Помоги проекту - поделись книгой:
Всеволод Васильевич Успенский
Лев Васильевич Успенский
Мифы Древней Греции
Предисловие
В этой книге пересказаны легенды и предания глубокой древности: самым юным из них — от двух до трех тысяч лет.
Сложены они древними греками еще в те далекие времена, когда люди только начинали вглядываться в окружающий их мир, только приступали к его исследованию и объяснению. Удивительно ли, что на первых порах они делали это неумело, неправильно, наивно?
Слыша, как в грозовых тучах сердито ворчит и грохочет летний гром, они пугались этих звуков и, чтобы объяснить себе, откуда они берутся, воображали огромное, могучее, суровое, но все-таки похожее на человека существо, которое, наверное, свирепствует там, за облаками. Видя, как каждый день восходит на востоке и садится на западе солнце, — иногда такое теплое и ласковое, иногда иссушающее и жестокое, — они начинали и его представлять себе человекообразным существом, богом, разъезжающим по небу в ослепительно яркой колеснице.
Одну за другой, мешая правду и вымысел, придумывали они и рассказывали друг другу удивительные истории: о том, как возник мир и что его наполняет; о том, почему по бурному морю бегут белые барашки волн; о том, почему люди бывают то смелыми и мудрыми, то глупыми и трусливыми, или о том, откуда берется отголосок в лесу, точно повторяющий в тишине каждое громко выкликнутое слово.
Так сложилось множество преданий о богах, героях и чудесных существах — преданий, по-детски наивно объясняющих устройство мира и судьбы человечества. Эти предания, отличающиеся от всяких других сказок и легенд, мы называем греческим словом «мифы».
Зачем же нам сейчас, спустя два с лишним тысячелетия, вспоминать древнегреческие мифы? Ведь мы отлично знаем, что почти всё рассказываемое в них — небылицы, неправда.
Тот, кто думает так, забывает одно очень важное обстоятельство: мифы созданы не каким-нибудь одним человеком — их на протяжении долгих веков творил, изменял, поправлял великий художник — греческий народ. В них он воплощал всё, что было ему в те давние дни известно о мире, все свои заветные чаяния, свои огорчения и надежды. И мало-помалу мифы эти стали сокровищницей великолепных образов, прекрасными произведениями искусства.
Изображая своих богов и героев, древние греки с великим искусством воплощали в них самые лучшие и самые дурные свойства человека. Наряду с примерами благородного мужества, беззаветной отваги, крепкой дружбы и нежной любви мы находим в мифах вызывающие отвращение образы самой жалкой трусости, омерзительной жадности, коварства и вероломства.
Как живые глядят и сейчас на нас из этих древних преданий слагавшие их тысячелетия назад люди — простодушные, доверчивые, любопытные и по-своему мудрые. У них — зоркие глаза, чуткие уши, сильные и умелые руки, мужественные, закаленные в борьбе с невзгодами жизни сердца. Мы видим, как они жили в своих хижинах и дворцах, как они охотились и пасли стада, как воевали и веселились. Мы с глубоким интересом узнаем, что, страдая и радуясь, эти древние люди мечтали стать могучими и справедливыми, стремились побеждать врагов и покорять суровую природу.
Когда-нибудь потом, может статься, вам удастся прочесть их в подлиннике, на величавом и звучном греческом языке. Сейчас же, пока это вам недоступно, прочитайте напечатанные в этой книжке два связанных между собой «мифических цикла», две древние повести, состоящие из многих отдельных рассказов, — миф о Золотом Руне и миф о Деяниях Геракла. [1]
Бесконечно давно, две с половиной тысячи лет тому назад, греческие дети, сидя на теплом песке у городских ворот или на каменных плитах храмов, слушали, как нараспев, пощипывая в лад струны тихой кифары, слепые певцы-рапсоды начинали перед любопытными эти же самые удивительные повествования:
Золотое Руно
Фрикс и Гелла
Давным-давно в Греции, между двух синих морских заливов в глубокой долине, отгороженной высокими горами от всего остального мира, лежала страна Беотия.
