Без памяти

Меня зовут Алатея Граф и мне восемнадцать лет. Я — профессиональная гимнастка и танцор, входящая в состав одного из самых популярных акробатических балетов мира. У меня много сумасшедших фанатов, армия поклонников из статусных мужчин, но это не мешает мне оставаться недотрогой с ледяным сердцем.

Я не верю в любовь. Хотя внутренний голос кричит, о том, что, возможно, я просто ее не помню.

Его. Не помню.

С моим поломанным мозгом, я могла влюбиться сотни раз и успешно забыть об этом.

— Можешь открыть глаза, если осмелишься, — стальной мужской голос эхом отлетает от стен, моя кожа мгновенно реагирует на столь снисходительный тон. Будто миллионы игл вонзаются под кожу одновременно, и остро ощутив это, я вдруг осознаю, что совершенно обнажена.

Я, черт возьми, голая. В полной тьме. В компании незнакомого мужчины, которого не вижу, но ощущаю его тяжелую и мощную энергию всем своим нутром. У меня внутри все сжимается от одного лишь его присутствия.

Его голос — словно глас Бога или Дьявола. Глубокий, одновременно порочный и святой, многоликий и приглушенный, такой же бескомпромиссный и всеобъемлющий, каким мне рисуется он.

Кто этот мужчина? И почему он разговаривает со мной словно с вещью? Почему я обнажена и судя по боли в запястьях и на лодыжках от жесткого давления веревки — связана? Причем в весьма раболепной позе. Не помню, чтобы подписывалась быть шибари-моделью. Мне не привыкать иметь дело с веревками, в своих представлениях я часто использую воздушные полотна и ленты.

Несмотря на его манипуляцию, прозвучавшую во фразе «если осмелишься», я открываю глаза. Остаюсь с широко закрытыми — вокруг меня по-прежнему царит непроглядная тьма, словно я потеряла зрение. Надеюсь, это не так. В детстве у меня были проблемы с глазами, и темнота всегда окутывает меня первородным страхом лишиться их главной функции.

— Что видишь? Ты можешь подать голос, — все также по-царски произносит он. Мне уже хочется врезать обладателю столь высокомерного тона, и поставить его на место.

Всегда терпеть не могла таких зрителей. Частенько они покупали места в VIP-ложу, только для того, чтобы поглазеть на то, как мои соски просвечивают сквозь облегающее концертное боди. Часто подобные «дяденьки» хотели купить меня, но пока обходилось без этого.

— На мне повязка, которую наверняка ты на меня и напялил, — слова даются с трудом, словно в горле застревает песок и микрочастицы чего-то терпкого и химозного. Ах, да, это краска. Такое чувство, что я лежу в луже краски или мастерской художника, где стены насквозь пропахли инструментами его творений. — Поэтому, естественно, что я ничего не вижу. Где я? Кто ты?

— Что тебе даст этот ответ, если ты сама не знаешь, кто ты? Какая разница, кто я? — с усмешкой отзывается мужчина. Колдовской и низкий баритон утягивает меня в черную воронку, усыпанную звездами. Я словно проваливаюсь в глубины своего сознания перед наркозом. — Важно: что ты чувствуешь?

Он что, психолог? Скорее, псих. Хорошо, псих-одиночка, давай поговорим о моих чувствах.

— У меня затекли руки. Болит каждый миллиметр тела. Голова раскалывается на части.

— Что насчет страха?

— Я не боюсь тебя. Разочарован? — смело отрезаю я и почему-то вижу его дьявольскую ответную ухмылку перед внутренним взором.

— Что ты помнишь из последних событий?

— Я обязана отвечать своему похитителю? — фыркаю в ответ, сама удивляясь своей смелости.

Очевидно, что я очень далеко от дома. А судя по позе, в какой он скрючил меня на полу и связал, закрыв глаза лентой — мой похититель как минимум — маргинал с отклонениями, который собирается надо мной издеваться, как максимум — серийный маньяк-убийца.

Стать жертвой психа — достойное завершение блестящей карьеры циркачки, Тея. Ничего не скажешь.

— Я не твой похититель. И мне ты очень многим обязана, Эмили.

Эмили? Тогда тем более бояться нечего. Псих принял меня за другую девушку. Остается сделать так, чтобы он понял, что я не та, кто нужна ему, прежде чем он убьет меня.

— Вы меня с кем-то перепутали, — рычу в ответ, резко осознав, что псих принимает меня за какую-то свою одержимую влюбленность или вроде того. — Меня зовут Алатея. Или просто Тея.

— Поверь, есть множество причин, по которым я не мог тебя с кем-либо перепутать. И скоро ты узнаешь, почему.

— Плести интриги у вас получается лучше, чем быть джентльменом.

— Я эквивалент слова «джентльмен», или ты намекаешь на то, что тебе больно лежать на твердом полу?

— Именно. Именно это я и хочу сказать. И…отпустите меня. Развяжите немедленно. Если вам нужны деньги, выкуп… дайте мне позвонить. Я сделаю всего один звонок. Возможно, мы сможем договориться.

— По-прежнему думаешь, что ты в плену, Эмили? Ты правда ничего не помнишь?

— Едва ли это похоже на мой родной дом.

— Насчет родного — не уверен. Но ты определенно дома, — звук тяжелых шагов по паркету отдается набатом в моей груди. И вот я уже чувствую, что он совсем близко — возвышается надо мной, словно цунами, намеревающееся обрушиться и накрыть с головой.

— Хватит говорить загадками. Давайте, я оденусь, и мы поговорим. Если вы маньяк или что-то вроде того, то скажу сразу: меня очень невыгодно убивать и насиловать. Я артистка, у меня есть покровители. Вас рано или поздно найдут и посадят. Предупреждаю: мое тело не спрятать в чулане под лестницей.

— Я не собираюсь убивать тебя, Эмили, — моего позвоночника касается что-то мягкое, похожее на кисть. Все тело непроизвольно покрывается мурашками, и это, черт возьми даже приятно. — Да и насиловать не придется, — кисть едва касается моего тела, словно крылья порхающей бабочки. Я открываю в себе спектр новых ощущений, когда она стремительно доходит до ямочек на моей пояснице и ягодиц.

— Что вы делаете? — едва дышу, немного страшась того, что безумец изнасилует меня рукояткой кисти. — Хватит. Прекратите.

— Обрисовываю границы того, что принадлежит мне. Твое тело, Эмили. Но это так мало…учитывая твою проблему, мне нужно больше. Твое сознание. И как следствие, душа.

— Даже если вы чертов арабский шейх, я не принадлежу вам. Ясно? И вообще, только трус может говорить с девушкой, когда она голая и связанная.

— Закрой рот, — обхватывает мой подбородок, надавливая большим пальцем на губы. — Не смей говорить со мной в таком тоне.

— Иначе что? Вы только что сказали, что убивать не собираетесь, насиловать не придется. Все козыри сразу скинули. Поэтому буду говорить, как мне вздумается.

— Есть вещи хуже смерти, Эмили. Забвение. Неведение. Неизвестность. И неминуемость. Отчаяние…, когда не можешь что-либо изменить, вернуть время вспять и переписать момент жизни. И мы оба прекрасно об этом знаем.

— Тогда мне хотелось бы увидеть вас, а потом перейти к обсуждению вещей, что хуже смерти. Глаза в глаза.

— Хорошо. Ты сама попросила, — наконец, он срывает с меня ленту.

Открываю глаза, привыкая к новым ощущениям. Первое, что бросается в глаза — его ноги и начищенные до блеска туфли, словно он заглянул проведать свою зверушку по пути на светский прием.

Неизвестный развернут ко мне спиной, и пока я могу оценить лишь его высокий рост, широкие плечи и мужественную фигуру с узкими бедрами. Но куда больше меня захватывает не мужчина, а фон, на котором он выделяется.

Меня будто под дых ударили. Кислород мгновенно заканчивается в легких. Отчаянный крик собирается комом в горле. Нервно оглядываюсь по сторонам, зрение не может зацепиться за какую-то одну из картин, являющихся моими зеркалами.

Моими отражениями. Нарисованными версиями меня в совершенно разных локациях, обстоятельствах, позах. Здесь, по меньше мере пятьдесят картин с девушкой чертовски похожей на меня, и даже когда мой взгляд цепляется за ее изображение с дальнего ракурса, понимаю, что это, черт возьми, я.

С ума сойти можно. Вот теперь я начинаю думать, что все-таки это не ошибка. А мужчина — одержимый мною фанатик, что долгие годы ждал, когда я споткнусь, чтобы похитить меня.

И от этой мысли уже тошнит. Ужас овладевает каждой клеточкой тела, но я стараюсь держаться изо всех сил, привыкла быть бойцом. Я — сильная. Ему никогда не загнать меня в рамку жертвы, а именно в нее он пытается меня поставить.

Наверное, пугает то, что он действительно меня не убьет. Годы в одержимой тюрьме психопата — это гораздо хуже, он прав.

— Убейте меня, пожалуйста, — чеканю по слогам, с долей иронии, за которой плохо скрывается страх и ужас. Дыхание меня выдает. Пот меня выдает. И эта дрожь, проклятая изнутри.

— Я только что достал тебя из-под земли, Эмили. Тебе пока рано возвращаться туда, — он разворачивается ко мне, и почему-то я отчаянно хотела, чтобы этот момент никогда не наступил.

Я боюсь вспомнить его. Боюсь, что он говорит правду.

И что я знаю его. Что у меня есть параллельная жизнь, о которой я просто забыла. Потерять контроль над собой, над своей личностью — вот что действительно хуже смерти.

Арктический, но такой манящий холод его пронзительных глаз вызывает во мне бурю эмоций. Их цвет — зеркальная гладь омута памяти, в который я бы хотела нырнуть с головой, но мешает страх. Страх никогда не выбраться.

Они нечитаемые, но далеко не пустые. Слишком нереальные, чтобы принадлежать обычному человеку. Мужчина, наделенный дьявольской привлекательностью и убийственной энергетикой априори не может быть человеком.

У незнакомца аристократические черты лица, какими не может похвастаться даже Ален Делон в юности. И мне трудно определить его возраст, поскольку уверена, что из-за вечной полу ухмылки и полного отсутствия других эмоций, морщинка у губ — это все, что ему грозит до глубокой старости.

Удивительно, но он совсем не похож на художника. Скорее, на игрока в покер или шахматиста, что с отстранённым видом строит свои каверзные планы по захвату противника.

Да только с чего он взял, что этот противник — я? Почему именно меня нужно было захватывать?

Молчание усиливает невидимые удары молний между нами, но я первая нарушаю его:

— Я вас где-то уже видела. Правда?

— О да, Эмили. Ты видела меня, — он наклоняется ко мне ближе, поддевая подбородок так, словно я его ручная кошка. — Скажу больше: ты кончала подо мной. Много раз. Целую вечность.

Ну это уже совсем бред, хотя из его уст звучит чертовски убедительно! Взволнованно облизываю пересохшие губы, что мгновенно утратили влагу после его последних слов.

— Кто вы, черт возьми? — едва открывая рот, выдыхаю я.

— Я твой муж, Ми, — он ласково проводит по моим губам, вновь скривив губы в своей фирменной усмешке. — Добро пожаловать домой.

Выдержав драматичную паузу, он добавляет:

— Мы можем перейти на «ты», также быстро, как перейдем к исполнению тобой супружеского долга, — он говорит, а я не понимаю: фанатик издевается или говорит серьезно.

Я не перенесу насилия. Для меня нет ничего унизительнее и омерзительнее, чем секс по принуждению. Я слишком хороша, чтобы быть использованным телом для секса.

— Но у меня нет никакого мужа и никогда не было, — выдыхаю, оказавшись в эмоциональном тупике.

Почему этот безумец говорит о том, что я его жена таким тоном, будто это чертова правда? Возможно ли такое? Возможно ли, что я очень сильно ударилась головой и забыла огромную часть своей жизни?

Мысли пляшут в беспорядочном хаосе, пытаюсь примерить на себя роль некой Эмилии, восстановить хоть какую-то возможную хронологию жизненных событий, но сделать это — все равно, что поймать сон сразу после пробуждения. Невозможно и бессмысленно, ведь он утекает в глубины подсознания, словно песок сквозь пальцы. Как бы сильно не старалась — мне тяжело удерживать свои воспоминания.

Мне стоит проанализировать, что я помню из самых последних событий. Это была авария, или скорее падение в машине с обрыва… Я находилась с группой людей, выступающих со мной в одной труппе. Мы были на гастролях и перемещались из одного города в другой, дорога пролегала через обрывистый серпантин. Я помню резкий занос. Все тело сгруппировалось, когда машина пробила легкий защитный бордюр на краю. Дальше, все произошло мгновенно: быстрое падение, мощный удар и дальше пустота.

Я даже не успела подумать, о том, что сейчас умру.

Я должна быть мертва, но выжила…

Может быть, этот безумец и подстроил аварию, чтобы забрать меня в плен и использовать как игрушку для секса? Потому что очень похоже на то, что этот привлекательный мужчина, представляющийся моим мужем, на самом деле никто иной, как коллекционер миниатюрных и гибких блондинок. Иначе зачем ему столько картин с моими копиями?!

Но в том, что все было именно так, как выдала моя память, я очень сильно сомневаюсь как минимум, потому что незнакомец с такой уверенностью рассказывает о том, что у меня совершенно другая жизнь.

И почему-то, к своему большому удивлению, допускаю, что он частично может говорить правду.

— Какой сейчас год? — пытаюсь докопаться до истины, но считываю по лицу так называемого мужа, что раскрывать карты он мне не собирается. Держать в неведении и мучить, играть с моим разумом — вот его цели, что сейчас лежат на поверхности, а вот то, что глубже…пугает меня так, что дышать невыносимо.

— Попробуй вспомнить, Эмили. Сама, — мужчина обхватывает мой подбородок, до боли сжимая скулы пальцами.

Я уже жалею о том, что умудрилась связанная сесть на полу — так ему проще до меня дотянуться.

— Я действительно не знаю, какой год и кто вы…

— Я твой муж, — раздражённо повторяет он, словно хочет запечатать этот факт в моей травмированной голове.

— А имя у моего мужа есть? — в тон ему огрызаюсь я.

— Леонель Дэмиан Голденштерн. Можешь называть меня Леон. Мы женаты шесть месяцев, Эмили, и до недавнего времени тебя полностью устраивал наш брак, — каждое слово некоего Леона, проникает в меня, словно парализующий яд, лишающий меня способности трезво мыслить и рассуждать логически.

Его слова, будто нити ядовитой паутины, все больше и больше затягивающие меня в свой тугой плен.

— Я знать не знаю, кто ты такой, Леон Голден…голден, что? Какая пафосная фамилия, жуть, — едва сдерживаю эмоции, чтобы не плюнуть в его сторону. Жаль, что не ядом. Но шутки с таким агрессором плохи, хотя характер показать стоит, чтобы знал: даже если мне придется умереть на его творческом одре, я не стану легкой добычей.

— Сейчас это и твоя фамилия тоже, — прищурив взор, пытает меня Леон, считывая мои реакции на его слова. Он хочет по языку тела понять, лгу ли я говорю ли правду…но проблема в том, что я не помню, что правда, а что ложь.

Что есть моя реальность и моя жизнь?

Единственный якорь — мама. Ее лицо, запах, грустный взгляд, полный надежды…она подарила мне жизнь, а я в ней ее поддерживаю.

Мама, которая без меня не справится. Мама, которой нужна моя помощь, круглосуточная поддержка и финансовое содержание. Мама, которой некому помочь, кроме меня. У нее выявлена ранняя стадия болезни Альцгеймера, и она живет в специализированном учреждении под Москвой. Боюсь, что мои проблемы с памятью — тревожный генетический звонок.

Каждый раз, когда я навещаю ее и смотрю в прозрачные, не выражающие никаких эмоций, глаза, я знаю, что сражаюсь не только за ее будущее, но и за свое тоже. Первые признаки ее болезни начали проявляться у матери в двадцать шесть лет. Если мне сейчас восемнадцать, то осталось не так долго.

Потерять осознанность — всегда было одним из моих главнейших страхов. И сейчас я смотрю ему прямо в лицо. Потому что ни о какой осознанности речи быть не может, когда мне пытаются внушить, что я являюсь другим человеком. Другой девушкой. Которая вдобавок ко всему — натворила не очень хороших дел, за которые предстоит расплачиваться.

— Клянусь богом, я не знаю, о чем ты говоришь. И ты делаешь мне больно, — стараясь говорить вежливо и сдержанно, обращаю внимание Леона на то, что еще чуть-чуть, и он сломает мне челюсть.

— Как высокопарно, Ми. Или мне лучше называть тебя Тея? Какие громкие слова и клятвы. Меня раздражают клятвы, данные без крови. До первой капли, это просто слова, — усмехается дьявольски привлекательный аристократ.

— Хочешь порезать меня? Тогда может убить сразу? Или что тебе от меня нужно? Просто скажи, — все еще пытаюсь найти логику в паутине его слов. И не нахожу. Но судя по его взгляду — искать ответы сейчас бессмысленно. Он играет на моем страхе, как виртуозный скрипач, на натянутых струнах.

Ослабевая хватку, Леон вкрадчивым, размеренным и даже убаюкивающим тоном, поясняет:

— Мне нужно, чтобы ты ответила за то, что совершила. Убивать тебя или нет — знаешь, я все еще думаю над этим, — сканирует мое лицо, сдвигая брови. — Несомненно ты заслужила смерть, но тебе удалось обмануть даже ее. У меня есть недостаток: я верю в то, что «ошибка выжившего» — неслучайна.

— Ты тоже остался в живых, находясь на волоске от смерти? — пытаюсь узнать о своем похитителе как можно больше.

— Если ты действительно ничего не помнишь, поделись своей версией событий, — требует Леон.

— Я ехала со своей труппой на гастроли. Мы попали в аварию, и я чудом выжила. Машина упала с обрыва…, — он резко морщится, очевидно, отрицая мою версию или не соглашаясь с ней.

— Что еще ты помнишь? До аварии?