Помоги проекту - поделись книгой:
Думаю, в отеле «Бриллиантовый берег» так красиво, потому что его хозяева — красивые люди. Настолько красивые, что бог решил создать их сразу в двух экземплярах вместо одного. Красоты ведь должно быть больше.
Всем заправляет Филип. У него есть брат по имени Богдан. Филип, по моему мнению, похож на античного бога. Вы читали мифы? Я читал (вернее, слушал). В наши дни античные боги живут только в книжке. Они прекрасны, сильны, всемогущи.
Богдан тоже прекрасен, но на бога не похож. Похож на меня: он тоже немножко сломан. Не так сильно, как я, но все же. Другие, может, не замечают, но я-то вижу.
Про братьев-близнецов знаю мало, не буду пока про них; мне хочется рассказать про одно из чудес «Бриллиантового берега». Возможно, здесь особое место, куда притягивается все самое красивое. Вот и она притянулась.
Сара.
Самая восхитительная девушка на свете.
Не то чтобы я видел всех-всех девушек, конечно. Это метафора, художественное преувеличение. Но я смотрел много фильмов, сериалов и видео на YouTube; на улицах и в телепередачах тоже множество девушек. Сара отличается ото всех.
Ее красота не в волосах медового цвета, в которых словно сверкают искры, не в глазах — синих, как Адриатика (я даже подумал, может, это линзы? Бывают такие линзы, цветные). Не в носе дело, не в подбородке и скулах, хотя все перечисленное безупречно.
Сара очень живая, ходячий фонтан энергии. Я, например, севшая батарейка, а она — вечный двигатель. Когда Сара смеется, тоже хочется хохотать. Когда она смотрит на тебя, ты летишь! Не знаю, с чем еще сравнить. Сара смотрела на меня — и я парил над землей. Она умеет глядеть без жалости или брезгливости, будто видит меня подлинного, внутреннего, будто мое больное тело ничего не значит.
Не подумайте, что мы подружились! Я бы хотел, но это невозможно. Просто я вижу ее с балкона (часто сижу на балконе с видом на море), а еще мы временами встречаемся на веранде, в коридорах или в холле отеля.
Я приехал в «Бриллиантовый берег» на месяц раньше Сары. И, честно говоря, если бы мог, сказал ей, чтобы она не заселялась сюда, остановилась в другом отеле, их много, весь Неум — сплошные отели, гостиницы и гостевые дома.
Сейчас вы подумали, что я все-таки ненормальный. Рассказывал, какая Сара замечательная, как мне хочется быть к ней ближе и все время ее видеть, а «Бриллиантовый берег» — магнит для всего прекрасного, а теперь вдруг такое!
Я объясню, никакого противоречия нет.
Когда человек нам нравится, мы хотим для него самого лучшего, так? Я хочу Саре добра; тем более, если бы она и жила в другой гостинице, я мог бы все равно видеть ее, пусть и реже.
А «Бриллиантовый берег» — плохое место для Сары. И для всех. Даже для братьев — Филипа и Богдана.
Можно быть красивым, притягивать красоту и одновременно быть плохим. Оказывается, так случается.
То, что «Бриллиантовый берег» — злое место, я стал понимать примерно через две недели после приезда. В первые дни замечал мелочи, но не придавал значения, потом стал наблюдать внимательнее, размышлять. Мама говорит, что способность размышлять — это моя сильная сторона. А в итоге пришел к выводу: отсюда лучше уехать.
Но уехать не получилось по двум причинам.
Первая причина: я не мог заявить о своем желании. Это называется «затруднение коммуникации» (вдруг вы не в курсе, есть такой термин).
Моя голова устроена неправильным образом, как и все тело. Думаю-то я всегда ясно, вы это уже поняли. Мои мысленные дневники очень четкие и, по-моему, похожи на книги. Я хочу стать писателем и, может, стану. В своих мысленных дневниках я люблю обращаться к кому-то, кто мог бы их прочесть: писатель, как мне кажется, всегда обращается к читателю. Он хочет убедиться, что его поняли. И я тоже хочу.
Но мои четкие мысли, сформулированные в грамотно составленные предложения, никак не могут добраться до речевого аппарата. Где-то по пути происходит сбой, на выходе получается мычание, дребезжание, жалкие звуки, за которые стыдно. В своей голове я разговариваю ясно и хорошо, но вслух высказать все, что хочется, не получается.
Простите, отошел от темы. Так вот, про затруднение коммуникации.
Была бы здесь мама, она поняла бы, что я хочу сказать. У нас выработан особый язык, особый способ речи. Я умею по-своему говорить, только люди (кроме мамы) не умеют меня понимать, а она это делает с полуслова (в моем случае, с полувзгляда).
У нас есть алфавитная доска для ассистированного чтения, попросту — алфавитная доска из прозрачного материала. Мама следит, как движутся мои глаза, и вместе мы собираем слова из букв. Она научилась делать это очень быстро: слету считывает движения моих глаз и произносит слова вслух. Так мы можем разговаривать часами, хотя внешне это мамин монолог.
Маме я сказал был, что хочу уехать из отеля «Бриллиантовый берег», а Бобу не могу. Боб меня не понимает, он же не мама.
На элементарном уровне мы общаемся: он спрашивает, я отвечаю морганием, это несложно. У Боба есть круг задач, который очертила мама: я должен быть сытым, чистым, мне необходимо включать аудиокниги (Боб показывает мне их, а я прикрываю глаза, моргаю, когда хочу сказать «да»); надо, чтобы я дышал свежим воздухом, не мерз на сквозняках и так далее. Но насчет более сложных вещей — блок. Я могу хоть целый час мычать, ничего не выйдет, Боб не сообразит, о чем речь.
Вы спросите, почему мы не взяли с собой алфавитную доску.
Дело в том, что с остальными людьми у меня не получается беседовать так легко и быстро, как с мамой. Большинство не умеет работать с доской, а если люди и пытаются, то понимают меня плохо, темп разговора становится медленным, требуется неимоверное количество времени, чтобы составить слова из букв, а уж если я ошибусь, приходится начинать заново.
Это ужасно бесит. Поэтому я говорю лишь с мамой, больше ни с кем. Она спросила Боба, нет ли у него навыка работы с алфавитной доской. Оказалось, нет. Так что доска осталась дома.
Пару лет назад мама купила для меня сложное, но полезное устройство, оно называется «айтрекер». Вы, скорее всего, не знаете, что это, я объясню.
Эта штука считывает движения глаз, с ее помощью можно водить курсором по экрану ноутбука или компьютера. У меня, например, компьютер. С помощью айтрекера я могу серфить в Интернете, читать и так далее. Крутая вещь, но все же не стопроцентно подходящая для такого, как я.
Айтрекер безупречно работает лишь тогда, когда пользователь совершает исключительно осмысленные действия глазами. Приходиться, грубо говоря, нажимать взглядом кнопки, надо уметь хорошо фокусировать взор. А у меня получается не всегда. Часто глаза разъезжаются в стороны, взгляд плывет, особенно, если я устал или нервничаю. На отдых айтрекер и компьютер мы решили не тащить. Мама сказала, лучше отдохнуть как следует.
В общем, нет у меня здесь ни алфавитной доски, ни айтрекера. И мамы нет: она занята, у нее много дел и задач, которые должны быть выполнены. Мы с ней обо всем договорились заранее. Она всегда рядом со мной, но это лето мы должны провести порознь. Это важно, маму не следует беспокоить.
Опять немного отвлекся. Хотел объяснить две важные вещи: я не могу донести до Боба мысль, что мне перестал нравиться «Бриллиантовый берег», и я не могу вернуться домой.
Но, как и говорил, это только первая причина того, почему я остаюсь.
А вторая — Сара. Раз уж она осталась, то не могу же я ее бросить.
Про «Бриллиантовый берег» расскажу чуть позже. Устал писать. Если пишешь мысленно, все равно устаешь, только устает не рука, а голова. Слова путаются, мысли скачут, а нужно все описать в точности, чтобы хорошенько запомнить. Это может пригодиться. Когда вокруг происходит плохое, надо стараться узнать о нем побольше. Знания вооружают, и, даже если ты слаб, то сумеешь спасти себя.
И помочь другим.
Глава третья
Дом, где жил отец со своей семьей, стоял на тихой тенистой улице в сердце города. Неподалеку протекала река Врбац, располагалась жемчужина Баня Луки — крепость Кастел.
Когда смотришь на подобные места, на дома с богатой отделкой, дизайнерским ремонтом, ухоженными дворами, фигурной стрижкой растений, беседками, огромным бассейном на заднем дворе, гаражом на несколько машин и прочими приметами обеспеченной, сытой жизни, то невольно думаешь, что их хозяевам ничто не угрожает. Они свободно плывут по жизненным волнам, не встречая препятствий; деньги защищают счастливчиков с тугими кошельками от невзгод и тягот.
Разумеется, это иллюзия.
Дом, к воротам которого подъезжала Катарина, сделался слишком большим для двух людей с разбитыми сердцами. Они болтались внутри, словно горошины в стеклянной банке.
Отец не вышел встречать старшую (теперь единственную) дочь. Вместо него к машине чуть не бегом бежала Миа, его нынешняя жена, мачеха Катарины.
Какой бы ненавистью ни пылала к этой женщине мать, Катарине никогда не удавалось взрастить в себе такую же жгучую неприязнь к той, кто отняла у нее нормальную семью. Миа была слишком безликой, мягкой, чтобы вызывать сильные чувства вроде ярости, казалось Катарине. Тихий голосок, несмелый взгляд, неуверенная улыбка — какая это стерва-разлучница?
Миа и не была ею. Не уводила отца из семьи, не требовала жениться на ней. Она длительное время и не догадывалась, что у него есть жена и дочь. А когда узнала, Стефан сообщил о намерении развестись и сдержал слово, уйдя от Хелены.
Отец выбрал ее — он всегда сам принимал решения, на него невозможно давить, и с годами Катарина стала понимать, почему папа сделал такой выбор. Миа не стремилась быть на первых ролях, готова была вить гнездо, обеспечивать уют, не задавая лишних вопросов. К тому же она родила идеальную дочь, которую Стефан полюбил всем сердцем.
Возможно, Катарина ошибалась, но полагала, что никогда не вызывала у Стефана слепой, нерассуждающей, безусловной отцовской любви. У Катарины всегда находились недостатки, то, что Стефану хотелось покритиковать и исправить. Сара же была совершенством. А если красота (и прочие достоинства) в самом деле в глазах смотрящего, значит, Стефан всегда смотрел на младшую дочь с любовью.
Со старшей было иначе.
— Спасибо, что приехала, дорогая, — проговорила Миа.
Обняла Катарину, припала к ней и заплакала.
— Прости, что не попала на похороны. Я была…
— Знаю, знаю. Не за что извиняться.
Горе, как и смех, заразительно, и Катарина тоже не смогла сдержать слез. Хотя, положа руку на сердце, не испытывала особых страданий из-за смерти Сары. Сестры слишком редко виделись, почти не общались, толком не знали друг друга, вращаясь в разных мирах.
Миа повела Катарину в дом, они устроились в просторной гостиной, которую называли белой. Была еще и зеленая, малая, не парадная. В белой, как и следовало ожидать, все белое или светло-бежевое: мебель, шторы, абажуры, ковры. В большие окна, выходившие в сад, и раздвижные стеклянные двери лился солнечный свет. На стене висел огромный, в полный рост, портрет Сары.
Младшая сестра победно улыбалась, пшеничные волосы струились по плечам. Художник был неважный: лицо девушки казалось застывшим, плоским. А сейчас, когда Сара мертва, смотреть на портрет и вовсе невыносимо.
— Я жалею, что вы не были близки, не стали по-настоящему родными, — неожиданно сказала Миа. — Моя вина. Говорила Стефану, но, видимо, недостаточно настойчиво. Надо было постоянно приглашать тебя к нам. Мы могли бы проводить больше времени вместе, ездить куда-то на отдых.
Катарина опешила. Они с отцом всегда, за исключением домашних праздников, виделись вне его нового дома: гуляли в парках, ходили в кафе, в кино. У Катарины было смутное ощущение, что встречи вызывают у отца неловкость. Он никогда не брал с собой Сару. Не стремился, чтобы дочери подружились. Так с чего бы его жене хотеть этого? Катарина удивилась, узнав, что у нее было такое желание.
Ответить Катарина не успела: вошел отец. Молодая женщина поспешно встала с дивана, протянув руки ему навстречу. Глаза Стефана покраснели, налились кровью, лицо обвисло, отяжелело, взгляд потух. Похоже, он много курил, пил и мало спал.
Все повторилось: слезы, объятия. Миа ушла на кухню и вскоре вернулась с подносом, на котором стояли кофейные чашки и стаканы с водой. Сил поддерживать светскую беседу ни у кого не было, к тому же несчастным родителям хотелось выплеснуть свою боль. Катарине не пришлось задавать вопросов, Стефан и Миа сами рассказали, что произошло.
Оказывается, Сара избрала ужасный способ уйти из жизни. Катарина полагала, это были таблетки или ванна с теплой водой и бритва: относительно безболезненно, без лишних страданий и в некотором роде изящно, если в данном контексте можно применить это слово.
Однако Сара повесилась.
Катарине трудно было представить, как Сара берет ремень, затягивает петлю, выбирает крюк, подтаскивает стул. Помешанная на своей внешности, могла ли сестра равнодушно отнестись к тому, насколько обезображено будет ее лицо? Катарина читала, что и в преддверии смерти многие думают о подобных вещах, беспокоятся, как будут выглядеть в гробу. Сара точно из числа таких людей, по крайней мере, раньше была. Что изменилось? Что с нею стало? И главное: что могло подвигнуть ее к решению о самоубийстве?
— Она оставила письмо? Объяснила, зачем сделала это?
Стефан и Миа покачали головами. Миа коротко взглянула на Катарину, словно хотела сказать что-то, однако промолчала.
— Я нашел ее, — сдавленно проговорил отец. — В гараже. Утром.
— Она сделала это ночью, — прошептала Миа. — Когда мы спали.
Катарина потерла лицо руками: кожа горела, как при высокой температуре. Захотелось выйти на улицу, уехать отсюда. Атмосфера горя была такой плотной, что каждый вдох давался с трудом. Кажется, задохнешься, как…
Как Сара.
Нетронутый кофе остывал в чашках. Слышался стрекот газонокосилки. Вдалеке кричали и хохотали дети.
— Пойду прилягу, — сказал отец.
Он смотрел на Катарину тяжелым, застывшим взглядом. Ее не оставляло ощущение, что он думает лишь об одном: если богу приспичило отнять жизнь у одной из его дочерей, то почему выбор пал на Сару, а не на Катарину, не настолько красивую и очаровательную, не столь многообещающую, успешную и перспективную?
— Где она похоронена?
Стефан и Миа переглянулись.
— Мали Лец, — тихо проговорила Миа.
Так они называли загородный дом, находившийся в поселке в окрестностях Баня Луки. К дому примыкала большая территория, включавшая участок леса. Значит, разрешения похоронить Сару на кладбище они получить не сумели. А может, сразу решили, что дочь должна покоиться там.
Стефан поцеловал Катарину, попросил беречь себя и вышел из гостиной. Катарина сказала, что ей тоже пора, и Миа поднялась, чтобы ее проводить.
Они вышли во двор. Миа повернулась к Катарине и быстро произнесла:
— Нам нужно поговорить. У тебя найдется время? Сегодня? Мне нужно кое-что сказать. — На глаза ее набежали слезы, голос дрогнул, но она взяла себя в руки и продолжила: — Пожалуйста, прошу тебя, не отказывайся. Я больше никому не могу сказать, мне некого попросить.
Поведение и слова этой женщины в который раз за сегодняшний день удивили Катарину.
— Хорошо, — ответила она. — Давай поговорим.
— Только не здесь!
Миа оглянулась.
— Неподалеку есть маленький ресторанчик «Златни лав», знаешь?
Катарина кивнула.
— Буду там через сорок минут. Не хочу уходить сразу следом за тобой, Стефан может догадаться.
«Что за нелепые тайны?» — подумала Катарина, но согласилась.
Миа горячо поблагодарила ее, прижимая руки к груди. Катарине было не по себе: к чему такая преувеличенная благодарность, несоразмерная обычной просьбе поговорить? Невольно подумалось, разговором все не ограничится. Возможно, Миа попросит о чем-то еще, куда более серьезном.
Припарковаться удалось быстро, что радовало. Катарине повезло: синий «Опель» выруливал со стоянки, и Катарина ловко загнала «Рено» на освободившееся местечко.
В ресторане «Златни лав» было уютно: интерьер в золотисто-карамельных тонах, мягкие диванчики, аромат кофе, негромкая музыка. Катарина устроилась за столиком возле окна, ей нравилось сидеть и наблюдать за происходящим на улице. Люди выглядели беззаботными: двигались неспешно, улыбались, держали за руки детей, говорили по телефону и друг с другом. Катарина не знала никого из них, но чувствовала свое единение с ними, ощущала себя частью этого мира — маленького, но масштабного.
В малом — великое, в мгновении — вечность, «небо — в чашечке цветка» (так написал один поэт), а в крошечной стране — цивилизация в миниатюре.
Катарина родилась, выросла и всю жизнь прожила в Боснии и Герцеговине, никогда не переставая восхищаться своей страной. Объездила ее вдоль и поперек (такая профессия), каждый раз удивляясь живописности Боснии и Герцеговины, ее многообразию, тому, как причудливо сливаются здесь Восток и Запад.
Мусульманские мечети соседствуют с православными церквями и католическими соборами, а современные здания — с постройками римлян, византийцев, осман, славян, со средневековыми замками и крепостями. Сверкающие водопады и лазурные озера, высоченные горы, царапающие спинами небо, и уютные долины — все это она, Босния и Герцеговина, и Катарина никогда не хотела покинуть эту страну, поселиться где-то еще.
Может, эта привязка, то, как сильно вросла она корнями в родную землю, и развело ее в конечном итоге с Алексом?
«Хватит уже, — осадила себя Катарина. — Вдобавок дело не в этом. Сколько можно себя жалеть?»
Подошедший официант спросил, готова ли она сделать заказ. Катарина сказала, что ждет подругу, хотела взять только кофе, но передумала. Когда Миа придет, они будут заняты разговором, вряд ли удастся пообедать, а Катарина была голодна.
Она заказала шопский салат
Однако не успела расправиться с салатом, как услышала:
— Получилось пораньше. — Миа села напротив, повесила сумку на спинку стула. — Здесь все вкусное, мы с Сарой часто… — Она поперхнулась. — Ты ешь, милая, я оплачу, и не возражай!
Официант принес по ее просьбе еще одну чашку кофе. Еду, как Катарина и предполагала, Миа заказывать не стала. Некоторое время они молчали: Катарина ела, Миа собиралась с мыслями.
Поделиться книгой: