Тим Каррэн. Рассказы

Джонни услышал шепот голоса, еще одно ворчание, еще один издал что-то похожее на сухой лающий звук. Он сидел там, подавляя безумное желание начать хихикать. Тела теперь сидели, простыни сползали с серых, бескровных лиц и тел, похожих на содранные шкуры. Тени выползали из углов, извиваясь, как толстые змеи, шипя и скользя.

Голос, хрупкий, как хрустящая солома, сказал:

— Берегись, Джордж… у этого сукиного сына большой нож, он…

Но теперь и остальные тоже говорили, говорили теми сухими голосами, которые были просто рычащими, гортанными звуками, от которых Джонни хотелось кричать. Они были как холодная сталь у его позвоночника, плоские лезвия ножей тянулись вдоль живота и паха. Отголоски. Просто эхо. Вот кем они были. Изношенные катушки этих разложившихся мозгов повторяли свои последние живые мысли, пока комната не наполнилась ужасным бормотанием.

Теперь они поднялись вокруг него со всех сторон.

Ухмыляясь, хмурясь и снова ухмыляясь. Эти лица были отвратительными лунами с рваными черными кратерами вместо глаз. Дюжина камер морга открылась, и они выскользнули на скрипучих колесиках, поднялись, завернутые в простыни, пальцы скрутили и разорвали их чехлы. О, Боже милостивый, эти глаза, побелевшие и обесцвеченные, смотрящие на него, и такие совершенно пустые.

Мертвецы теперь были на ногах, спотыкаясь, шатаясь и ковыляя. Некоторые были обнажены, другие одеты в окровавленную тюремную форму или грязные больничные халаты.

Джонни выполз на четвереньках из дверного проема, и они последовали за ним, неровная, жуткая толпа стучащих зубов, шевелящихся пальцев и шепчущих голосов. Связки лопнули, как ржавые петли. Мышцы хрустнули, а кости раскололись. От них воняло гробницами, дренажными канавами и ямами для трупов. Один из них посмотрел на Джонни, попытался заговорить, но поток черной желчи сочился из его губ, свисал с подбородка, как ленты слизи. Его голос превратился в булькающий звук.

Крича, Джонни вскочил на ноги, бешено карабкаясь не к офису, а к гаражу и наружной двери. Его пальцы отупели, онемели и стали резиновыми, и он едва мог открыть замок, едва бросился в черную влажную ночь, прежде чем они набросились на него. Крича и вопя, он вывалился под дождь, остановившись отдохнуть в грязной луже. В небе прогремел гром и вспыхнули молнии, окрасив пейзаж в лунный блеск.

Они не последовали за ним.

Джонни сидел там, в грязи, и дождь обрушивался на него. Воздух был холодным, но грязь вокруг него была теплой и сочилась, как кровь. Он в отчаянии посмотрел в сторону самой тюрьмы, увидел высокие башни, здания, стену… но не более того.

Теперь шепчущаяся толпа выходила наружу.

Они не обратили на Джонни никакого внимания.

Балансируя на плечах, они несли гробы. Гуськом они пробирались сквозь грязь и дождь со своими гробами, похоронный парад перерезанных горл, колотых ран и разбитых черепов. Коллекция чопорно одушевленных тряпичных кукол, тянущихся набивкой из обрезанных швов, с оторванными конечностями и болтающимися глазами. И готовясь, да, готовясь к Поттерс-Филду. По крайней мере, тридцать из них, сохраняя почти военную выправку.

Джонни некоторое время сидел там, промокший, грязный и дрожащий.

Пошел дождь, и шепот упырей затих вдали и, хотя Джонни хотел бежать без оглядки, он не мог. Он поднялся на ноги, отряхивая грязь с рук. Затем он последовал за ними, в глубине души зная, что должен это увидеть.

Он шел по болотистому, затонувшему ландшафту, пока не заметил их, собравшихся на дальней стороне кладбища. В мерцающем свете он мог видеть, что они работают. Да, теперь у них были лопаты. Мертвецы роют себе могилы и не медленно, бездумно, а с большим усилием и концентрацией.

Джонни видел, что с ними кто-то был.

Кто-то с фонариком выкрикивал приказы.

Джонни вышел вперед и довольно скоро увидел там Райкера, кричащего на мертвецов, пинающего в них грязью, барабанящего им по головам стволом своего фонарика.

— Копайте, ублюдки! — кричал он им. — Копайте, копайте, копайте! Копни поглубже, ты знаешь, что тебе нужно делать! Ты знаешь дорогу!

Джонни, не говоря ни слова, некоторое время стоял рядом с начальником морга, наблюдая, как серые, подметенные дождем фигуры копают, расширяют и выравнивают свои ямы. Когда они закончили, они опустили свои гробы вниз… и забрались в них. В течение получаса все могилы были вырыты, и последняя крышка захлопнулась с жестокой окончательностью.

Затем наступила только тишина. Шум дождя, отдаленный гром.

Райкер, с мокрым от дождя лицом, сказал:

— Видишь, сынок, как это работает. Oхранники, о, они любят меня, потому что я управляю моргом, чтобы им не пришлось. Я вижу, что мертвые зарегистрированы, могилы вырыты и засыпаны, и я делаю все это сам. Я делаю это с ними.

— Мертвецы, — выдавил Джонни, теперь его разум погрузился в беззвучный вакуум. — Живые мертвецы.

Райкер хлопнул его по плечу.

— Вот и все, сынок! Вот именно! Видишь ли, много лет назад, когда я начинал работать в морге, им управлял один гаитянин, торговец наркотиками. Он рассказал мне о ходячих мертвецах. Corps Cadavre, так он их называл. Он показал мне, как это делается. Как сделать пудру, кукол, чтобы с помощью мумбо-юмбо джу-джу приказывать им…

— Зомби, — недоверчиво произнес Джонни.

Потому что это то, кем они были. Мертвецы, призванные копать себе могилы. Точно так же, как мертвецы, о которых вы слышали, работали на полях тростника на Гаити, Гваделупе и в тех местах.

Райкер дал ему лопату, и в течение следующего часа или около того они засыпали могилы, помечая их простыми деревянными крестами. Потом все было сделано, и они оба стояли там, в этом промозглом холоде, в этом коричневом грязном супе.

— Cынок, если бы ты выпил тот виски, как я тебе говорил, — сказал Райкер, — Ты бы проспал все это, понимаешь? Я положил туда достаточно "секонала", чтобы погрузить тебя в страну снов на шесть-восемь часов.

Конечно. Вот почему он не хотел, чтобы кто-то был в морге в ту ночь, когда все должно быть улажено. Трупам, которые не были заявлены, дали этот порошок и маленьких кукол, сказали, когда они должны открыть глаза и приступить к работе. Это было почти забавно… если бы это не было так чертовски порочно, так ужасно и, да, отвратительно.

Зомби, — подумал Джонни. — Зомби.

Пустой, как консервная банка, он отвернулся от Райкера, и это было ошибкой.

Райкер ударил его лопатой, раскроив ему голову. Джонни погрузился в грязь, словно утопающий. Кровь стекала в серою слякоть из открытой макушки его головы.

— Извини, cынок, — сказал Райкер, — Но я не могу позволить тебе рассказывать, что ты видел.

Взяв Джонни за ноги, он потащил его обратно в морг, гадая, какую историю тот мог бы состряпать. Решил, что она была бы хорошей.

* * *

Две ночи спустя.

Тюремный морг.

Kамерa в морге.

Помеченный и упакованный, Джонни Уолш лежал на своей койке в этой прохладной, легкой темноте. Его руки были сложены на груди, пальцы аккуратно переплетены. У него не было семьи, некому было предъявить на него права. Просто еще одним дармоедом государствo и налогоплательщики больше не будут обременены.

Между его коленями застряла маленькая кукла из грязи и палoк.

Глаза Джонни распахнулись.

Он начал говорить о зомби мертвым голосом, прокручивая в голове последнее, что запомнил его мозг. Он вцепился в простыню, забарабанил ногами в дверь. Затем ящик выдвинулся, там стоял Райкер.

— Давай, сынок, — мрачно сказал он. — Пора готовить твое место…

Перевод: Грициан Андреев

Эмили

Tim Curran, "Emily", 2011

Когда Эмили поднялась из могилы, мать уже ждала. Увидев маленькую Эмили, она тут же начала трястись и всхлипывать. Из ее горла вырвался прерывистый крик, когда ее поразила грандиозность воскрешения дочери. Она упала на колени в слизистую жижу, задыхаясь и тараща глаза, не в силах произнести ни слова.

Эмили просто стояла, ее белое погребальное платье было мокрым и темным от кладбищенской земли, которая спадала пластами. Даже в тусклом лунном свете ее лицо было бледным, как мрамор надгробия, а глаза огромными, черными и пустыми.

— Эмили? — сказала мама, захваченная каким-то маниакальным водоворотом абсолютной радости и абсолютного ужаса. — Эмили?

Эмили просто смотрела на нее, совершенно равнодушная к происходящему. Капли дождя катились по ее бледному лицу, как слезы. Наконец она улыбнулась, потому что именно этого и хотела мама. Она усмехнулась, и мать отшатнулась, как от пощечины. Эмили уже давно не улыбалась, и улыбка получилась слишком кривой и зубастой.

— Мама, — сказала она сухим и скрипучим голосом, как лопата, которую тащат по бетонной крышке гробницы.

Мать шагнула, сначала неуверенно, но эта бесконечная неделя траура выжала из нее все соки, и она больше не могла видеть, как это неправильно, как это неестественно и безумно. Поэтому она, спотыкаясь, подошла к Эмили и обняла ее, прижимая к себе под дождем, не обращая внимания на зловонный запах, исходивший от ее дочери.

— Я молилась об этом, детка! Я молилась, я желала, я надеялась, и я никогда, никогда, никогда не теряла своей веры! — сказала мама. — Я знала, что ты вернешься! Я знала, что ты вернешься ко мне! Я знала, что на самом деле ты не умерла!

Эмили не обняла её в ответ.

На самом деле тепло материнской плоти слегка отталкивало ее… даже несмотря на аппетитный запах. Она чувствовала, как мать обнимает ее, но это не трогало ее. Эмили вышла из могилы с определенными потребностями и желаниями, но любви и привязанности среди них не было.

Но мама ничего этого не видела и главным образом потому, что не хотела видеть. Горе сокрушило ее, и скорбь затмила ей глаза. Безумие, которое приходит с потерей ребенка — это особое безумие, суровое и ошеломляющее, цельное и всеобъемлющее. Поэтому мама просто согласилась. Больше ничего не было. Просто принятие.

Мать все говорила и говорила о том, как она молилась и желала воскрешения Эмили, как она мрачно сидела в своей спальне ночь за ночью, глядя на пламя единственной свечи и желая, чтобы ее маленькая девочка снова ожила. И как прошлой ночью ей приснилось, что Эмили открыла глаза во мраке своей маленькой жемчужно-белой шкатулки, и как она знала, что придет сегодня вечером с лопатой, чтобы освободить своего ребенка.

— Но ты же не умерла, детка! — повторяла мама снова и снова. — Я сказала им на поминках и на похоронах, но они мне не поверили! Они не поверят, что моя маленькая девочка не умерла! Но я-то знала! Я знала! Я знала, что ты не умерла!

— Да, мама, — ответила Эмили.

Но мама и этого не слышала.

Теперь остались только ее иллюзии, которые превратились в высокую, крепкую кирпичную стену, сквозь которую не могли пробиться такие вещи, как разум и порядочность. Она вернула свою Эмили, и это все, что имело значение, это действительно все, что имело значение. Эмили вернулась… или что-то похожее на нее.

— Помоги мне, малыш, — сказала мама, стоя на четвереньках и заталкивая мокрую землю обратно в могилу. — Мы должны скрыть это, чтобы люди не задавали вопросов. Ты же знаешь, как они задают вопросы. Но я не позволю им снова забрать тебя у меня.

Но Эмили не стала помогать.

Она просто стояла там, все еще улыбаясь, наблюдая, как мать заполняет могилу, наблюдая, как она плачет, рыдает и издает смешные, высокие звуки глубоко в горле. Честно говоря, Эмили не видела смысла в том, чтобы засыпать могилу. Она не пробыла среди ходячих мертвецов достаточно долго, чтобы понять, что нужно быть осторожной, нужно хранить в тайне все, что связано с ее восхождением.

Но это придет с опытом.

Как и все остальное.

Память Эмили не пострадала, она была хитрой и умной. Она научится. Ибо по существу она все еще была ребенком и имела детскую любовь к игре и притворству. Поэтому она решила, что будет не так уж трудно притвориться безобидной маленькой девочкой.

Пока мать трудилась, Эмили осматривала кладбище, склепы, памятники и камни, наслаждаясь этим местом и думая, что ей хотелось бы приходить сюда почаще. Но не слишком часто. Если она это сделает, рано или поздно ее заметят, и тогда игра закончится. Люди ожидали, что мертвые маленькие девочки останутся в своих гробах, им не нравилось, что они бродят по кладбищам ночью.

Даже Эмили это знала.

Мать зарыла могилу, грязная с головы до ног, только глаза и зубы белые и блестящие, как у старого водевильного актера в черном лице. Все делало ситуацию ещё более абсурдной. Она подошла прямо к Эмили и обняла ее, сморщив нос от запаха, но все равно продолжала обнимать. Толстый, извивающийся дождевой червь выпал из спутанных волос Эмили, и мать вскрикнула. Но даже это она в конечном счете проигнорировала.

— Пойдем домой, детка, — сказала она. — Давай уйдём из этого ужасного места.

Эмили позволила увести себя за руку между покосившимися камнями и сводами, покрытыми лианами. Она не хотела уходить. Ей хотелось бегать по этому месту, петь и танцевать, прятаться за камнями и выпрыгивать в холодный лунный свет. Запах разлагающейся земли и гниющих гробов, крошащейся плоти и пожелтевших костей заинтриговал ее, заставив заурчать в животе. Ей хотелось зарыться голыми руками глубоко под землю и жевать все подряд.

Но мама этого не допустит.

Они прошли через ворота, и вдалеке зазвонил церковный колокол, отбивая полночь. Это было идеальное время для воскрешения, и Эмили это знала. И, зная это, она хихикнула. Потом они сели в машину, и Эмили вспомнила, что не была в машине с той ночи, когда у нее лопнул аппендикс и началась инфекция. Она почти ничего не помнила, только лихорадку, боль и плач матери у ее постели.

— Теперь все будет хорошо, малыш, — сказала мама. — Вот увидишь. Мама все сделает правильно.

Эмили продолжала ухмыляться, чувствуя пустоту в животе и желая впиться зубами в кусок мяса. Она подумала о хрустящих костях и сером мясе, и от этих мыслей у нее заурчало в животе. Если бы не жара в машине, в которой они ехали, все было бы прекрасно. Эмили сидела там, пока они ехали в город, вспоминая все, что было раньше, но не связывая это ни с чем теплым.

Она знала только голод.

— Поговори с мамой, детка, пожалуйста, поговори со мной.

Так Эмили и сделала.

— Я хочу есть, — сказала она.

* * *

Дома мама сказала ей, что они должны вести себя тихо. Очень тихо, потому что Джордж спал наверху, и они не хотели его будить. Пока нет. Не раньше, чем мама успеет объяснить некоторые вещи. Но Эмили все поняла. Когда вы выходите из могилы, некоторые вещи должны быть объяснены. Она прекрасно помнила Джорджа. Джордж был ее отчимом, мужем матери. Не настоящий отец Эмили, потому что он давно умер. Джордж любил Эмили, когда она была жива. Он водил ее в зоопарк и цирк, ходил с ней по магазинам, покупал ей разные вещи и помогал делать уроки. Джордж был очень мил. Но, как и все остальное, сейчас с Джорджем не было связано никакой нежности. Он нравился Эмили и раньше, и, может быть, даже понравится сейчас… когда он остынет.

— Первое, что мы должны сделать, это привести тебя в порядок, — сказала мама.

Сначала мама привела себя в порядок и заставила Эмили подождать в ее старой спальне. Эмили посмотрела на плакаты на розовых стенах, на кровать принцессы с подушками, на книги, компакт-диски и куклы, выстроившиеся в ряд на полке. Для нее это ничего не значило. Просто вещи, которые она когда-то собирала, но не больше. Она не знала, как они помогут добыть ей мясо, поэтому они не имели никакой практической ценности. Кровать была мягкой на ощупь. Эмили это не понравилось, как и чистый запах моющих средств на покрывале "Красавицы и Чудовища".

Что ей действительно нравилось, так это зеркало.

Она помнила, как любила надевать нарядную одежду и смотреть на себя в ней. Теперь она смотрела на себя в нем. Она выглядела… изменившейся. Она была очень худой, с очень белой кожей, серыми тенями под глазами и почти черными губами. Все еще ухмыляясь, ее зубы казались длинными и узкими, а между ними застряла какая-то жёлто-черная дрянь. Ее десны посерели, а губы сморщились.

Эмили нравилось, как она выглядит.

Ей нравилось пятно грибка у горла, земля, прилипшая к ее белому кружевному платью. Жук, ползающий по ее лбу, и личинка, извивающаяся на щеке. Особенно ей нравились ее большие черные глаза, которые, казалось, никогда не мигали. Они смотрели и смотрели, широко раскрытые и оцепеневшие. Она подняла руки — ее пальцы были костлявыми, кожа серой и казалась грязной и влажной.

От неё исходил зловонный запах.

И это было совершенно восхитительно.

Мама отвела ее в ванную и вымыла под струей горячей воды. Жара была невыносимой, и Эмили чуть не стошнило. Мама вымыла ей голову и вымыла ее розовым мылом, скребла и скребла, стирая с нее могильную грязь и пятна зеленой плесени, которые росли на ее щеках и руках. Эмили не любила, когда ее мыли. Мыло пахло ягодами и сиренью, а шампунь-кокосовым орехом, и это вызывало у нее тошноту. Ей нравился другой запах. Запах червивой земли и бальзамирующей жидкости, гниения и атласа гроба.

Но мама и этого не понимала.

Она одела Эмили в пижаму цвета лаванды, ту самую, с танцующими симпатичными единорогами. Эмили вспомнила, что и раньше любила единорогов, но теперь все изменилось. Она больше не думала об единорогах. Она думала только о погребении. И мясе.

На кухне Эмили почувствовала другой запах, просачивающийся сквозь аромат мыла и шампуня — мама приготовила ей поесть. Тост и шоколадные хлопья. На подходе вафли и картофель фри. Но Эмили этого не хотела. Она не хотела подслащенных хлопьев или хлеба, пиццы или домашних пирогов. Она хотела совсем другого.

— Ты должна что-нибудь съесть, — сказала мама. — Ты… ты такая худая.