Под синим небом ее высоко вздымалась вершина Геликона, таинственной горы, где между темных рощ, над звонкими струями ключа Гиппокрены обитали богини искусств — музы.
Далеко внизу, блестя подобно зеркалу, раскинулось светлое Канаидское озеро. И совсем близко к его воде, отражая в ней свои храмы и башни, дома и ворота, стоял на одном из озерных берегов беотийский город Орхомен.
В те времена, о которых пойдет рассказ, владыкою Орхомена был счастливый царь Афамант, сын быстролетного бога ветров Эола.
Крылатый отец царя Эол днем и ночью носился над морями и над сушей во главе своего воздушного воинства. Он любил своего сына Афаманта и помогал ему. Он хорошо знал, что именно может принести счастье пахарям-беотийцам.
Острыми мотыгами разрыхляли они тучную, горячую землю Беотии, дожидаясь урожая. Больше всего на свете они боялись засухи. Больше всего в мире радовал их крупный, теплый дождь, омывающий посевы, сладким соком текущий из земли в тяжелые виноградные гроздья.
Вот почему, когда царь Афамант был еще очень молод, буйный бог ветра Эол принес на своих шумных крыльях в Орхомен тихую и нежную пепельнокудрую девушку, богиню животворных туч и легких облаков Нефелу.
Была прекрасна Нефела-облачко. Светлым туманом окутывали ее стан волнистые мягкие волосы. Большие влажные глаза смотрели с задумчивой лаской, как смотрят звезды сквозь легкую дымку неба… Афамант полюбил Нефелу. Он женился на ней. И до поры до времени тихо и счастливо потекла их жизнь.
Богиня дождей и туманов сроднилась с трудолюбивым беотийским народом. Часто выходила она на крышу царского дворца и долго оставалась там, распустив волосы, подняв кверху украшенные золотыми запястьями руки. Стоя так, высоко над городом, она произносила таинственные заклинания. Тогда отец Афаманта Эол, звеня крыльями, вылетал из своего жилища. Ветер начинал свистать в ветках беотийских сосен, шуршать сухой листвой лавровых деревьев и маслин. Звонкие кузнечики и цикады прекращали стоголосое пение. Юркие ящерицы забивались в щели. Смолкали птицы. Горные орлы опускались в ущелья. Они знали: скоро хлынет животворный дождь.
А Нефела все пела свои вещие гимны. И по приказу царицы со всех сторон начинали стягиваться к лугам и нивам Беотии ее сестры-тучи. Отягощенные влагой, собирались они вверху, клубились, громоздились. Сверкала далекая молния, гремел глухой гром.
И вот уже первые капли дождя прыгают по горячим камням; вот дети, разевая маленькие рты, ловят их прямо на язык; плодовые деревья вздрагивают омытыми листьями, и усталые крестьяне радостно подставляют под теплый ливень запыленные головы. «Спасибо Нефеле, царице туч! — говорят они. — Теперь у нас будет хлеб и наше кислое, освежающее усталых вино: дождь идет!»
Бог Эол часто влетал по ночам то в узкие окна, то в широкие двери Афамантова дворца. Он склонялся над колыбельками, где спали его внуки Фрикс и Гелла. Он шевелил кудри Фрикса, целовал светлый лобик Геллы, веял на них могучим дыханием и, скользнув в царскую опочивальню, шептал на ухо спящему сыну:
— Афамант, Афамант, люби Нефелу-тучку! Береги Нефелу-облачко! В ее руках — жизнь и счастье твоей страны.
И пока Афамант слушался мудрых советов, все шло хорошо.
Но случилось так, что однажды поехал он в главный город Беотии, в семивратные Фивы, к гордому фиванскому царю Кадму. Здесь, на пиру в пышных царских покоях, пленила его взор дочь Кадма, темнокудрая Ино.
Ино была смелой, пылкой, говорливой девушкой, а жена Афаманта Нефела ходила неслышной поступью, говорила тихо, улыбалась робко.
Ино часто и звонко смеялась — Нефела-тучка чаще плакала светлыми слезами умиленья.
Ино всегда была весела, как солнечный зайчик, — Нефела нередко становилась тихой и грустной, словно ее милые сестры, бесшумные дождевые облака.
