Конец «Русской Бастилии»

— Отпусти, дьявол!

Жук отдал Смолякову его хлеб, взял свой и прихватил заодно порцию красноглазого. Старшо́й едва добрался до нар. Он жаловался неожиданно слезливым голосом:

— Лапы-то медвежьи… Ребра сломал. Ей богу, сломал! Да ты знаешь, кто я? Я же — Орлов!

Когда все поели, Иустин отдал красноглазому его хлеб.

— Жуй!

На нарах перешептывались:

— Самого Орлова сломал. Вот так новенький!

5. Цезарь и прочие

В камере Иустин очень дорожил местом, откуда можно было днем через окно видеть темную безлистую ветку дерева, росшего во дворе.

Он знал каждый ее изгиб, сколько на ней сучков и сколько закоченевших на холоду почек.

Когда он ходил по камере и думал, ветка в лад его мыслям то приветливо кивала, то грозила скрюченными отростками.

Выходя на прогулку, Жук прежде всего оглядывал дерево. Это была яблоня с крепкой и нежной корой. Она росла возле крепостной стены, тянулась и не могла дотянуться до ее вершины, словно хотела взглянуть, что происходит там, за рекой.

Для прогулки чаще выводили не на этот двор, а на другой, меньший и очень узкий. С четырех сторон его обступали стены, по ним ходили часовые с берданками наперевес. Как ни посмотришь на небо, видишь сначала сапоги, полу шинели, холодные, следящие глаза, а потом уже облака. Они проплывали спокойно и медленно.

Прогулка длилась несколько минут. Жук едва успевал хорошенько наполнить легкие воздухом, как надзиратель уже орал:

— В камеру!

А в камере воздух спертый. Она во втором, недавно надстроенном этаже. Штукатурка еще по-настоящему не просохла; к вечеру покрывалась влагой. Сыро и зябко.

Молодой каторжанин ненавидел надзирателя за этот крик: «В камеру!», за его манеру при поверке тыкать пальцем в грудь, за то, что он такой громоздкий и озлобленно мрачный.

Надзирателя называли Цезарем, — не по римскому полководцу, а по собаке, принадлежавшей начальнику крепости. Сходство было удивительное, на пределе возможной общности между человеком и животным.

Надзиратель так же ворчал, как этот пес; разговаривал отрывисто, точно лаял. У него была такая же кудлатая шерсть. Когда ему что-нибудь не нравилось, он поводил носом с широкими ноздрями. Заключенных он людьми не считал.

Новичок увидел Цезаря во всей красе в самом начале своего пребывания во втором корпусе, называвшемся еще Старой тюрьмой, или Сараем.

В субботний день, утром, надзиратель прокричал в камеру:

— Уборка! Полы мыть в коридоре!

Он самолично следил, чтобы на половицах не оставалось ни пятнышка. Заставлял рассыпать крупный речной песок — дресву — и натирать доски до полной белизны. По полу волочились кандалы. Уборщики давно уже раскровянили себе колени и руки об острые песчинки, а Цезарь не унимался:

— Давай, давай натирай!

Жук показал ему кровоточащие руки.

— До мяса стер, не видишь? У, клятый кат!

Лицо надзирателя багровеет.

— Как разговариваешь? Давай, давай натирай!

В тот же день Цезарь во второй раз открыл камеру.

— Шапки долой! — завопил он, вытягиваясь у порога.

Корпус обходил помощник начальника крепости Гудема.

Он чуть пригнул голову под притолокой. Высокий, осанистый, с большими, навыкате глазами, Гудема остановился посреди каземата. Щегольский мундир обтягивал выпяченную грудь. От него пахло медовым табаком.

В хорошем настроении Гудема любил разговаривать на житейские темы. Вот и сейчас, заложив руки за спину, раскачиваясь на широко расставленных ногах, он пробасил:

— Вы должны понимать, кто перед вами! Я офицер его величества, мое место в полку, перед фрунтом, на маневрах, на параде. А я тут вожусь со всякой дрянью. Ибо вы есть дрянь, исчадия, отщепенцы, голь!

Когда Гудема начинал ругаться, он увлекался, в течение нескольких минут рассыпал отборные словеса и терял нить начатого разговора.

— Да, так о чем?.. Да, почему я, боевой офицер, оказался на этом мерзком острове? Мне приказано. И все. И я не рассуждаю. Мне прикажут вас, чертей, рябчиками кормить — нате, жрите! Прикажут повесить — и повешу вот этими руками!

Гудема растопырил холеные, в перстнях пальцы.

Речь утомила его. Он повернулся через левое плечо и снова нагнулся в дверях.

Цезарь скомандовал:

— Накройсь!

Мысленно Иустин нередко сравнивал Гудему с начальником крепости Зимбергом. Какие разные люди! Один ходит — грудь колесом, кичится своей военной выправкой, груб, жесток, криклив. В другом нет ничего военного. Со своим брюшком, добродушными выцветшими глазами он напоминает преуспевающего, довольного жизнью помещика, большого любителя покушать.

Иван Смоляков однажды рассказывал, как Цезарь пожаловался на него Зимбергу за непочтительность. Тот вызвал ослушника и сказал:

— Ты человек, и я человек. Но есть разница. Ты на свободе шел против власти, данной от бога. Ты даже здесь, в крепости, дерзишь. Ты жил неправильно. А я живу правильно, я люблю начальство и бога. И вот — кто ты, и кто я?.. Думаешь, я сразу стал вот таким? О, нет, совсем нет… Я сейчас пойду обедать. А ты отправляйся в карцер, подумай о том, что я сказал…

Василий Иванович действительно не сразу стал «вот таким». Он был когда-то мелким остзейским чиновником, служил письмоводителем в рижской тюрьме. Тихий, исполнительный писарек не засиделся в Риге.

Жил он богобоязненно и не упускал своего счастья. Вовремя и выгодно женился. Вовремя получал повышения по службе. Потом съездил за границу, где изучил тюремное дело.

Теперь Василий Иванович на невском острове строил новую тюрьму — четвертый корпус. Это его возлюбленное детище. Новый корпус будет образцом правильности и порядка, усовершенствованной тюрьмой, — «как в Европе». Коридор одиночек. Коридор общих камер. Карцеры двух родов: светлые и темные. Сигнализация для надзирателей.

Василию Ивановичу рисовалась приятная картина: входит начальник — и загораются огни: синие, зеленые. Рапортуют надзиратели. В строю стоят заключенные и смотрят с любовью на господина Зимберга за то, что он придумал для них такие красивые и удобные камеры.

Четвертый корпус подвели уже под крышу. Строили его каторжане.

Жук был среди тех, кто отказался выходить на работу.

Но как-то Орлов пожаловался ему:

— Измучились, плиту на лестничную клетку втащить не можем. Тяжела, проклятая, надорвались. Пособил бы, силища твоя зря пропадает.

Жук сказал Цезарю, чтобы он записал и его в наряд на работу…

Отлитую из бетона плиту перемещали на катках. Труднее всего было поставить ее стоймя и втолкнуть в дверь.

Зимберг, наблюдавший сам за строительством корпуса, заметил появление Иустина Жука.

— Ты работаешь, — покровительственно произнес он, — это очень хорошо, я буду помнить. Ты строишь для себя хорошую тюрьму.

Жук выпрямился и скинул лямку, с помощью которой тащил тяжесть. Он смотрел на маленького, толстобрюхого человечка прямым, недобрым взглядом.

— Эту бы тюрьму да для тебя, — раздельно и громко проговорил Иустин.

Зимберг не изменил благодушного выражения лица. Он потер пухлые, потные ручки.

— О, как нехорошо скасано, — сердясь, он начинал заметно ломать слова, — я должен обращаться на вы? О, конечно, конечно. Но пошалуйте в одиночку. Вы не снаете, что такое шлиссельбургская одиночка? Вы уснаете ее.

Орлов, Смоляков и другие, слышавшие этот разговор, пожалели, что уговорили Жука помочь им. Но теперь уже нельзя было ничего поправить.

6. В одиночке

Третий корпус, куда привели Иустина, поразил его своим необычным видом. Он был двухэтажный, но в центре без потолочных перекрытий. Надзиратель мог сразу видеть двери всех камер.

Наверху, вдоль ярусов, тянулась крепкая металлическая сетка.

«Это, наверно, для того, — подумал Иустин, — чтобы какой-нибудь горемыка вроде меня не бросился башкой вниз».

Все тут казалось необыкновенным, грозным и странно знакомым, как будто Жук однажды уже был в этой тюрьме.

Ему не дали времени разглядывать и размышлять. Велели подняться во второй этаж, пройти по узкому сквозному мостику, перешагнуть порог камеры. В своем новом жилище молодой каторжанин раскинул руки и уперся ими в стены. Потолок падал на плечи. Иустин задыхался. Он ходил по камере, натыкаясь на холодный, злой камень. Нет, не падающий потолок мешает ему дышать. Это сам воздух, промозглый, никогда не согреваемый солнцем, душит его.

Потом Иустин понял, что у страшной, давящей силы совсем другое имя. Это тишина. Она была весомая, плотная. Все звуки умерли здесь. Не слышно ни голосов, ни шагов. Надзиратели подходили к двери на войлочных подметках.

Есть ли кто за стенами? Он выждал час, другой. Тишина. Никто не стучал. Почему молчат стены?..

Человек остался в одиночестве. «Не распускаться, — сказал он себе, — держать себя в руках. Нужно думать о чем-то одном».

Он восстановил в памяти путь, которым его вели из второго корпуса в третий: дворик с сиротливым голым деревом у стены. Иустин успел поклониться ему, как бы прощаясь с другом. Потом — ворота в толстой стене. Большой двор. Церковь с белой колокольней. С ее вершины плыл густой медный звон. Значит — полдень. Колокола били всегда в двенадцать.

В стороне от церкви — холм, обнесенный низкой оградой. На холме стоял тяжелый серый камень. Жук не успел полностью прочесть выбитую на камне надпись. Припомнились обрывки фраз: «Солдатам Преображенского и Семеновского полков… При штурме Шлиссельбургской крепости… 1702 год».

Рядом с холмом — третий корпус. Это красное тюремное здание, крыша которого приходилась вровень с крепостной стеной.

Но отчего здесь все так удивительно знакомо? И в особенности этот узкий мостик, перекинутый от яруса к ярусу на втором этаже. Мост вздохов! Да, мост вздохов!

Как это не пришло ему в голову раньше? Народовольцы! Люди, которым открыла выход из крепости революция 1905 года.

Судьба этой горсточки героев волновала всю русскую свободомыслящую молодежь. Народовольцы вошли в Шлиссельбургскую крепость юными, полными сил. Вышли стариками.

Журнал «Былое» напечатал их статьи. О своем заточении они рассказывали на публичных собраниях в Петербурге. Студенты записывали эти рассказы, посылали записи друзьям в провинцию. О шлиссельбуржцах знали повсюду. Люди стремились согреть остаток их жизни сердечным теплом и сочувствием.

В Городище на «хуторе Жука» среди многих запретных книг были и журналы с воспоминаниями народовольцев. Эти воспоминания читались с большим интересом. Но в сутолоке ежедневной работы, среди постоянных опасностей о них некогда было много говорить.

Сейчас зачитанные, залистанные странички вновь возникли в сознании узника, отчетливые, живые.

Именно на этих страничках он впервые прочел описание тюремного корпуса, где сейчас находился, и название перекидного мостика, по которому только что прошел. Мост вздохов!

Значит, он — в народовольческом корпусе. Может быть, в этой самой камере находились Николай Морозов, или Вера Фигнер, или Михаил Фроленко, или Михаил Новорусский?.. Начальник крепости никогда не поймет, какую честь он оказал молодому узнику.

И еще одно открытие сделал он для себя. Стало быть, яблоня, которая росла под окном его прежней камеры, эта яблоня посажена народовольцами, — о ней тоже много писалось в воспоминаниях. Она была посажена для того, чтобы приветом издалека обрадовать и укрепить мужество будущих затворников крепости, обрадовать его, Иустина Жука!

Молодого узника уже не пугали больше тишина и мрак одиночки.

С этого дня на годы у Жука выработался обычай: когда становилось тяжело на душе, когда казалось, что иссякают силы, он думал о тех, кто до него жили здесь и не сдались!

Уже несколько раз дневная полутьма сменилась ночью. Иустина не выводили на прогулку. Наказание действовало в полной мере.

Жуку надо было преодолеть одеревенение в мышцах. Он старался как можно больше двигаться по камере. Попробовал с разбегу достать решетку. Ухватился за прутья, подтянулся к окну. Ничего не видать, кроме стены, заросшей мхом.

Спрыгнул на пол. Затопотал ногами в неуклюжей пляске. Кровь пошла живее по артериям, согревая тело.

Труднее всего было узнику справиться с мыслями. Они проносились стремительным потоком. Здесь, в этой тишине, в неподвижности, только они безудержно мчались, гремели, сшибались!

Иустин снова и снова говорил себе: «Нужно думать о чем-то одном». Он говорил вслух, — это неизбежная привычка одиночества.

Он стал думать о том, что сейчас, к сожалению, всего ближе к нему: о крепости. Как она возникла? Какие события пережила? Сколько крови впитали в себя эти камни? Жуку известны были лишь немногие имена ее узников. А даты? Он почти совсем не знал их. Сделав свой первый шаг по земле этого острова, Иустин прочел на башне, над воротами, написанное славянской вязью слово: «Государева». Это было имя башни. Но и самую крепость молва называла Государевой темницей. Так он себе и представлял ее, — тюрьмой, где главным тюремщиком был царь и куда заточались враги Романовых по личному царскому указу.

Молодого каторжанина, замкнутого в четырех стенах, окружала пустота. Он населил ее образами истории.

Эти привидевшиеся образы обступали его, говорили с ним. Они обливались кровью в застенках и кричали на дыбе, они проклинали и звали.

7. Государева темница

Среди событий того времени, когда Иустин Жук начинал свой шлиссельбургский каторжный срок, было одно, многими не замеченное.

При строительстве нового тюремного здания, при разборке фундаментов обветшалого дома, стоявшего здесь раньше, нашли в подвале связку старинных бумаг. Их с трудом расправили и увидели подпись, сделанную брызжущим пером на одном из манускриптов: «Piter» — собственноручную подпись Петра Великого.

Это были первые документы царской Шлиссельбургской тюрьмы. Среди них — списки колодников и петровские указы о «бородачах, которые будут бороды пристригать ножницами невплоть, и таких причитать за бородачей».

В делах «гварнизонной канцелярии» — челобитные заключенных с просьбой, чтобы им разрешили с солдатом ходить по городу и собирать подаяние, дабы «не умереть голодной смертью».