Конец «Русской Бастилии»

Таких бумаг двухвековой давности оказалось немало.

Но знал ли кто-нибудь, что находка сделана во второй раз? Впервые этот архив открыл священник крепости около десяти лет назад, и тогда же он предложил просмотреть бумаги заключенному народовольцу Михаилу Новорусскому.

Для этой работы Новорусский под охраной забирался в башню, где жили голуби и на деревянных столах лежали рукописи. Но труд свой закончить не успел. Связки бумаг снова затерялись, пока их не нашли во время строительства нового корпуса. Документы рассовали по разным петербургским архивам. И здесь их след окончательно пропал.

О далеком прошлом крепости рассказывают не столько документы, сколько предания, живущие в памяти народа.

Шлиссельбург начинался в древности. И название у него было «Орешек».

В четырнадцатом веке богател и процветал «господин Великий Новгород», город именитых купцов, смелых путешественников, замечательных мастеров — умельцев.

По Ладоге, по невскому устью тянулись земли Вотской пятины. Через них — по Волхову, Ладожскому озеру, Неве — пролегали торговые дороги в заморские страны. Эти земли, как щитом, прикрывали Русь от шведов и немцев.

Новгородские землепроходцы в 1323 году поставили крепость на острове Ореховом, обнесли ее частоколом из вековых бревен.

В звоне мечей начала свое существование крепость Орешек.

Шведы не раз сжигали ее дотла, до последнего человека истребляли защитников. Русские отбивали крепость, строили ее заново, крепче прежнего. Вместо деревянных стен возвели каменные. Не о малом шел кровавый спор, — о выходе Руси к Балтийскому морю.

К началу Северной войны крепостью владели шведы. Называли они ее Нотебургом. Но если перевести, получалось привычное, русское: Орех-город, Орешек.

Осенью 1702 года остров в верховье Невы осадили гвардейские полки Петра Первого. 11 октября после жестокого штурма крепость была взята.

В ознаменование славной виктории, в честь «счастливо разгрызенного ореха», как писал Петр, литейщики отлили бронзовую медаль. Она изображала полную карту осады и самый «Орешек». По краю медаль опоясывала надпись: «Был у неприятеля 90 лет». Внизу обозначено: «Шлиссельбург».

Так, по-новому, Петр назвал крепость. Ключевой город. Тем ключом открывалась дорога по Неве, к морю, к основанию молодой российской столицы — Санкт-Петербургу.

На только что освобожденном острове, на изрытой ядрами, дымящейся земле, в братской могиле похоронили двести погибших гвардейцев.

Ради вечной памяти о них Петр велел, чтобы в крепостной церкви каждый день в двенадцать часов били колокола.

Сменялись поколения на земле, разрастался Шлиссельбург — тот медный звон не смолкал в веках…

Уже в эту пору Шлиссельбургом называли не только крепость, но и селение на левом берегу Невы. На маленьком острове, где сразу за стенами начиналась вода, не могло быть своего посада, как у других крепостей. Шлиссельбургский посад строился по ту сторону, за рекой.

Был он, пожалуй, немногим моложе самого Орешка, назывался то его именем, то по коренному обозначению края — Спасо-Городенским.

Здесь шумел торг, в амбарах громоздились сыпучими холмами зерно и соль, клети наполнялись дорого́й пушниной.

Посад делил с крепостью не только имя, но и судьбу. Горел. Отстраивался.

В восемнадцатом же веке — есть крепость Шлиссельбургская и город Шлиссельбург. Их дороги в истории рядом, но различны. Город заурядный, торговый, уездный. Крепость окутана мрачной и непроницаемой тайной. Крепость стала Государевой темницей.

Со времен Петра на остров заточали царских врагов навечно. Потому и считался он «безысходной тюрьмой».

Узников сюда привозили в возках, наглухо зашитых рогожей. Никто не знал, кто они. Человек превращался в «безызвестного за номером таким-то».

Многие погибли забытые. Имена некоторых сохранила молва.

Державные междоусобицы, народные бунты и восстания оставляли здесь свой кровавый след.

Время листало страницы страшной книги.

Вот в каземате Светличной башни томится отвыкшая от людей Евдокия Лопухина, первая жена Петра… Миновали десятилетия — и в той же башне заточен свергнутый малолетний император Иоанн Антонович. Это о нем отдан приказ: убить при первой попытке к освобождению. И его убивают в глухой час; за толстыми стенами никто не слышит крика.

Петр III велит построить в крепости «каменный дом с железной крышей… с такой поспешностью, чтобы до будущей осени готово быть могло».

Сюда он собирался заключить свою жену Екатерину. Но не успел. Екатерина на троне. Петр задушен в Ропше.

А «каменный дом» в Шлиссельбургской крепости построен. Это и есть будущая Старая тюрьма. Она не пустует.

Вот, замурованный в каменный мешок, без сил лежит олонецкий крестьянин Иван Круглой. Под кнутом он показал, что причастен к расколу и что однажды слышал, как непристойными словами поносили императрицу.

Круглой не вынес пыток и всадил себе в горло нательный крест. Но остался жив. Его замуровали. А когда сняли кладку, то увидели, что он «явился мертв».

Вот исхудалый, мучимый недугом, ходит по камере отставной поручик Федор Кречетов. Его «преступление» тяжко. Он хотел, как писалось в доносе, «свергнув власть самодержавия, сделать либо республику, либо иное что-нибудь, чтоб всем быть равными».

Екатерина II отправила в крепость и одного из умнейших людей России Николая Новикова. Издаваемые им сатирические журналы обличали помещиков-крепостников, саму царицу, вызывали сочувствие к народу.

В Шлиссельбург Новикова везли кружным путем через Ярославль и Тихвин, чтобы скрыть место его заключения.

От Новикова требовали подписки об отказе от своих убеждений. Он не дал такой подписки, равносильной духовной смерти…

В следующем веке Николай I заточил в крепость декабристов, героев смелого вооруженного восстания против царизма. Среди них были ближайшие товарищи Пушкина, его лицейские однокашники — Иван Пущин и Вильгельм Кюхельбекер.

Прошло немногим более половины столетия, и Александр III бросил в крепость революционеров-народовольцев. Какие это были отважные и какие разные люди! Николай Морозов, сын крепостной крестьянки и дворянина, мыслитель, ученый. Вера Фигнер, одна из самых замечательных русских женщин, пришедшая в революцию вместе с двумя сестрами. Герман Лопатин, переводчик «Капитала», человек, которого уважал и любил Карл Маркс. Михаил Новорусский, студент духовной академии — на его квартире революционеры готовили динамит. Михаил Фроленко, студент-технолог, исходивший пешком многие дороги родной страны. Он бесстрашно устраивал побеги товарищей из тюрем…

Народовольцев посадили в одиночки третьего корпуса. На каждого из них приходилось по двадцать пять сторожей. Так страшны были революционеры царю.

Большинство народовольцев погибло в крепости. Четырнадцать человек умерли в первые годы заключения, пятнадцать было казнено, восемь сошли с ума, четверо сами себя убили…

В ту же пору во дворе цитадели, в нескольких шагах от Старой тюрьмы, был повешен вместе с четырьмя товарищами Александр Ульянов, старший брат Ленина.

Лишь немногие народовольцы вышли живыми из крепостных ворот.

После революции 1905 года, осенью, маленький пароход увез с острова восемь человек. Все вместе они несли на себе груз ста пятидесяти тюремных лет…

Один из освобожденных, прощаясь, протянул камень кузнецам, расковавшим его. Народоволец сказал:

— Этот камень я вынул из крепостной стены Шлиссельбурга. От вас зависит разобрать эти стены до основания.

Но тюремные стены не только не разобрали, по приказу царя возвели еще новые.

Напротив первого корпуса, старинных петровских «нумерных казарм», как бы замыкая круг, достраивался четвертый корпус. Это было знаменательное соседство.

«Нумерные казармы» выдолблены в гранитной толще; камеры выходят в коридор сплошной, с пола до потолка, решеткой. Потому и зовется эта тюрьма «зверинцем». Рядом же строится здание усовершенствованной тюрьмы, огромное, в четыре этажа.

Николай II населил каторжный остров боевыми участниками событий девятьсот пятого года и последующих лет.

Отгремела буря. В крепости — революционеры нового поколения, новой закалки. Среди них много рабочих, крестьян.

…В штормовую непогоду ладожские валы выносят на островной берег блестящие от влаги камни.

Крепкий камень — кремешок.

8. Стуковка

В углу скребнула мышь. Узник замер на месте. Только бы не спугнуть ее. Только бы она не убежала.

За много дней Иустин услышал первое живое существо, постороннее тому, что происходило в крепости, в камере. Сторожей своих он видел каждый день по нескольку раз. Но это не в счет. Мышь скребла не переставая. Наверно, гнездо строит. Работает. Что-то уж очень долго возится.

Вот в другом месте зашуршало. Посредине стены. Да нет же, это не мышь. Это человек. Он зовет на разговор. Наконец-то долгожданная стуковка.

До того не десятки, сотни раз Жук пробовал стучать в стены, никто не отвечал. В Старой тюрьме с ним заговорили в первый же день. А тут — бесконечное молчание. Но вот — его вызывают. Иустин от радости замолотил в стену кулаками. Надзиратель хлопнул заслонкой «волчка».

— В карцер просишься?

Иустин отошел от стены.

Стук возобновился только утром. Ох, как узник ждал утра. Сам начинал стучать. Ему не отвечали.

И снова шорох, тихий стук.

Волнение мешало Жуку разобрать слова. А может быть, у того, кто по ту сторону стены, иная азбука? Конечно, иная. Какие-то отрывочные буквы, пропуски, бессвязные слова.

Жук готов был закричать:

— Не понимаю! Не понимаю!

Да что в этом толку? Как хочешь кричи, сосед не услышит.

До полудня стучали, не разбирая фраз. В следующее утро снова безнадежный перестук. Тогда Иустин и его безвестный собеседник начали терпеливо учить один другого своей азбуке.

Из-за стены упорно стучали одно и то же сочетание. Прошло немало времени, прежде чем Жук сообразил, что это первая буква алфавита. Он простучал ее по-своему.

Потом — вторая буква, третья. Сбились. Все начали сызнова. Некоторые буквы сходились. Радость по этому поводу выражалась дробными ударами пальцев. Все мысли, вся воля сосредоточились на одном стремлении: понять товарища!

Прошли день и ночь. И еще день и ночь. Когда Жук разобрал первое слово, он испытал настоящее счастье, какого не знал в жизни.

Вот это слово:

— 3… д… р… Здрав… Здравствуй!

Теперь они могли разговаривать. Но как удивителен, как необычен был этот разговор. Словно в море, в бурю обмениваются сигналами два корабля.

— Я — Лихтенштадт. Я — Лихтенштадт. Твоя фамилия, товарищ?

— Жук. Жук. Такая фамилия. Я с Украины. А ты?

— Из Петербурга. Из Петербурга.

Вопрос и ответ занимали иногда несколько часов. Приходилось повторять непонятные знаки и целые слова. Но постепенно разговор наладился.

— Почему прежде на мой стук никто не отвечал? — задал как-то вопрос Иустин.

— Рядом с тобой были пустые камеры, — последовал ответ. — Я начал вызывать сразу, как меня поместили сюда.

Жук нетерпеливо ждал заочной беседы с товарищем. Иногда ему казалось, что пустота снова окружает его, что Лихтенштадта перевели, бросался к стене, тревожно барабанил. Услышав тихий, осторожный шорох, успокаивался.

Разговаривали они часто. Однажды Жук спросил:

— Есть ли в крепости еще товарищи с Украины?

Сосед назвал две фамилии:

— Жадановский. Доктор Петров.

«Петров? Какой доктор?» — подумалось Иустину. Фамилия Жадановского была ему знакома. Он еще в Смоленске слышал о нем. Но не мог припомнить, что именно.

В другой раз Лихтенштадт спросил:

— Тебя не водят на прогулку. Ты болен?

Жук простучал в ответ:

— Я здоров, но наказан.

Иустин старался представить себе облик невидимого собеседника. Сделать это было трудно. Ведь он знал только его фамилию и манеру стучать, спокойную и осторожную.

Именно поэтому сосед казался ему человеком пожилым, почти стариком, испытанным жизнью, умеющим держать себя в руках.

Того, с кем говоришь, обязательно нужно хотя бы мысленно видеть. Иначе разговор плохо вяжется. Иустин рисовал себе Лихтенштадта с полуседой бородой, с лицом, иссеченным морщинами, с черными, глубоко сидящими глазами.

Нередко Жук спрашивал себя: «А каким стал я сам?» Годами он не видел даже осколка зеркала.

Каторжанин ощупал лицо пальцами. У него давно уже отросла борода. В таком виде он себя совсем не представлял. Наверно, от недостатка воздуха у него пожелтела и сморщилась кожа… Встреться он со своим отражением в зеркале — конечно, подумал бы: незнакомец…

Себя внутренне он знал куда лучше. И знал, что он совсем не такой, каким кажется. Друзья всегда считали его непоколебимым и даже жестоким на пути к цели, с душой без тени сомнений.

В действительности он часто переживал душевную сумятицу. Правда, ничем не выдавал себя. Случалось, что он испытывал страх. Не за свою жизнь. Страшился, что может погибнуть, ничего не сделав. И сейчас, большой, сильный, замкнутый в этой проклятой клетке, он чувствовал себя обидно беспомощным. Жизнь шла мимо, с ее борьбой, радостями и горем.

Иустин поразился тому, как быстро он стал забывать многое из того, что было привычным там, в жизни за крепостными стенами.

Как смеются ребятишки? Как поют девушки? Как цветут цветы?

Жук торопливо, сбивчиво начал стучать Лихтенштадту. Спрашивал:

— Сколько тебе лет? Кого оставил на воле? У тебя есть дети? Какой ты?