Дело петрушечника

— Моя работа. Отец лаком покрывал, самым первым слоем, уже старый был совсем. После него, вижу, тут еще много раз лакировали.

— Вы точно уверены? И как давно? Вы помните что-то? Пан э-э-э?..

Барабанов, ухватив ниточку, намеревался размотать весь клубок за минуту, но старик явно не собирался торопиться: он отложил инструмент и задумчиво разглядывал детальки, принесенные гостем.

— Вацлав. Меня зовут пан Вацлав. — Старик вытянул ноги поудобнее и достал из-за пазухи кисет и трубку. — Давно я занимаюсь куклами, очень давно… Много игрушек сделал за свою жизнь. В том числе и Петрушек всяких видов, от которых эти ручки. Но мои Петрушки всегда были особенные… совсем не похожи на этих крючконосых площадных чертей, которыми только детей пугать. Нет, кукла должна умилять, радовать.

Он жестом обвел мастерскую, показывая свою работу. По стенам и полкам мастерской было расставлено огромное количество кукол разной степени готовности. Всех их, и мальчиков и девочек, объединяла одна черта — благолепное ангельское личико с пухлыми щечками, выполненное со всеми подробностями, как на скульптуре, в десятке различных вариаций. Чем-то они напоминали марионеток, виденных у кукольника Левко, но изготовлялись еще более роскошно и аккуратно. Куклы были одеты в костюмчики, которые походили на народную одежду, но вышло больно уж богато на украшения, и куклы из-за этого выглядели словно барчуки, нарядившиеся крестьянами на карнавал. Старый мастер проследил направление взгляда Барабанова и заметил, самодовольно прищурившись:

— Нравится? То-то… У всех кукол волос натуральный, от живых дивчин. Поэтому и берем так дорого — работа штучная, кропотливая. Это только господам по карману. Вот раньше шляхтичи ходили на ярмарки, смотрели на Петрушек и прочие балаганные куклы, а после дома просили купить такую же, и родители им непременно покупали. Но конечно же, не размалеванного уродца, как у кукловодов, а более красивую, аккуратную и дорогую. Из моего магазина. Да только когда это было… Кому сейчас нужны эти ярмарки и эти Петрушки? Детей сейчас вон — в оперу водят! Э-эх…

— Так, значит, куклы, от которых эти ручки, были сделаны давно? И кому могло понадобиться так много? — не унимался почуявший след Нестор.

— Почему давно? — удивился старик, раскуривая погасшую трубку. — Вовсе не давно. Лет пятнадцать назад, может, немногим поболе… Игрушки частенько помногу заказывают, на праздник или для большой семьи, но не обязательно. Один раз, я помню, пришел заказчик и попросил сделать сразу двадцать штук! Целый театр! И все это для сынишки, говорил, что тот просто обожает этих кукол!

— А не помните ли вы, откуда этот пан был? Местный или приезжий?

— Откуда же мне знать, я адреса не записываю. — Пан Вацлав развел руками. — Судя по выговору, откуда-то с восточных губерний, а может, с юга…

— Точно с восточных мест! — не удержавшись, вставил Януш. — Это только они так разговаривают скоро-скоро…

— А может, и с юга… — гнул свое старый Вацлав, прищурив глаз от дыма. — Важный был пан, помню… Осанистый, крепкий, видный. Волос как вороново крыло с проседью. И сынишку своего так любил, так любил… Все портретик его показывал и прядку волос. Волосы черненькие, а на портретике — чистый ангелочек.

Барабанов, повинуясь предчувствию, полез в саквояж и протянул Вацлаву пачку рисунков судебного художника из К., которые тот сделал в морге, уже после гибели жертв. Старик, нахмурившись, долго перебирал листы, но в итоге, отрицательно качая головой, вернул рисунки сыщику.

— Нет. Конечно, они похожи породой на того пана, но это не он. Я бы его сразу признал. Да тот и постарше был, лет шестьдесят, наверное, ему было.

— А сынишке?

— Сынишке годков восемь. Может, десять. Не более того.

— А по документам проверить нельзя?

— По документам? — хохотнул старик. — Пятнадцать годков прошло! Мы с таких пор документов не храним, нам без надобности.

Внезапно молчавший до этого Януш заговорил странно и немного мечтательно под недовольным взглядом отца:

— Да-да… Я тоже помню этого пана. Мне тогда было лет пятнадцать, и я только начинал помогать батюшке в магазине. Заказ тот человек сделал — преогромный! Чуть ли не всех кукол в магазине скупил! И помню, все уши нам прожужжал своим сынишкой, какой тот у него умник и отрада. Я тогда даже втайне позавидовал хлопчику — как отец его любит, что не одну дешевую игрушку покупает, а целых двадцать, причем самых лучших!

— Ну это еще неизвестно, как он там его любил! — с недовольной гримасой перебил сына пан Вацлав. — Обычно родитель так дитятю задаривает, когда чувствует, что провинился. Может, был груб или несправедлив. А может, просто слишком настойчиво пытался вбить ему в голову простые истины, а ребенок был нерадив…

Он произнес эти слова, не глядя на сына, но Януш внезапно покраснел, словно в помещении стало жарко, и все не мог оторвать взгляд от крепкой метровой линейки, висящей на стене напротив отцовского рабочего места. Барабанов, почувствовав неловкость, решил, что, видимо, с этой линейкой связаны воспоминания о различных неприятных педагогических моментах, и решил перевести внимание старика обратно на расследование.

— Так вы думаете, этот пан пытался задобрить своего сынишку, перед которым был виноват?

Старик утвердительно покачал головой.

— Что-то похожее я увидел в его глазах. Но я-то тогда все понял и сам — слышишь Януш?! — сам, как ты помнишь, купил тебе петушка на палочке!

Смущаясь присутствовать при семейной ссоре, Барабанов вышел на воздух. В голове роились мысли, и их необходимо было обдумать и упорядочить.

Глава 13

Небольшая рессорная бричка с кожаным верхом, разбрасывая грязь, катилась с горки по направлению к Д. Муромцев, превозмогая тряску, разглядывал приближающийся шахтерский городок через круглое смотровое окошко в кожаной занавеске, защищавшей от холодного моросящего дождя.

Городок представлял собой унылое зрелище, особенно в такую погоду, серую и бесприютную, но после голой, поросшей ковылем степи, которую сыщик наблюдал последние несколько часов, даже этот вид показался ему увлекательным. Внизу рядами тянулись однообразные одноэтажные бараки, трубы фабрик торчали, словно мертвые деревья на болоте, а за ними на холмике прилепилась деревянная церковь с часовенкой такого же грязно-бурого цвета, как и все здания в поселке. Дым, выпускаемый десятком доменных печей, из-за сырости стлался низко, заполняя все вокруг едким туманом.

Извозчик, издав неопределенный тоскливый возглас, дернул поводья и свернул на проселок. Их путь лежал в сторону от городка, к одиноко стоящему двухэтажному зданию тюрьмы, закопченной каменной громаде, окруженной высоким забором и отделенной от фабричных построек чахлым мокрым перелеском.

Попросив извозчика подождать, Муромцев покинул забрызганную грязью бричку и направился к воротам. Седобородый отставной вахмистр долго изучал справленные Цеховским бумаги, разглядывая стремительно намокающего петербургского гостя через маленькое зарешеченное окошко, наконец со вздохом кивнул, и огромная скрипучая дверь, когда-то выкрашенная в зеленый цвет, а ныне бурая, как и все кругом, открылась, пропуская сыщика внутрь.

В сопровождении молчаливого молодого жандарма он пресек тюремный двор с парой кряжистых яблонь и большой покосившейся баней, повернул за угол и оказался рядом с входом во флигель, где располагались канцелярия, тюремный фельдшер и кабинет начальника. Жандарм провел гостя во флигель и, со вздохом скинув винтовку с плеча, остановился перед массивной дверью.

— Ваше благородие!

Он настойчиво постучал в дверь. Из кабинета донесся слабый утвердительный ответ, и жандарм, толкнув дверь, пропустил Муромцева внутрь.

За большим конторским столом восседал благообразный старичок в чиновничьем мундире. Он перегнулся через стол, приветствуя гостя, и, отвергнув протянутые верительные бумаги, затараторил скороговоркой:

— Роман Мирославович? Приятно очень. Ну что же вы? Снимайте, снимайте пальто, тут натоплено, вмиг просохнете! Да, такая сырость! Вы с Юзовки ехали? Хорошо, что вообще добрались, сейчас так дороги разнесло, ой! А я вас с полудня жду. — Начальник тюрьмы с легким укором покачал головой и раскрыл пухлую папку, лежавшую перед ним на столе. — Ладно. Понимаю-понимаю — дороги, ничего с ними не сделаешь. Итак, вот он, тот, кого вы искали, — Носачев Аким Владимирович. Хех. Надо же. А мы тут за столько лет даже забыли, как его звать-то по-настоящему. Все Людожор да Людожор. А вот как оказывается, Аким Владимирович. Которые новые пришли, из смотрителей, поди и не знают. А раньше — ого-го! Известная история была, на суд газетчиков съехалось — тьма! За расследованием следили, чепухи всякой понаписали — не счесть! А потом установили, что он, этого… того… — тюремщик сделал неопределенный жест, словно покрутил что-то рядом с ухом, — с глузду съехал. Но это по-нашему. Так у нас тут в народе говорят. А по-научному называется «пси-хо-па-ти-я». Вот как. Сначала, значит, газетчики понаехали, а потом доктора. Туча целая. И один другого именитее. Такие светила приезжали, что вы! Прямо из столицы! Судили-рядили, допрашивали его целыми днями, хотели даже череп ему вскрыть, чтобы получше рассмотреть, что да как. А потом разъехались все — словно корова языком слизала. А я вам скажу так. — Старик подмигнул Муромцеву и перешел на доверительный шепот: — Все мне ясно было сразу и без всяких лекарей. Я, представьте, за свою немаленькую жизнь множество всяческих убийц и душегубов перевидал и знаю наверняка — нормальный человек убить другого себе подобного не способен. Всякий, кто человека умышленно жизни лишил, — нездоров душевно, это я вам точно говорю, на собственном опыте. Например. Вот у нас был тут еще один случай на плавильном заводе, рабочий с утра напился пьяный и…

— Стойте-стойте, я вас прошу. — Муромцев с трудом остановил словоохотливого собеседника. — Пожалуйста, давайте двигаться по порядку, в соответствии с материалами дела.

— Да-да-да… Конечно, прошу прощения. — Начальник тюрьмы мелко закивал. — Поймите старика, так редко выпадает поговорить с интересным образованным собеседником, особенно из столицы! Итак, по порядку… — Он пролистал пожелтевшие страницы дела и ткнул тонким дрожащим пальцем в одну из строчек: — Вот! Носачев Аким, работал помощником инженера в Д. Искали они месторождения угля, геодезией занимались, разведкой новых шахт. Ну так вот, этот Носачев, а время как сейчас было, перед праздниками, выпивал с двумя инженерами-горняками, своими молодыми начальниками, потом убил обоих, а тела спрятал в погреб, тот год весна холодная была, подмораживало еще, и всю светлую седмицу по кусочкам отрезал и ел. Вот так, разговелся, так сказать. Мда-а.

— И где же он теперь? — поинтересовался Муромцев после тяжелой паузы.

— Тут сидит голубчик, уже шестнадцатый год. Ему по всем порядкам каторга полагалась, но из-за своего помешательства он к самостоятельной жизни не способен, а в лечебницу его, понятное дело, брать не хотят. Доктора из К. к нему ездить перестали, все его позабыли, вот и мыкается здесь, в одиночке. Но мы ничего, кормим его, следим, чтобы не помер ненароком. Спуску не даем, естественно! Но он в последнее время присмирел, возраст, видимо, уже не тот. А раньше кусался шибко, стервец.

— Могу я поговорить с ним?

— Да-да-да, разумеется. Мы его с утра специально в баню сводили, побрили, чтобы на человека был похож. Ну и кандалы, что поделать, пришлось на него надеть, все-таки душегуб опасный. Все давно готовы, сейчас конвойный вас к нему отведет. Если желаете, конечно.

Двое конвойных в сопровождении хмурого, пропахшего табаком тюремного врача провели Муромцева по узким гулким коридорам, пока не достигли крошечной камеры, предназначенной для допросов. Один из тюремщиков, немного повозившись с тяжелой связкой ключей, обнаружил нужный и со вздохом отпер тугой замок.

В тесной камере помещались только стол и два табурета, на одном из них, напротив, спиной к маленькому зарешеченному окошку, сидел небольшого роста, очень худой мужчина лет за пятьдесят, закованный в огромные, несоразмерно тощим конечностям, кандалы. Людожор выглядел так, словно он умирает от тяжелой болезни. Кожа его была сухой и серой, костлявые руки были покрыты язвами, тонкие губы почти не закрывали гнилые черные пеньки, оставшиеся от зубов. Несчастный непрерывно почесывался, звеня кандалами, и жевал нечто невидимое пустым ртом. При звуках отпираемого замка он приостановил судорожные движения и на пару секунд вперился взглядом в новое лицо. Муромцев, сдерживая брезгливость, посмотрел в глаза чудовищу. Они были воспаленными, мутно-болотного цвета, но зыркнули на сыщика с такой могучей немигающей злобой, что тот невольно сделал шаг назад.

— А нельзя ли снять с него кандалы? Непохоже, чтобы он готовился к побегу, а этот звон весьма раздражает и мешает допросу, — восстановив самообладание, поинтересовался у врача Муромцев. Тот с величайшим безразличием развел руками и велел конвойному:

— Хозяин — барин! Кузьменко, сними с Людожора кандалы. Он уже пару лет как не кусается, да и нечем ему. — Доктор оглядел внушительную фигуру Муромцева и довольно кивнул: — Вы мужчина крупный, совладаете с ним первое время, если что. Но караул снаружи будет, такие правила.

Тюремный доктор дождался, пока был найден подходящий ключ и кандалы были сняты с безучастного Людожора, после чего раскланялся и с явным облегчением скрылся с глаз. Муромцев, набрав в грудь воздуха, зашел в камеру и затворил за собой дверь.

Заключенный, не обращая внимания на сыщика, с наслаждением обретенной свободы расчесывал язвы на запястьях, от него едва заметно тянуло смесью тухлятины и карболки.

— И как же вам тут живется, Аким Владимирович? — намеренно спокойным голосом спросил Муромцев после длительной паузы. Услышав свое позабытое имя из прошлой жизни, Людожор замер и тупо уставился на собеседника. Потом он странно, по-бабьему хохотнул и ответил неожиданно густым и низким голосом:

— Покорнейше благодарю, что интересуетесь, живется сносно. Привык я здесь за столько лет.

За годы заключения Носачев явно истосковался по человеческому общению, он мгновенно стал чрезвычайно возбужден и словоохотлив, хотя говорил временами неразборчиво, путаясь и забывая слова. Только глаза оставались неподвижными и полными тяжелого чувства.

— Если вы с тем же вопросом, что и все остальные, — продолжил преступник, — то мой ответ — нет. Все одно, я ни о чем не жалею. Верни меня туда сейчас — все бы сотворил то же самое.

— Интересно, — проговорил Муромцев. — Но ваше раскаяние мало меня заботит. Я здесь, чтобы выслушать вас. Как оно все было на самом деле. Память сохранилась? Вы помните, как все было?

— Так, словно это было вчера, — уверенно отозвался Носачев, склонив бритую голову.

— И как же? Как же это вышло?

— Дело это, если хорошенько посудить, давно началось. Я тогда уже взрослый человек был, тридцать лет мне минуло, а в люди так и не выбился — ни семьи, ни должности. Жил бобылем, а работал тут в Д. помощником на разработке шахт. — Он смерил взглядом добротный костюм гостя и усмехнулся, продемонстрировав остатки гнилых зубов. — Вы, ваше благородие, смотрю я, баловень столичный. Поди, и понятия не имеете, как это трудно — нищему хлопчику с хутора устроиться и место себе найти… Да… Но помогла война-матушка. Началась кампания против турка, и угодил я в первое же лето под Шипку, правда, повезло мне попасть не в солдаты — тут я ростом не вышел, а денщиком, в услужение одному пану, поручику в инженерных войсках. Пан поручик занимался фортификацией, так что служба была спокойная. Поручик, на счастье, был человек добрый и мягкий. Сдружились мы с ним, крепко сдружились. Как только пан и его холоп вообще подружиться могут. Но вскоре началось наступление, и нас с паном приставили к румынскому полковнику, заниматься подрывными работами в горах. Полковник был родом из Валахии и все кичился своим происхождением. Был он, по его словам, из древнего рода Дракулешти, к которому принадлежал сам знаменитый господарь Влад Дракул, за свои страшные пытки и казни прозванный Цепеш. Надо ли вам говорить, что турок этот полковник ненавидел люто, как не говорил про врага, — аж усы дыбом становились от ярости. А уж если попадали ему в руки пленные… Тут только шепотом разговоры ходили. Говорили, обращался он с ними крайне жестоким и безобразным образом. Варил в котлах, а других пленных жрать заставлял, чтобы с голоду не подохли. Но вот отправили нас в горы, проводить саперные работы. Было должно заложить динамитные заряды и устроить туркам засаду, подорвав проход в ущелье. Отряд наш был небольшой, но руководить работами решил лично полковник, а значит, мой панич и я вместе с ним отправились в Балканские горы.

Людожор рассказывал скоро и складно, видно было, что эту историю он не раз вспоминал и пересказывал сам себе. Муромцев обратил внимание, что воспоминания прояснили взгляд преступника и тот даже перестал беспрестанно чесаться.

— Полковник находился в большом возбуждении, предчувствуя расправу над турками, но судьба распорядилась иначе и при установке первого же заряда случился обвал. Когда осела пыль, обнаружилось, что весь наш отряд погиб под завалами, а в живых остались только трое — полковник, мой пан поручик и я. Мы были заперты в крошечной пещерке пять на пять саженей. У нас были вода и инструменты, но совершенно не было провизии. Мы понимали, что из-за наступления Сулейман-паши наши войска не смогут спасти нас и стоит полагаться только на самих себя. Стараясь сдерживать отчаянье, мы начали разбирать завал, изредка освещая себе путь фитилем. Но от голода силы быстро покинули нас, особенно туго приходилось моему тучному пану поручику, который любил покушать и особенно страдал без харчей. Через неделю от истощения мы все впали в полузабытье и стали бредить. Полковник пугал нас с паном, непрерывно рассказывая ужасные истории про злодеяния своего знаменитого предка. По сей день они звучат в моей голове. Он рассказывал, что у Влада Дракула были заведены особые порядки для казни, особенно изощренным он был, когда дело касалось женщин. Ежели жена изменила мужу, или девица не смогла сохранить невинность, или же вдова предавалась разврату, то наказание ей было чудовищным. Дракул приказывал вырезать ей срамное место и привязать нагую умирать на столбе, или с несчастной сдирали кожу и вывешивали напоказ посреди площади. Иным отрезали груди или, раскалив железный прут, вгоняли его в срамное место так, что он выходил изо рта. Так и стояла развратница, нанизанная на прут, пока не истлеет ее плоть и собаки и птицы не растащат кости. Слушая эти ужасные рассказы, я в бреду не понимал, где реальность, а где сон, и вот однажды, очнувшись от забытья, я услыхал чавканье. Пока я был без сознания, полковник зарезал панича и теперь ел его сырое мясо. Мне он сказал, что на того упал камень и он все равно бы умер, но я полагаю, что я полковнику не приглянулся из-за чрезвычайной худобы и малого роста. Мой пан же был вполне упитанным. Я присоединился к трапезе. Так мы и схарчили моего пана и друга. Тем и выжили.

Носачев сделал паузу. Окончательно погрузившись в воспоминания, он вдруг причмокнул и облизал тонкие губы, и Муромцев с содроганием догадался, что людоед, видимо, припоминает вкус.

— И как же вам удалось выбраться?

— Повезло. Еда придала нам сил, и мы копали еще несколько дней, пока не наткнулись на ящик со взрывчаткой. Укрывшись в дальнем конце пещеры, мы подорвали заряд и выбрались наружу. Там нас нашли наши егеря, привлеченные взрывом. К счастью, этот же взрыв похоронил следы нашего злодеяния, и нас встречали как чудом спасенных героев.

— Что же… — Муромцев был потрясен ужасным рассказом, однако теперь, как ему казалось, он нащупывал ниточку разгадки. — Это многое объясняет. Но все же я бы хотел услышать о событиях, которые случились пятнадцать лет назад здесь, в Д. На Пасху.

— Да-да… — с некоторой неохотой кивнул Людожор. Очевидно, эту часть истории он любил вспоминать гораздо меньше. — Это случилось здесь… После войны прошли годы, и я был уже немолод. Все это время я был одержим мечтой получить профессию. Я кропотливо копил деньги, заводил знакомства, не стеснялся использовать свой статус героя турецкой компании и наконец смог получить аттестат горного училища и чин младшего шихтмейстера. Все, что мне оставалось, — пройти практику тут, в Д., в помощниках у настоящих опытных инженеров. Все уже было так близко — довольствие в девятьсот рублей в год, чин, пенсия… Но все испортили они! — Преступник сжал кулаки от ярости. — Эти два молодых щенка! Мои «начальники» — Душненко и Каргалаки! Издевались надо мной как над холопом. Оба они были из хороших семей — инженеры в третьем поколении, белая кость! А я кто им? Холоп и есть! Сперва они просто заставляли меня работать слугой — тереть табак, водку носить. Мне, взрослому человеку, это было оскорбительно, но ради заветного чина я был готов терпеть многое. Но потом они, видя мою безропотность, дошли до того, что открыто били меня, плевали в лицо. Прознав, что в армии я был денщиком, они стали издеваться и говорить, что я заменял своему офицеру женщину и они впредь тоже будут меня использовать так. Ох! Если бы эти дураки только знали, над кем они издеваются! Но я терпел. До конца моего испытательного срока оставалось совсем немного, и я знал — как только они подпишут бумаги, я их больше не никогда увижу. Но они сами сделали свой выбор. Перед самым праздником этот негодяй Каргалаки вывалил посуду, из которой я ел, в свиные нечистоты. Ему это показалось отличной шуткой. Это положило конец моим сомнениям. Я знал, что сделаю с ними. Просто убить их для меня было недостаточно. Я хотел превратить в нечистоты их самих, сделать их тем, чем они уже, по сути, были. Они заявились ко мне в дом на праздник, хотели поглумиться, как обычно… Тогда я взял топор и зарубил их обоих…

Муромцев заметил, что теперь людоеда трясло мелкой дрожью, а его ногти оставили на столе процарапанные кровавые полосы. Он словно находился в трансе от нахлынувших воспоминаний.

— Дело было на Пасху, — продолжал преступник, уже немного спокойнее. — Все праздновали, и инженеров хватились не скоро. Поэтому я не спеша разделывал их на куски и жарил на сковородке. А по нужде ходил не на двор, а прямо в их тарелки. Такая была моя месть. Видать, крепко тогда у меня мозги перемешались. Когда ко мне наконец пришли, через неделю где-то, я их уже почти дожрал. Только пальцы остались и кости. Я тогда не в себе был, отпираться не стал. Да и что уж тут было отпираться.

— Но вы ясно помните, что происходило в ту неделю?

— Нет. — Он скорчил гримасу и помотал головой, словно отгоняя навязчивые образы. — После того как зарубил их, все как будто серое стало, блеклое. Помню только кровь, мясо, вкус этот… Да не во вкусе дело, мясо как мясо, если так посудить-то. Едят же башкиры конину? Дело все было в том, что я своих обидчиков как бы тела лишил. Поглотил их без остатка и превратил в нечистоты. Потом допросы были, суд. Это все серое уже было, это я плохо припоминаю. Детишки у них у обоих были, малые хлопчики. Один, уж я так помню, рыдал-убивался в суде. А другой и вовсе на меня с кулаками броситься хотел, да не пустили его. А я бы тогда, признаться, и этих хлопчиков бы тоже зарубил да съел.

— А сейчас? — с трудом сохраняя спокойствие, спросил Муромцев. От людоедских историй ему стало дурно, затхлые тюремные запахи кидались в нос и вызывали тошноту.

— Сейчас уже нет. Передумал я за эти годы. Охладел как-то.

— На вас повлияло то, что произошло тогда в пещере, в Балканских горах? То, первое преступление, совершенное не вполне по вашей воле, безусловно, повлекло за собой новое злодеяние? — подсказал сыщик.

— Ну, то дело разное, — неожиданно рассудительно ответил людоед. — В пещере-то я вроде как от голода и не соображал ничего, и через это переживаний особых у меня и не было. Война же. Поручик мой все равно бы погиб зазря. А так он мне помог выжить. Кто знает, может, он и не против был бы. А тут, понимаешь, как вышло с этими инженерами…

Носачев щурил глаза и жевал губами, подбирая слова для новой, неожиданной для него самого мысли. Взгляд обрел осмысленность, и теперь он выглядел почти что вменяемым. Муромцев подался вперед, почувствовав что-то важное, что крутилось в безумном мозгу преступника.

— Так уж они меня разозлили, что я стал словно не я. Словно подменили меня. Или даже нет. Словно я кукла балаганная, на манер Петрушки…

— Петрушки? — переспросил сыщик, не веря своим ушам.

— Ну да, Петрушки. Кукла балаганная, которую на руку надевают или за веревочки дергают, а она во всем подчиняется. Вот и я был вроде такой куклы, которую невидимый кукловод неволит. Только этот кукловод-петрушечник будто бы я сам и есть. И комедь эту я сам написал. Давно, еще когда в пещере сидел в темноте и мясо поручика моего жрал. Это тоже я. И вот понял, что пришло время комедь эту, давно написанную, разыгрывать. И все это я сам был — и Петрушка, который мясо топором рубил, и кукловод, который этим Петрушкой управлял, и автор, который эту комедь кровавую придумал. Все я один.

Людожор замер и уставился в одну точку, беззвучно шевеля губами.

Глава 14

Зал управления полиции вновь был полон людей. Море черных мундиров волновалось, иногда по нему пробегала сизая рябь табачного дыма. Зал гудел, кашлял и скрипел старыми стульями на все лады.

Муромцев терпеливо ждал тишину, иногда поглядывая на потрепанного Нестора. Тот молча сидел на кривом табурете, шмыгая носом и потирая то и дело колени. Наконец Роман не выдержал и поднял правую руку вверх. Это привлекло внимание собравшихся, и гул стал стихать. Сыщик прочистил горло, прикрыв рот кулаком, и начал свой доклад:

— Итак, господа, сразу к делу! Нами установлено происхождение ручек тех кукол, что убийца засовывал жертвам в рот.

Роман сделал паузу, ожидая реакции полицейских, но зал безмолвствовал. Лишь с улицы доносились резкие окрики кучеров и нервное ржание лошадей в упряжках.

— Шестнадцать лет назад, — продолжил Муромцев, — их покупал некий пожилой пан лет шестидесяти, якобы для своего сына, коему на тот момент было не больше десяти лет. Покупал он их в магазинчике деревянных кукол, что недалеко от центра Варшавы. В общей сложности приобрел более десяти штук, что, в свою очередь, и приводит нас к убийце! Этот пожилой господин, как мы предполагаем, житель южных губерний, мастер смог определить по его говору.

Из глубины зала вдруг раздался вопрос:

— Зачем же ему столько кукол-то? Вы узнали?

Роман потер лоб и медленно ответил:

— Якобы мальчишка хотел устроить что-то вроде театра в своей усадьбе.

Тут взял слово старый полицейский, сидевший в первом ряду:

— Но позвольте, не сходится, шановний пан!

— Что именно? — холодно поинтересовался Муромцев, медленно подходя к сидевшим впереди черным мундирам.

— На какого черта ему одинаковые куклы, Петрушки то бишь? — Старик оглянулся в зал и продолжил: — Ведь в балагане-то они все разные: и Арап есть, и Дунька, и Дитя, и Черт, и Батюшка! А это что же за комедь такая с одинаковыми Петрушками?

Роман на секунду замешкался, собираясь с мыслями, и тут свое слово вставил молчавший до этого Нестор:

— Действительно, господа, — сказал он, вставая и разводя руки, — в том магазинчике было полно всяких разных кукол, но продавцы уверяли, что куплены были именно одинаковые.

— Спасибо, Нестор, — процедил Роман, — и вправду, в выборе одинаковых кукол для театра есть нечто весьма странное. Но может, это был какой-то необычный театр, которым руководил психически нездоровый ребенок?

— Найдем больного парнишку — найдем и убийцу! — вдруг крикнул молодой полицейский с румянцем на щеках. В порыве горячности он вскочил с места и восторженно, почти влюбленно смотрел на Муромцева.

Тот смущенно улыбнулся и, пройдя по проходу между рядами к своему почитателю, сказал:

— Все верно, господин будущий следователь! — Затем, повернувшись к залу, продолжил, повысив голос: — Коллеги, теперь вы понимаете, что вам необходимо буквально перерыть южные губернии и разыскать того пана, если он еще жив, разумеется. Но главное — надо найти его сына!

По залу пробежал приглушенный гул голосов, и до ушей Муромцева долетели фразы типа: «Найдешь его, как же» и «Вот сам и ищи, хлюст столичный, сто лет не хватит».

Роман сделал вид, что ничего не услышал, и, не спеша вернувшись к столу с бумагами, продолжил:

— Да, найти того мальчишку! Сейчас ему должно быть примерно лет двадцать пять или более. И он, вполне возможно, и есть наш петрушечник! А чтобы хоть как-то облегчить ваши поиски, я расскажу вам об еще одном факте.

Зал снова затих. Наслаждаясь тишиной и вниманием десятков взглядов, Роман прошелся вдоль стола, поскрипывая паркетными половицами, и сказал: