

— Не беспокойся, матушка. Все будет хорошо. Никуда я в Москве не скину. За мной будет сам Феофан Прокопович приглядывать. Большой человек, глава Славяно-греко-латинской академии! — успокаивая маму, Дмитрий внушительно поднял палец вверх. Ещё из-за пазухи свёрнутый пергамент достал и потряс им в воздухе. — Вот! Письмо у меня к нему от игумена Дионисия. Просит присмотреть за сироткой, помочь, чем можно.

Кобылина тут же примолкла. Слезы быстро платочком промокнула и на сына выжидательно уставилась. Мол, продолжай рассказывать. Игумена, ведь, она сильно уважала. Божьим человеком называла, постоянно к его ручке прикладывалась на празднике и на исповедь только к нему ходила.

— … Вот я и говорю, матушка, что все будет хорошо. А тут поминок тебе небольшой от отца Дионисия, — с этими словами Дмитрий положил на стол перед матерью маленький свёрток с позвякающим содержимым. Развязал и торжественно выложил оттуда горстку медных монеток. В самом низу в свете свечи сверкнули и пара серебряных монеток. — Целых полтора рублей, матушка. Хватит вам протянуть пару месяцев до тепла. А там я ещё пришлю.

Конечно, лукавил парень. Ничего игумен ей не присылал. Жаден, да и беден в добавок. Приход малолюдный, доходов от прихожан мало. На прокорм только и хватает. Все эти деньги он достал из своей награбленной кубышки. Мог бы и гораздо больше, только это вызвала бы серьезные подозрения. Вопросы бы пошли никому не нужные: как, зачем и почему. Версия с отцом Дионисием мгновенно бы посыпалась. А ему этого совсем не нужно было

— Спрячь показа образа. Потом Михайле отдашь. Он знает, что нужно делать. Продукты купит, людей наймет для починки крыши. Вон, совсем прохудилась, — кивнул он на отверстие над головой и продолжил. — Не забудь! Если что-то нужно, сразу же иди к Михайле. Он все решит…

Еще бы не решил. Дмитрий по возвращению домой еще раз серьезно с ним поговорил. Как говорится, так настращал, что и самому страшно стало. Холоп окончательно впечатлился. Несколько раз даже пытался назвать его святейшим Гавриилом. Чуть всю легенду не поломал.

— Про помещика Скуратова тоже не беспокойся. Отец Дионисий пообещал приструнить его, — добавил было парень, как Кобылина охватила голову руками и ударилась в плачь. Он аж чуть с лавки не брякнулся от неожиданности. С чего бы это она так⁈

Та снова заголосила, только уже про другое.

— Как же моя кровиночка подросла, выросла. Совсем большой стал ее сынулька, в плечах косая сажень, руки, как деревца. Совсем на батюшку покойника поход стал, — всхлипывала она, то и дело текущие по лицу утирая слезы. — Вытянулся, мой ясный соколик, как светлая березка! Скоро уже и невесту искать станет…

Еле-еле Дмитрий сумел вырваться из дома. Провожала его Кобылина, словно на всю жизнь: с иконами, слезами, всеми домочадцами с многочисленными лобызаниями. Смех и грех, но не остались в стороне и животные. Худая с выпирающими боками темная буренка, что была у них одна на все деревушка, вышла на околицу и громко мычала. Почуяв какое-то движение, выскочили псы и затянули свой лай. Михайла, что смотрел на такое поведение животных с открытым ртом, едва изгородь не своротил от удивления.

— Матушка, да не нужно мне там столько барахла, — с ужасом Дмитрий смотрел на многочисленные узелки, корзинки и плетенки, которые все тащили и тащили из дома крестьяне. Кобылина лишь ножкой топала. Мол, все там пригодится: и еще крепкий дедушкин овчинный тулуп, и теплая заячья шапка, и валенки (ну и что дырявые), и липовое лукошко с сушеными грибами (чтобы было что пожевать), и холщовые порты батюшкины. — Я же столько у не увезу. Конь не выдержит от такой тяжести.

Вроде удалось ее уговорить, не класть все это в телегу. Сели с Михайлой, который должен был до города проводить, и поехали.

В пути, чтобы холоп не косился на него со священным трепетом, сделал ему целый кувшин мордовской позы. Этот слабенький сладкий алкогольный напиток, больше напоминавший девчачий коктейль, вряд ли бы сильно «ударил ему по шарам». Напряжение бы чуть снял только.

Сам же парень погрузился в глубокие и тревожные размышления. «По чесноку», у него наступал один из самых ответственных этапов его плана. Учеба в Славяно-греко-латинской академии была для него отличным шансом закрепиться в Москве для следующего рывка вперед. Если ему удастся обратить на себя внимание сильных мира сего и пробиться на верх, разобраться с заданием Сатаны было бы гораздо легче. Вопрос оставался лишь в том, как все это было сделать?

— … Я ведь там никто. Дырка от бублика, по-хорошему. В деревне новик, дворянин, а там таких пруд пруди. В академии же, вообще, буду, как бедный родственник, — еле слышно бормотал Дмитрий, лениво поглядывая по сторонам. От всплывавших трудностей, ей Богу, даже подумывал повернуть назад. В деревне, хоть стены были родными, свои люди за спиной. В Москве же один будет, как перст. — Там нужно будет очень резко «стартовать», иначе затопчут. Все надо решить в течение нескольких месяцев. Блицкриг, мать его…

Снова перед ним «встал» вопрос о заработке начального капитала. Тех денег, что им с Михайлой удалось заработать, было «кот на плакал». Выходило, примерно пять или шесть рублей, большую часть из которых пришлось оставить дома. В Москву взял только рубль с мелочью, чего для осуществления его планов явно не хватало.

— Опять браться за маску и топор? — перебирал Дмитрий варианты «зашибить деньгу», начав с самого понятного и простого. Правда, тут же отбросил это, признав этот способ малоэффективным и крайне опасным для него. — Глупость… «Бомбить» жителей в подворотнях — это бред. Никто сейчас с пачкой бумажных денег не ходит. Да и бумажных денег сейчас нет. Грабить же дома еще большая глупость. Быстро схватят и руки отрубят «за здорово живешь».

Грабеж, как способ заработка, в этом мире уже был прочно освоен без него. Мелочью промышляли душегубы с городского дна, крупняком занимались дворяне и бояре. Последние, конечно, облекали все это в рамки закона. Как, например, поступал помещик Скуратов, решивший «отжать» их собственное поместье с землями. Ну а самым крупным грабителем, пожалуй, было государство, плотно обложившее налогами все и вся: бортничество, кораблестроение, торговлю, земледелие, самогоноварение, добычу железа, солеварение и т. д. и т. п. Словом, найти свою нищу здесь было очень сложно, если, вообще, возможно.

— А деньги мне, по любому, нужны, — почесывал затылок парень, развалившись в соломе на телеге. — Чувствую, денег нужно будет немерено…

После долго размышления отказался он и от другого способа, с которого уже пытался начинать зарабатывать — от продажи спиртного. Казалось бы, самая легкая в его положении возможность быстро получить большие деньги. Только не тут-то было! Отдавая игумену бочки с кагором, он одновременно осторожно навел справки обо всем этом деле. Выходила совсем невеселая история. Не так давно по поводу незаконного производства и продажи вина и водки здесь созвали целый Земский собор или Государственную Думу, если по меркам его бывшего мира. Больше месяца заседали по такой «горячей» теме, из-за которой Москву несколько раз захлестывали настоящие «питейные» бунты. Постановили, ввести уголовную ответственность за производство и продажу алкоголя и назначить следующие наказания: штраф, битье кнутом и батогами, тюремное заключение. Вдобавок, решили наказывать и тех, кто покупал «градусную» продукцию. Их называли «питухи»[1], которых по закону разрешалось пытать для получения информации о средневековых бутлегерах.

— Нихерово, короче. Сатана, б…ь, подкузьмил… Наградил способностью, за которую сначала плетьми отхлещут, а потом в тюрягу отправят, — недовольно пыхтел Дмитрий, ворочаясь с одного бока телеги на другой. Дорога, по мере приближения к столице, окончательно превратилась в болото, что совсем не прибавляло настроения. — Козел рогатый! На, мол, дружище тебе способность, пользуйся. Шутник, мать его…

Выходило, что промышленное самогоноварение тоже было не для него. Что же тогда? Что он, вообще, умел такого, что можно было быстро и легко сейчас монетизировать⁈

От избытка невысказанных чувств Дмитрий даже деревянную слегу борта с такой силой лягнул, что Михайла, повернувшись, на него очень укоризненно посмотрел. Что, что же вы такое творите, господин хороший? А еще дворянин…

— В печали, господине? Может сами хлебнете? Больно уж вино хорошо, — Михайла похлопал по полупустому кувшину, что притерся к его бедру. — Говорите, поза называется? Хороша поза.

Дмитрий покачал головой. Рано ему еще пить. Да и голова сейчас нужна ясная и свежая. До приезда в Москву ему нужно было уже иметь более или менее четкий план или хотя бы его часть. На месте размышлять может быть уже поздно.

— Ты на дорогу смотри, Шумахер… — буркнул парень, видя, как холоп все порывается повернуться и передать ему кувшин с самогонкой. — Свалимся в какой-нибудь овраг еще.

— Не бойтесь, господине. Все будет хорошо. А что за сие Шумахер? По церковному, чаю, что-нибудь? — прицепился он к незнакомому слову. — А по мне хоть горшком называйте, лишь кормите и наливайте… Ха-ха-ха, — рассмеялся Михайла и так громко залихватски свистнул, что их лошаденка испуганно дернулась. — Ха-ха-ха, — одной рукой удерживая вожжи, он схватил кувшин и от души приложился к нему. — Ха-ха-ха.

Сразу было видно, что человек счастлив. А почему бы и нет? Войны нет, крыша над головой есть, кормят до сыта, поят до пьяна. Вдобавок, его господин, сам архангел Гавриил. Как тут не радоваться жизни⁈

— Потише, черт усатый, — рявкнул Дмитрий на рассвестившегося холопа. Хватит свистеть и так денег с гулькин нос.

— С гулькин? А что за Гулька такой? Уж не с нашей ли деревни Гулька Сивый, что бабу свою так оприхо… — снова «завел было свою пластинку» Михайла, как парень на него зло шикнул. Тот, чувствуя, что хватанул лишнего, сразу же заткнулся. — Все, все, молчу…

На хорошую мысль его натолкнуло, как это ни странно, одно происшествие, что с ними приключилось на дороге. У какой-то развилки они пытались разъехаться с торговым фургоном, который своей тушей закрыл большую часть дороги — не пройти, не проехать. Дорога сплошная грязь и болото, отчего сбоку фургон не объехать. Михайла, конечно, попытался, но едва в кювет не улетел. Часть барахла вместе с Михайлой с телеги ввалились. Вдобавок, на парня опрокинулся кувшин с остатками самогонки.

— Б…ь! Вонять теперь будет, как от бухаря какого-то, — фырнкул Дмитрий, чувствуя как «благоухает». — Что же ты, баран, наделал? У меня же запасной одежды нет. Помыться тут негде, одеколона тоже…

И тут его осенило! Одеколон, а точнее духи! Это же была гениальная идея! Ведь, что такое духи? Духи — это, прежде всего, спирт!

— А-а-а! — Дмитрий издал громкий восторженный вопль. Сдерживаться не было никаких сил. — Михайла, б…ь! Ты гений! Слышишь⁈ Ты настоящий гений! — ничего не понимающий, Михайла удивленно дергал головой. Он-то ждал гневного ора, оплеух, а тут его хвалят. — Тебя же поить вином нужно до пьяна за это! Стой, стой! Позже, — холоп было оживился, заслышав про вино, но сник, увидел грозное выражение лица у господина.

Идея казалась решением всех его проблем. Ничего похожего на реальные духи в стране сейчас просто физически не было от слова «совсем». Россия здесь не просто пахла, а воняла лошадиным или человеческим потом, чесноком и луком. Последним, вообще, некоторые специально натирались, чтобы разные насекомые не кусали. Чтобы перебить неприятные запахи очень состоятельные люди использовали благовония — восточные ароматные масла и приправы, которые стоили просто немыслимых денег. Бояре, некоторые дворяне с их вторыми половинками источали аромат миндаля, мускатного ореха, корицы, кориандра, шафрана, ванили и… меда. Другого здесь совсем не знали.

Словом, простор для деятельности был безграничным. С его способностью делать спирт и знанием о духах из будущего, можно было деньги не столько лопатой грести, сколько настоящими камазами возить. К тому же это было не запрещено, а, значит, разрешено.

Осталось только понять, точно ли он знает, как эти самые духи делать. Хотя, кто смотрел фильм «Парфюмер» или читал одноименную книгу, может и не задаваться таким вопросом. Там максимально подробно, с леденящими душу подробностями, изложено, как, из чего и с помощью чего производить основу для духов. Нужно было, по факту, лишь три вещи — спирт, с которым проблем в принципе не было, выжимка из пахучих цветов и некий животный ингредиент, мускус. С последним была небольшая проблема. Насколько Дмитрий помнил, ее получали из железы кита и какого-то нашего животного.

— С китом задница, если не ехать в Архангельск. А вот со вторым животным… — парень задумался, путаясь вспомнить, что это было за животное. В уме почему-то крутилось слово пыжик. — Пыжик, пыжик… Б…ь, при чем тут пыжик⁈ Хорек что ли так называется? Пыжик, пыжик. Черт! Шапки из пыжика, пыжиковые шапки! Бобровые шапки! Вспомнил! Бобер!

Неисповедимы те извилистые пути, которые проходит мысль, прежде чем оформиться в нечто стоящее. То самое животное, из железы которого добывался мускус для духов, было самым обыкновенным бобром.

— Михайла! — заорал он, вскакивая и распугивая ворон на деревьях.

— Ась? — мигом отозвался тот, прибирая вожжи и заставляя лошадку сбавить ход.

— Бобры здесь есть?

— Где? — не сразу понял вопроса Дмитрий, с недоумением посматривая на лесок и видневшуюся возле него деревеньку из десятка избенок. — Дык… Речку смотреть надоть.

— Бобры, говорю, нужны. Штук пяток, для начала. Есть такие охотники? — он был ' не в зуб ногой' в этой теме. Вполне возможно, что его холоп что-то знал.

— Коли нужно, найдем Митрий Ляксеич, — кивнул тот, оказавшийся просто кладезем информации. — Есть людишки, которые и ловлей, и разведением бобров занимаются. Бобровники прозываются. Токмо дорогова-то. Они ведь на шубы очень хороши, а боровая струю от ломоты в спине хорошо помогает. Вот помню, как ваш батюшка энтой самой бобровой струей мазался, когда спиной в походе маялся. Там ведь ждать никто не буде…

Под негромкое бормотания Михайлы, становилось ясно, что вопрос с добычей бобров решить можно. Нужно найти специальных ловцов и дать им задаток, после чего половина дела была сделана.

Вскоре они уже въезжали в Москву, виду которой Дмитрий, надо признаться, довольно сильно удивился. Он, конечно, не ожидал увидеть грандиозных башен Москва-сити и чего-то подобного, возведенного на средневековый лад. Тем не менее, думал и внутренне ждал чего особого, впечатляющего и захватывающего дух. Скорее всего, воображение парня было «испорчено» воспоминаниями из его заграничных поездок по старинным германским городкам с рыцарскими замками и средневековыми домишками. Видно, подсознательно и здесь ждал примерно такого же — каменных домов с черепичными крышами, кованых решеток, брусчатки под ногами, мушкетеров с огромными шляпами и со шпагами. Только ничего из этого он здесь так и не увидел.

— Б…ь, походу, я «Властелина колец» пересмотрел… Гондорский Минас-Тирит ищу, что ли, — всплыло в голове название эпического города-крепости Гондора. Дмитрий растерянно вертел головой по сторонам, привыкая к виду средневековой Москвы.

Встретила столица его по-особому — свистом и матерками возниц, ядреными запахами навоза и свежевыпеченного хлеба, грязными брызгами и многочисленных зловонных луж. Словно застроенную хаотично, Москву пересекало большое число узких, кривых улочек, ведущих от одной боярской усадьбы к другой. Богатство одним соседствовало с нищетой и безысходностью других. Здесь проезжаешь мимо роскошного двухэтажного деревянного терема с резными воротами, украшенными бронзовыми набойками; там — возле покосившегося, почти вросшего в землю, дома с провалившейся крышей. Всадники в богатых собольих шубах, с оружием в золоте и самоцветах обгоняли сгорбленных стариков и старых в ветхом тряпье, высокие кареты с мордастыми слугами на запятках теснили старенькие крестьянские повозки. Собственно, все, как и всегда. Ничего не менялось.

— Давай-ка, Михайла, правь вон к тем колокольням. Чую, это и есть тот самый Заиконоспасский мужской монастырь, где академия располагается, — Дмитрий заприметил характерную узнаваемую колокольню, которую ему подробно описал игумен Дионисий. Мол, сразу ее узнаешь, как увидишь. Она, после Собора Покровов Пресвятой Богородицы, самая красивая во всем городе. — Кстати, не забыл, о чем мы договаривались? Чтобы язык на замке! Иначе в геене огненной… — побледневший Михайла тут же ожесточенно закивал головой.

На территорию монастыря въехать не дали. Двое крупных монахов в черных рясах так зыркнули, что отпало всякое желание спорить с ними. Парень проверил письмо за пазухой и, нагрузившись своими пожитками, пошел в сторону массивного двухэтажного здания из белого камня, стоявшего в стороне от высокой колокольни. Быстро пересекземляную площадь, кое-где прикрытую деревянными плашками, и оказался перед широким крыльцом.

Сделать он успел лишь пару шагов по ступенькам. Нагруженный вещами, Дмитрий вперед-то особо не смотрел. Больше под ноги глядел, чтобы не упасть.

— Пшёл с дороги! — презрительно рявкнул кто-то ломающимся баском перед его ухом. Тут же Дмитрий так пнули, что он вместе со всем своим барахлом отправился в полет.

Парень даже сообразить ничего не успел, как с головой плюхнулся в глубокую лужу с холодной грязной жижей. Бр-р-р! Мерзость! Отплевываясь, он не сразу смог встать. Ноги все время скользили.

На крыльце, глядя на него, заливалась весьма колоритная компания. В центре, выставив вперёд ногу в сафьяновом сапоге, горделиво застыл свиноподобный юнец с парой подбородков и свисающими румяными щеками. Одет богато, по самой последней польской моде. По обе стороны, угодливо оглядываясь на него, хихикали двое прихлебателей, одетых по скромнее. Довольные, пальцами тыкали в Дмитрия, обзывали. Чисто шавки, которых пнуть не жалко.

— Гы-гы-гы. Чистый наш хряк, — раздавался громкий басок. — Хи-хи-хи. Как ты его знатно пнул! Он аж харю скрючил! — слышалось мерзкое шакалье хихиханье. — Гы-гы-гы. Грязи похлебай, прежде чем сюды лезть! — толстяк даже за пузо схватился, так ему было смешно. — Гы-гы-гы. Куда ты со своим свинным рылом лезешь⁈ Пошел прочь отседа, пока не спустился. А то… — юнец смешно надул щеки.

Рассмотрев во всей красе все это, Дмитрий поднялся на ноги. Медленно утерся рукавом и картинно сплюнул. После угрожающе буркнул в сторону толстяка:

— А то что… лопнешь? И все дерьмом вокруг забрызгаешь.

Побагровевший толстяк уже раскрыл рот для ответа, как кого-то важного увидел. Клацнул зубами и многообещающе посмотрел на Дмитрия. После развернулся и скрылся внутри.