И вот Афамант полюбил веселую, бурную Ино. Он прогнал прочь кроткую Нефелу, а темнокудрую дочь Кадма взял себе в жены. Афамант полюбил ее, она же не любила никого, кроме самой себя. А больше всего возненавидела мачеха детей Нефелы, мальчика Фрикса и девочку Геллу. Ей не понравилось, что Афамант оставил их при себе, когда Нефела удалилась от него в жилище богов, на далекую снежную гору Олимп.
Время шло, Фрикс и Гелла стали подростками, и мачеха начала бояться их: ей все чаще приходило на ум, что, сделавшись взрослыми, они могут отомстить ей за свою мать и погубят ее.
Тогда она решилась на коварное дело, чтобы не допустить этого.
Она хорошо знала, что теперь царю Афаманту и беотийскому народу нечего ожидать помощи от обиженной Нефелы-тучи. Облака давно уже обходили по небу беотийские пределы. Дожди стали редкостью. Всюду клубилась пыль, и землепашцы не знали, стоит ли им бросать семена в накаленную солнцем сухую землю.
Что было делать? Афамант, придя в отчаяние, решил отправить самых мудрых старцев в священный город Дельфы: пусть вещие жрецы Аполлона научат их, как надо поступить, чтобы избежать голода и смерти.
Послы отправились в путь и достигли Дельфийского храма.
— Царь Афамант, — сказали им жрецы, — должен вымолить прощение у Нефелы-тучи. Он должен выполнить все, что только она ему велит сделать.
Но коварная Ино не позволила передать мужу эти страшные для нее слова. Далеко за стенами города, там, где в тени священной масличной рощи белела статуя бога Гермеса, она, переодетая простой женщиной, встретила Афамантовых послов. Она напоила их дорогим вином. Она осыпала их пышными дарами. Она подкупила их. И, придя в царский дворец, седобородые послы слукавили перед Афамантом.
— О царь! — сказали они ему так, как их подучила Ино. — Чтобы избавить твой народ от бедствия, голода и смерти, ты должен принести в жертву великим богам своего сына Фрикса. Отведи мальчика на священную гору и заколи там над жертвенником. Пусть его кровь брызнет вместо дождя на беотийскую землю. Тогда боги простят тебя, и эта земля принесет людям великий урожай.
Горько заплакал царь Афамант, услышав эти слова. С криком отчаяния разорвал он свои царские одежды. Он бил себя в грудь, ломал руки, прижимал к себе любимого сына. Но за стенами дворца уже бушевала толпа народа. Исхудавшие от голода люди смотрели сумрачно. Бледные матери поднимали на руках и показывали несчастному царю своих голодных детей. И царь Афамант решился.
— Пусть один мой сын погибнет, если его смерть спасет многих! — прошептал он, покрывая голову полой своего хитона. — О Нефела, Нефела! Страшно карают меня боги за мою вину перед тобой. Страшно мое наказание, Нефела! Сжалься над нами!
Все было уже готово для жертвоприношения. Белый камень, обагренный кровью бесчисленных барашков и тельцов, вымыли еще с вечера. На медных треножниках зажгли в курильницах зерна душистого ладана. Принесли широкогорлые сосуды с водой. Старый суровый жрец, держа в правой руке острый и кривой нож, протянул левую. Он безжалостно схватил за кудрявые, черные, как смоль, волосы плачущего, дрожащего мальчика, связанного белым полотенцем.
Мальчик закричал в ужасе. Светлокудрая Гелла, его сестра, с отчаянным воплем бросилась к брату. Жрец грубо оттолкнул ее, но вдруг…
Вдруг над горой раздался словно удар грома. И жрец, и все, кто пришел, чтобы видеть, как будет принесен в жертву царский сын Фрикс, вздрогнули и закрыли глаза руками. Ослепительный свет прорезал воздух. Послышался легкий звон, точно невидимая рука перебрала золотые струны огромной лиры. Белое облачко, сияя все сильнее, налетело на гору, окутало смоковницу, жертвенник, людей и унеслось. А на голых камнях, рядом с дрожащими Фриксом и Геллой, остался овен, барашек, но не простой баран, а золотой. Длинное, нежное, но тяжелое руно его сияло, точно пламя. Золотые рога закручивались крутыми завитками. Широкая спина лоснилась и горела.
— Дети мои! Дети мои, Фрикс и Гелла! — раздался нежный голос из улетающего облачка. — Скорее! Не медлите! Садитесь на спину этого овна. Я спасу вас, о мои дети!
Торопливо, не думая ни о чем, не боясь уже ничего, Фрикс и Гелла схватились руками за пышные пряди золотого руна. Тесно прижавшись, обняв друг друга, они уселись на широкую спину барана. И в тот же миг он, разбежавшись, поднялся с горы в воздух.
Вот впереди, на дальнем горизонте, залегла темно-синяя бесконечная гладь. Она поднималась все выше и выше, сливалась с небом. То было море. Крепко вцепился тогда в золотые рога овна юный Фрикс. Полными восторга и изумления глазами всматривался он в невиданное зрелище, поддерживая другой рукой испуганную, дрожащую сестру. Он уговаривал ее не бояться, показывал ей то на облака, плывущие навстречу, то на мелькающие внизу горы Греции, то на многовесельные ладьи с красными и белыми парусами, ныряющие в синих морских волнах. Но девочка не слушала его. Великий страх охватывал ее все сильнее и сильнее. Все ее тело дрожало, руки трепетали и не могли держаться за золотое руно, глаза закрывались от ужаса.
И наконец, в тот миг, когда овен покинул берега Греции и понесся уже над вечно плещущим темно-синим морем, слабые пальцы Геллы разжались. Легкое тельце соскользнуло с пылающего золотыми отблесками бока овна. Как пушинка, мелькнула она в голубой бездне и с легким всплеском упала в шумные воды. И тотчас же волны сомкнулись над ней, вечно бегущие вдаль, вечно рокочущие волны моря…
Чудный овен не останавливался ни на миг. Точно ничего не случилось, он легко нес вдаль горько рыдающего Фрикса. А то море, которое скрыло навек слабое тельце испуганной дочери Афаманта, люди стали называть с тех пор морем Геллы, Геллеспонтом.
Посмотри на карту Греции, начерченную учеными людьми. Между Европой и Азией ты увидишь узкий пролив. Теперь его зовут Дарданеллами, но это и есть Геллеспонт…
Все быстрее и быстрее несся по воздуху волшебный золотой овен. Он пролетел над другим великим проливом, Босфором, пересек Евксинский Понт, который люди зовут теперь Черным морем, и наконец, тяжелея от усталости, начал опускаться на далекий берег, над которым во мгле сияли, подобно белым и розовым облакам, величавые горы Кавказа.
Сюда, на берега горной реки Фазиса, в таинственную заморскую страну Колхиду, где царствовал тогда сын бога солнца волшебник Эет, принес чудесный овен своего опечаленного седока.
Эет заранее знал о том, что это когда-нибудь случится. Известно было ему также и то, что золоторунный овен приносит счастье стране, в которой он пребывает.
Поэтому обрадованный царь ласково принял в своем дворце Фрикса.
— Я воспитаю тебя, как родного сына, о Фрикс, внук Эола! — сказал он. — Но никогда не позволю я тебе покинуть пределы моего царства. Овна же твоего надлежит принести в жертву великому гонителю туч, всемогущему Зевсу. Так надо сделать!
Так и было сделано. Овна закололи, а пылающее горячим блеском золота руно повесили на огромном, раскидистом платане в священной роще бога войны Ареса.
Роща эта шумела своими ветвями на берегу Черного моря. Высоко над ней вздымались вершины снежных Кавказских гор. Со всех сторон ее окружали скалы; охранять же единственный путь к руну Эет приставил ужасного огнедышащего дракона; и днем и ночью ни на миг не смыкало чудовище страшных зорких глаз, сторожа такую драгоценность.
Прошло немного времени, и по всему свету прошел слух о великом чуде. Все стали говорить про волшебное руно, вечно сияющее, как жар, в темной роще на берегу Черного моря. Дошел этот слух и до далекой Беотии. И царь Афамант, умирая от старости, завещал своим потомкам во что бы то ни стало добыть и вернуть в Грецию это приносящее счастье руно. «Вот от чего, — говорили люди, — зависит, будут ли счастливы внуки и правнуки Афаманта».
Язон походит к царю Пелию
В эти самые дни старый пастух Ферсандр, житель одного прибрежного селения в Фессалии, кочевал вместе со своим стадом по склону великой горы Пелиона. Каждый день он гнал своих коз все выше да выше в горы, а к ночи разводил костер где-нибудь под каменистым уступом, доставал из мешка горсть сушеных фиг и пресную лепешку, ужинал, запивая пищу чистой водой, и ложился спать до утра.
Однажды он проснулся на рассвете, так как его разбудило цоканье копыт по кремнистой тропе.
«Странно! — подумал Ферсандр. — Откуда бы здесь в горах мог взяться всадник?»
Однако топот все приближался, потом послышались голоса. Кто-то ехал по дороге за кустами, обогнул каменистый уступ и наконец остановился чуть-чуть пониже Ферсандра.
— Ну что же, отец? — услышал пастух слова, сказанные молодым, звонким голосом. — Вот большой камень, вот и перекресток. Настало время разлуки. Поведай мне то, что хотел сказать, и отпусти меня с миром. Боюсь одного: не подслушал бы кто-нибудь прежде времени твоей тайны.
— Не тревожься, сын мой, — ответил другой голос, глухой и хриплый, и Ферсандр вздрогнул, услышав его. — Никто не видит нас. Здесь только стадо коз бродит по склону, да, наверное, где-нибудь спит пастух: я чую запах потухшего костра. Но что нам до этого? Сядь на обломок скалы, а я лягу перед тобой: мои копыта устали…
Старый Ферсандр был любопытен, как мальчик; к тому же он любил в долгие зимние ночи рассказывать легковерным односельчанам всякие небылицы про то, что случается видеть летом в лесу. Осторожно, стараясь не нашуметь, он подтянулся на локтях по каменной плите и через ее край заглянул вниз на дорогу. «Зевс-вседержитель!» — прошептали тотчас его губы.
Под старым дубом, на огромном валуне сидел юноша лет двадцати, не более. Мужественное лицо его было прекрасно. Золотистые кудри, подхваченные узкой тесьмой, не закрывали высокого лба. В руках он держал охотничий дротик, на ногах были запыленные пестрые сандалии, сплетенные из белых и коричневых ремешков, а через плечо накинута мягкая и яркая шкура барса. Он сидел, улыбаясь, положив ногу на ногу; прямо же против него на траве, подогнув под себя передние ноги, как это делают утомленные долгим путем кони, лежал огромный, белый, как серебро, кентавр. [2]
Мощная спина человека-лошади была смочена утренней росой, длинная волнистая грива спускалась на траву. По густой седой бороде, по белым, как снег, волосам можно было видеть, как стар кентавр: только брови темнели у него над черными мудрыми и добрыми глазами. Он лежал спокойно и с любовью глядел на юношу, а тот ласково перебирал рукой пряди его длинной серебряной бороды.
— Ну что же, отец? — сказал наконец юноша. — Что хотел ты поведать мне?
Кентавр помолчал несколько мгновений.
— О Язон, сынок! — промолвил он затем, и эхо подхватило отголоски его речи. — Настал день, которого я давно боялся. Но он не мог не прийти. Ты должен узнать все. Ты должен узнать, кто ты таков и что тебе надо теперь делать…
Так вот, Язон. Недалеко отсюда, на берегу моря, стоит богатый город Иолк. Много лет назад построил его тут мудрый Кретий, брат орхоменского царя Афаманта. Боги благословили его дела. Город вырос и процветал, и Кретий, умирая, вручил власть над ним своему сыну Эсону. Эсон должен был царить в Иолке по праву и закону. Но случилось так, что пасынок Кретия, Пелий, восстал против своего брата, свергнул его с престола, отнял у него власть и сам стал царить над Иолком. Несчастный же Эсон, скрываясь от злобного брата, поселился на окраине города, приняв другое имя, и до сих пор живет там в нищете и неизвестности. Ты слышишь, сын мой?
— Я слышу все, отец! — сказал Язон. — Прости мое невежество: это тот Афамант, сына которого унес за море золотой овен?
— Тот самый, Язон. Что скажешь ты на это?
— Я думаю, отец! Но я никак не пойму, зачем мне знать о несчастье Эсона?
Тогда кентавр положил тяжелую руку на плечо юноши.
— Клянусь моим бессмертием, Язон, ибо ты знаешь, что я бессмертен! Тебе надо услышать об этом. Так слушай же!
Спустя немного лет у Эсона родился сын. Эсон побоялся растить мальчика у себя в Иолке: он думал, что жестокий Пелий может убить его. Он распустил слух, будто ребенок умер, едва родившись. Он даже справил по нем пышные поминки. Когда же стемнело, он запеленал мальчика в белое полотно, взял его на руки и понес в лесистые ущелья горы Пелиона. Он знал, что там обитает старый кентавр Хирон, друг всех обиженных. И вот он принес сына Хирону.
— И добрый, мудрый Хирон взял от него мальчишку? — улыбнувшись, спросил юноша.
— Да, он взял этого мальчика, — отвечал кентавр, — он взял его в свою пещеру и вырастил и воспитал среди других кентавров, и полюбил его, как родного… И — слушай меня хорошенько — по просьбе отца он назвал своего воспитанника Язоном…
Кентавр еще не успел договорить, как юноша спрыгнул с камня. Глаза его засверкали, лицо побледнело.
— Отец мой! Возможно ли? Это был я? — вскричал он. — Значит, я сын Эсона? Отец мой… Теперь я вижу, что мне надо делать. Я должен идти в Иолк сейчас же, немедленно. Я должен предстать перед Пелием… Я должен вернуть отцу его царство!..
При этих словах старый кентавр с шумом поднялся на ноги. Испуганный Ферсандр отпрянул назад и притаился в кустах. Когда же, наконец, он осмелился вновь глянуть на дорогу, на ней уже никого не было.
Тогда хитрый пастух неторопливо пошел было в глубь леса. Но, отойдя немного, он вдруг остановился, оперся на посох и взял в руку свою редкую бороду. Прищурив глаза, шевеля беззубым ртом, он долго стоял так, совершенно неподвижно. Он размышлял о чем-то.
— Ноги юноши легче, чем ноги старца! — усмехнувшись, сказал он. — Но старец знает ближнюю дорогу в Иолк, а юноша нет. Значит, старец первым войдет во дворец Пелия и расскажет ему про все, что видел и слышал. И, — как знать, — может быть, тогда Пелий сделает его пастухом царского стада… Думаю — сделает!..
Он осмотрел своих коз, разбудил мальчугана-подпаска, сказал, что он вернется лишь завтра к вечеру, велел остерегаться волков и змей и ушел извилистой каменистой тропою через гору…
В тот же день, в полуденное время, дряхлая старуха-нищенка сидела на берегу быстрой горной реки, текущей вниз со склонов Пелиона. Солнце пекло, мухи кружились над ней, а по дороге никто не шел. Сама же старуха без помощи боялась идти вброд через бурную речку.
Наконец неподалеку зашуршали кусты, и из них вышел на берег старый пастух с длинным посохом в руке, с кожаным мешком за плечами. Едва выйдя на дорогу, он остановился, зорко оглядел ее в обе стороны из-под руки и усмехнулся.
— Здравствуй, старая! — крикнул он нищей. — Давно ты сидишь тут? Скажи, не проходил ли через этот брод юноша, прекрасный, как бог Гермес, в пестрых сандалиях и в барсовой шкуре, накинутой на одно плечо? Нет? Хорошо. Но все же мне надо торопиться. — И он стал спускаться к воде.
— Помедли, пастырь! — заговорила вслед ему старуха, кряхтя и стараясь встать. — Не уходи один. Ты крепче меня, у тебя посох. Помоги мне перебраться через поток…
Поделиться книгой: