Книга жизни [сборник]

И в автобусе, и дома молчали. Вера проплакала всю ночь. А Петренюк чувствовал себя так, словно совершил подлость. Назавтра ремонтировали генератор на «Пароме», Симонов что-то рассказывал команде, и те, поглядывая на Петренюка, заливались смехом. Зачем он рассказывает, думал Петренюк, неужели ему не стыдно? Но стараясь не отставать от Симонова, тоже подхихикивал.

А где-то через неделю позвонил мастер Крутиков и попросил помочь перевезти из магазина холодильник, Петренюк согласился. Когда втащили холодильник на третий этаж, Петренюк, глянув в окно, увидел Симонова, идущего под руку с черноволосой дородной женщиной:

– Ну, Симонов, смотри, какую подцепил.

Мастер глянул в окно:

– Это жена. Вчера приехала, в отпуске была.

– Как жена? – холодея, спросил Петренюк. – А блондинка?

– Лизка-то? Шлюха. Как муж умер, так пошла по рукам…

Петренюк шел домой, не видя дороги. Сволочь Симонов подсунул ему шлюху, а сам с его женой, Верой. А он-то дурак. И еще подхихикивал на «Пароме», когда команда вместе с Симоновым насмехалась над ним… Бедная Вера… Верочка… Петренюку было так жалко жену… Бедная Вера, что он сделал, что сделал…

Глазами, полными слез, Петренюк не заметил летящую на него машину…

Киллер

Зарплату, как и обещали, к Восьмому марта выдали, впервые за четыре месяца, правда, не всю задолженность, а сорок процентов от общей суммы.

– Хорошо, хоть эти дали. Хватит и за квартиру заплатить, и бабе на подарок, – инструментальщик Строев разделил деньги на три части.

– А третья куда? – поинтересовался токарь Базанов.

– Сюда, – похлопал по массивному животу Строев, – и сюда, – он звонко щелкнул пальцем по горлу. – Кстати, может, сообразим? Четыре месяца сухой закон блюли. Посидим, поговорим неспеша. А, мужики?

Мужики, вечно недовольный слесарь Заусаев, грузноватый мастер Томбусов и Базанов, согласно кивнули.

И после работы двинулись на квартиру к Заусаеву, по пути затарившись водкой и едой. Так как, по словам Заусаева, у него даже тараканы не водятся, потому что есть нечего. Жил Заусаев один, дети поразъехались, а жена сбежала на следующий день после серебряной свадьбы.

Неторопливо приготовили закуску, неторопливо уселись за стол, прошло то время, когда все делали бегом – каждому за шестьдесят, у каждого куча болезней.

Беседу тоже вели неспеша, говорили о том, что раньше нельзя было купить к Восьмому марта даже приличных духов. Теперь намного проще, были бы деньги, магазинов полно и чего в них только нет, аж обида берет, что не было всего этого, когда молоды были их жены. С другой стороны, изобилие это обманчиво, можно купить подделку, туфту, на которые так горазда эта рыночная экономика…

Тяжело вздыхали, вспоминали недавнее прошлое, когда все было ясно и просто, и не только в настоящем, но и будущем. Теперь настоящее стало зыбким, обманчивым, а будущее не проглядывалось вообще, так, мелькало что-то неопределенное на месяц-два вперед, а дальше все было размыто. Правда, возникали какие-то вешки, придорожные столбы после очередного обещания президента и правительства, но потом снова исчезали, словно их сжевывала мгла безысходности…

– Думал, доработаю до шестидесяти и на пенсию, буду на даче возиться, внуков воспитывать. А теперь придется работать, пока ноги держат, – Томбусов катал в мощных руках стакан, как карандаш.

– Это точно, – поддержал его Строев, – раньше на пенсию можно было жить, ни о чем не беспокоясь. А нонешняя – на раз в магазин сходить. Вот говорят, стало лучше жить – демократия, свобода. Может, кому и лучше, но пенсионеру в нонешнее время – хоть заживо в могилу ложись…

– Ну, разнылись. Вы хоть знаете, какой сегодня день? Годовщина смерти Иосифа Виссарионовича, – Базанов встал, поднял стакан. – Предлагаю помянуть товарища Сталина.

– А я за него пить не буду, – заявил Заусаев, демонстративно отодвигая стакан. – Он моего деда и отца в Сибирь сослал. Дом, хозяйство – все отобрали.

– Ну и что. Моего деда тоже сослали, так он даже вроде и рад был, спасибо, мол, товарищу Сталину, что благодаря ему всю Россию поглядел, а то так бы и умер, ничего кроме деревни не увидев. Ну что можно сделать с таким народом? – с гордостью добавил Строев.

– Во-во, вас по одной щеке, а вы вторую подставляете.

– Не хочешь, не пей. А я выпью! Благодаря ему страна мощной державой стала, а эти новые… сволочи ее на колени поставили. Ничего, поднимемся. Народ Сталина помнит. Пусть земля ему будет пухом! – Строев выпил, вытер ладонью губы, глянул на Томбусова. – А ты, Иваныч?

– Я лучше своего отца помяну, что в лагере сгинул.

– Но ты же сам говорил, что на всю эту нечисть Сталина надо.

– Говорил. И буду говорить. Но выпью за отца.

– А я выпью просто так, – сказал Заусаев, – потому что выпить хочу. Хотя, согласен, не мешало бы Сталину вернуться годика на три, не больше.

– Вы вот помянуть не хотите, а я бы ради Сталина не знаю, что бы сделал. Наверное, даже убил кого-нибудь, если понадобилось, – стукнул кулаком по столу Базанов.

– А я ради него уже убил, – тихо сказал Томбусов.

– Ты?! – сотрапезники с недоверием глянули на него, думали, шутит, но Томбусов был серьезен:

– Не один, конечно, нас четверо было.

– Никогда бы не подумал, – удивленно таращил глаза Строев. – Ты что, и в тюрьме сидел?

– Нет. Об убийстве никто не узнал. Ладно, давайте, выпьем, – Томбусов налил полстакана водки и залпом выпил.

– Да, – протянул Базанов. – Жизнь. Кого хоть замочили? Рассказал бы.

– Человека. А рассказ долгий, как-нибудь в другой раз. Пора по домам. Бабы, наверное, испереживались. Вот время, идешь на работу и не уверен, вернешься или нет, или по дороге прибьют. Столько дерьма развелось.

– Но ты вроде и сам не промах, – ухмыльнулся Заусаев, он как-то быстро, разом, опьянел. – Киллер, мать твою.

– Пошли, Иваныч, не обращай на дурака внимание, – Строев дружески подтолкнул Томбусова к двери.

– Я дурак? Меня, в моей квартире! – Заусаев рванул на груди рубаху. – Меня! Да я вас больше на порог не пущу…

Так и вышли из квартиры под крики Заусаева.

– Трезвый – душа человек, а как выпьет – куда все девается? Зря ты при нем об убийстве сказал, обязательно пьяный разболтает. Хотя, какой ты убийца. Не верится мне, я то уж тебя хорошо знаю, столько лет вместе работаем. Скажи честно – пошутил? – Строев с надеждой глянул на Томбусова, но тот лишь приподнял и опустил плечи.

– Ну, пока, мы на автобус, – Строев коснулся плеча Томбусова, и они с Базановым торопливо зашагали к остановке.

А Томбусов, глядя им вслед, прошептал:

– Пошутил, – он был бы рад, если бы сказанное им и в самом деле оказалось шуткой. Но чудес не бывает. Андрей Морбе в последнюю их встречу – заходил попрощаться перед отъездом на жительство в Германию – сказал:

– Самое страшное, что ничего нельзя исправить. И забыть – не получается. Так и будет душа болеть до самой смерти.

Андрей Морбе родился с Томбусовым в одной деревне, в один день, в одной палате. Кровати их матерей в больнице стояли рядом.

Морбе, Якоби, Гарейс, Франц, Шмидт, Кнабе – полкласса, полшколы носили эти непривычные для ленской деревни фамилии. Да, был еще Кун, которого дразнили кункой.

Для Томбусова в этих фамилиях не было ничего необычного, он слышал их с самого детства и, играя с Морбе и Якоби в войну, или выкрикивая считалку «вышел немец из тумана, вынул ножик из кармана…», совсем не думал о том, что Якоби и Морби – немцы. Дети не делят людей по национальностям.

Уже позднее, узнав причину появления немцев в деревне, Томбусов понял весь ужас происшедшего с ними. Это не чеченцы, замаравшие себя сотрудничеством с немцами и зверствами по отношению к русским. Но немцы. Жили, работали и вдруг разом лишились всего, что было приобретено многими поколениями, разом потеряли все права, стали изгоями. Затем насильно увезены за тысячи километров от родных мест и загнаны в тайгу на лесозаработки. (Рядом с деревней, где жил Томбусов, организовали лесоучасток, который позднее слился с деревней.)

Деревенские относились к ссыльным с пониманием, может, потому, что перед этим такой же путь проделали миллионы и миллионы россиян. Были, конечно, и исключения, старики помнят, как Семен Хорошев называл немцев не иначе как фашистами, а в тайге, на лесоповале бросал им в суп или чай какую-нибудь гадость, за что однажды был избит русскими мужиками.

В перестроечные годы тот же Хорошев, помня обиду, выговаривал односельчанам, таким же старикам, как и он:

– Защищали немчуру: «Они такие же русские, они хорошие». Ан нет. Нутро их подлое вылезло наружу. Ишь, как дружно рванули в Германию. Только поманили, сразу жопу в горсть и скачками…

Ему возражали:

– Да от такой жизни, что Горбачев с Ельциным устроили, хоть на край света побежишь.

– Дак чего не бегите?

– Не зовут. Позвали бы, так прямо сейчас и рванули. Не раздумывая. Нищему собраться – только подпоясаться.

– Дурачье, кто же из Родины бежит, пропитались немецким духом. Ну и пиздуйте, без вас воздух чище будет.

– Тебя бы куда-нибудь отправить.

– Да кому он нужен…

Проходило некоторое время, и Хорошев снова говорил:

– Бежит немчура. Как крысы с корабля.

– А чего не бежать, коль корабль тонет. Посадил его Ельцин со своей сворой на мель…

Кроме Хорошева, людская память сохранила то, что сотворила «рестораниха», болтливая, сварливая бабенка, съездившая однажды в город и похвалявшаяся, что ходила там в ресторан. А сотворила она следующее. Осенью, когда заканчивали копку картошки, немцы ходили по дворам и просили разрешения поискать на огороде оставшуюся картошку и небольшими грабликами проборонивали весь огород. И вот «рестораниха», увидев, как на ее поле собрали почти полведра картошки – с ее, конечно, разрешения – выскочила и отобрала ее. Возражать ей поселенцы не посмели, так как были бесправны.

Вот эти два неприятных случая, которые хорошо запомнила деревня. Но если судить по большому счету, то отношения между деревенскими и ссыльными складывались нормальные, да и не могло быть иначе, так как условия их жизни ничем не отличались, одинаково валили зимой лес, одинаково вели полуголодную жизнь. Но и в нормальных отношениях был предел. Когда председатель сельпо, якут Ганя, женился на больной, хромой Марте Франц, и его сняли с должности и исключили из партии – деревня была на его стороне. Но когда решил жениться на немке (молодой, здоровой) Николай Соловьев, воспротивились не только родители, осудила и часть деревенских. Николай все-таки женился, вытерпел насмешки и то, что родители не пустили невестку в дом. Но что интересно, брат Николая Виктор тоже женился на немке, но это было уже после пятьдесят шестого года. Кстати, после разрешения на отъезд уехало лишь несколько семей, в основном из-под Ленинграда, а поволжские остались, да и куда им было ехать, если в их домах уже жили другие, а немцы – это не чеченцы, чтоб забирать обратно дома, убивая жильцов… Так вот насчет женитьбы, уже в семидесятом по деревне бегали мордастые, как Усольцевы, и длинношеие, как Бердниковы, ребятишки, но только фамилии у них были – Шмидт и Гарейс. Рядом носились вылитые Кнабе с фамилией Сидоровы…

А первым немцем, родившемся в их деревне, был Андрей Морбе. Причем его мать рубила в лесу сучки с поваленных деревьев до последнего дня, а быть сучкорубом – дело нелегкое. Справедливости ради надо сказать, что мать Томбусова тоже работала до последнего и в палату поступила в один день с Морбе. Там уже лежали Ольга Бердникова и жена коменданта Ожигова.

В палате лежали не просто четыре женщины, над которыми хлопотала молоденькая фельдшерица Татьяна, постоянно бегавшая консультироваться к повитухе бабе Зине. В судьбах этих женщин отразилась вся жизнь России того времени. Бердникова родила семимесячного, схватки начались, когда ей принесли похоронку на мужа. У Томбусовой накануне органы забрали мужа, агронома. (Томбусов так и не увидел отца и не узнал причину его смерти, хотя отец и был реабилитирован.) Третьей была ссыльная немка Морбе и четвертой – Ожигова, жена представителя репрессионных органов. И, естественно, в палате разгорелись нешуточные страсти. Бердникова, увидев Морбе, закатила истерику, кричала, что не хочет лежать в одной палате с фашистами, убившими ее мужа, а когда Томбусова вступилась за Морбе, понеслись проклятья и в ее сторону. Бердникова требовала, чтобы фашистку и жену врага народа выбросили в коридор, и пыталась найти поддержку у Ожиговой, но той было не до этого, у нее был сильнейший токсикоз…

А стоило только появиться на свет Андрею Морбе, как Бердникова заявила, что родился еще один фашист, и она выберет время, чтобы задушить его. А если не она, так это сделает Витя – она назвала сына в честь мужа – вырастет и укокошит, как этого, так и других фашистов и в придачу врага народа, намек был на сына Томбусовой.

Последней разродилась Ожигова – девочкой, и Томбусова сказала:

– Вот и невеста родилась для наших женихов.

– Невеста для моего Вити, – тут же выпалила Бердникова. – А для ваших женой тюрьма будет.

– Типун тебе на язык! Чтоб он отсох у тебя!

– Не бойся, не отсохнет, но если увижу ваших пизденышей рядом с Витей – пришибу. Да он и сам не захочет с такими якшаться.

Но получилось все наоборот. Они: Андрей Морбе, Витя Бердников, Света Ожигова и Алеша Томбусов – стали неразлучными друзьями. И когда приходили к Бердниковым, тетя Оля всегда старалась чем-нибудь угостить. Она была очень доброй женщиной.

Смерть Сталина застала неразлучную четверку в третьем классе. Томбусов запомнил на всю жизнь плачущих взрослых – это было страшно. Было ощущение всеобщего горя, казалось, нет ни одного человека, который бы не оплакивал Сталина. Еще говорили, что враги могут поднять голову, и им надо дать достойный отпор…

И вдруг, возвращаясь из школы, четверка услышала, как бабка Смольникова сказала:

– Слава Богу, сгинул антихрист, нерусь проклятая. Услышал Господь наши молитвы…

Ребята застыли от удивления, оказывается, враги были и в их деревне. Четверка стала ходить и прислушиваться, о чем говорят взрослые, но больше ничего ТАКОГО не услышали. Выходило, врагом была только Смольникова. И нужно было ей как-то за это отомстить. Хотели сначала из рогатки выбить стекла, но потом придумали другое.

Бабка Смольникова жила одна в покосившемся домике с высоким крыльцом. Да еще прижился у нее Дружок, огромная, бестолковая дворняга. И вечером, как стемнело, ребята облили Смольниковой крыльцо водой. Бабка была глуховата, а Дружок, вместо того, чтобы поднять тревогу, все норовил лизнуть кого-нибудь в нос.

А утром Томбусов услышал, как соседка говорила его матери, мол, умерла бабка Смольникова. Поскользнулась на крыльце, ударилась головой, и много ли надо старому человеку. Наверное, воду на крыльце пролила, надо бы ей убрать сразу, да, видать, забыла…

Никто в деревне и подумать не мог, что можно сделать такое нарочно.

Прошло пятьдесят лет, а перед глазами Томбусова – словно он был, присутствовал при этом – падающая с крыльца Смольникова. И не подбежать, не поддержать, не спасти, не повернуть время вспять, не упасть в ноги, не попросить прощения.

Пьеро

Все началось с того, что предприятие, где работал Юткин, оказалось на грани развала, и задолженность по зарплате достигла восьми месяцев. Но Юткин, как и миллионы россиян, находящихся в таких же условиях, исправно ходил на работу и ходил бы еще долго, да не вытерпела жена Варвара:

– Ну и сколько ты еще будешь задарма работать? Мужик ты или не мужик? Другие как-то крутятся, торгуют, работают на частных предприятиях, а ты, как робот или раб, зациклился на своей работе и ничего не видишь. У нас дочь в институте, если не вышлем денег – отчислят.

– Не один же я работаю. Да и потом, все равно когда-нибудь наладится. Аванс ведь иногда дают, да и по чековой кое-что можно взять.

– Аванс? Пятьсот рублей за полгода. Это аванс? А по чековой – непропеченный хлеб из вашей столовой и все. Наладится… Когда? Ты газеты почитай, там черным по белому написано: наладится через двадцать лет…

Жена говорила и говорила, но Юткин отмалчивался. Он привык к своей работе и не хотел ее бросать, лет двадцать пять назад после окончания техникума он устроился на ремонтный завод нормировщиком, потом стал мастером токарного цеха и на этой должности проработал уже двадцать один год. Юткин был из той породы людей, которые звезд с неба не хватают, но отличаются добросовестностью и трудолюбием. Они хорошие исполнители, но никак не организаторы.

Варвара и на следующий день вернулась к этому разговору – теперь каждый день после ужина разговоры о непредприимчивости Юткина были заместо десерта. И Юткин сдался, уволился с предприятия, и жена пристроила его торговать овощами на рынке. Торгуя, Юткин думал не о прибыли, а о том, как бы не обмануть покупателя, – его весы явно не довешивали. Хозяин, азербайджанец с пышными усами, проследив за Юткиным, возмутился:

– Дорогой, ты почему так делаешь? У тебя на весах кило двести, а ты берешь деньги за килограмм. Ты вешай килограмм, а бери за кило двести. Зачем торговать пошел, не понимаю. Совсем не понимаю.

На следующий день Юткин взял с собой безмен и проверил весы, как он и думал, весы не довешивали двести граммов. Сказал хозяину, тот вытаращил глаза:

– Дорогой, я тебя звала? – от волнения Гейдар забыл русский язык. – Ты сама пришла. Твой жена меня целый день уговаривал. Иди, пожалюста, иди…

Юткин долго бродил по осеннему городу, городу, сразу как-то ставшему чужим, который жил и веселился, и которому было наплевать на Юткина. Такого безысходного одиночества Юткин еще не испытывал.

А дома новость: за неуплату отключили телефон.

– Ничего, – не унывала Варвара, – Гейдар обещал расчет в конце каждой недели. Как получишь, сразу схожу на телефонку.

– Я не получу, – через силу выговорил Юткин, глядя в сторону.

– Как не получишь? – удивилась Варвара.

– Он меня выгнал.

– За что, что ты натворил? – всплеснула руками жена.