Книга II: Гимн Непокорности

— Ну дела… А откуда знаешь? Вы тут календарь какой-то ведете?

— По грибницам определять наловчились, — грустно усмехнулся староста. — У нас здесь плантации. Как урожай собираем, зарубку ставим. Каждая метка аккурат две седмицы означает. Так и считаем. Правда, сами не понимаем, на кой черт…

— Луф, а за все годы, что ты здесь находишься, кто-нибудь сбегал? — понизил я на всякий случай голос.

— Ты, Риз, выкинь-ка такие мысли из головы, понял⁈ — сурово припечатал мужчина.

— Да я ж просто ради интереса спросил, — сразу включил я дурака.

— Угу, как же… — не поверил мне узник кьерров. — Ты сюда на своих двоих пришел?

— Да уж не верхом, это точно… — криво ухмыльнулся я.

— Ну а попытаешься сбежать, тебе красноглазые ноги подрежут, как крылья пташке. И даже до сортира придется на чаране кататься. Уловил мой намёк?

— Вполне, — односложно бросил я, воздерживаясь от дальнейших расспросов.

Ну да, чего я ожидал? Слафы на каждый шорох головы в плечи втягивают. И само слово «побег» в них пробуждает неподдельный ужас. Да и вряд ли они будут откровенны с чужаком, вроде меня.

— Вот, передай это Гардану, он поймет, что ты у меня был, — староста разогнулся и вручил мне небольшой засаленный сверток. И только сейчас я заметил, что пальцы у моего собеседника сплошь покрыты гнойными нарывами от игольных проколов. Да так сильно, что вообще стало удивительно, как он умудряется ими что-либо делать.

Уже и не зная, какую гадость можно встретить в этих подземельях, у меня не возникло и мысли заглянуть под тряпки. Мало ли, что я там обнаружу? Поэтому я коротко кивнул и принял невеликую ношу.

Дав мне подробные инструкции о том, куда идти дальше, Луф отпустил меня с богом. Кузница в гетто располагалась на самом отшибе. В далеком отнорке, куда кьерры по своей воле никогда не заходили. Оно и понятно. Пламя их пугает, но в этом ремесле без него никак не обойтись.

Скоро до моего слуха донесся отдаленный звонкий стук, и по нему я быстро нашел нужный тоннель. Вход в кузню был наглухо завешен шкурами и заколочен, чтоб ни единого отблеска не прорывалось наружу. И по тому, какой сквозняк тут гулял, я догадался, что белокожие хозяева расщедрились для ценного специалиста на полноценный дымоход!

Обитель ремесленника встретила меня нестерпимой духотой, как в настоящей бане. Сам воздух казался плотным, словно желе. Но зато здесь было так светло, что аж сердце запело. Даже асшатари не рискнул сюда соваться. Боги, как же я скучаю по обжигающим солнечным лучам! Никогда не любил загорать, но сейчас бы хоть целый день на пляже провел…

Сам кузнец моего прихода, казалось, и не заметил. Он мерно колотил по заготовке, удерживая её клещами. И всё его внимание было поглощено исключительно работой.

— Гардан! — позвал я в перерывах между ударами молота.

— Ась? — встрепенулся мужчина, носящий только плотный фартук и перчатки прямо на голое тело.

— Доброго… э-э-э, здравия, — поприветствовал я его. — Меня Насшафа к тебе отправила.

— А, так ты сверху, чтоль? — понятливо протянул кузнец, утирая пот со лба. — Не завидую тебе.

— Ага, я себе тоже, — отмахнулся я от очередного выражения сочувствия. — Тут Луф тебе передал кое-что. Ну и вот сюда взгляни. Мне нужны будут полая трубка с отверстиями, пара болтов, чтоб её затянуть, тонкие загнутые скобы и много-много металлических пластинок одинаковой толщины. Чем раньше, тем лучше.

— Эй, полегче, незнакомец! — фыркнул Гардан, принимая у меня передачку старосты и выведенный моей рукой чертёж. — Я тут, вообще-то, занят. Своих забот хватает.

— А, ну я тогда Насшафе передам, что ты велел ей подождать, — беззаботно пожал я плечами и сделал вид, будто собираюсь уйти.

— Э-э-э, стой, ты чего⁈ — забеспокоился ремесленник. — Ужель подставить меня хочешь перед хозяевами? Мы ж с тобой одного рода людского! Нам своих поддерживать надобно, иначе совсем паршиво здесь будет!

— Угу, вот и я о том. Но ты ж не подумал, что со мной сделают, если я вернусь с пустыми руками.

— Ну звиняй, приятель, я не со зла. Сам зришь, хлопот невпроворот! — указал широким жестом мужчина на сваленную позади него гору металлолома. — Ладно уж, кажи, с чем пожаловал…

Кузнец взял у меня сложенный в четыре раза лист низкокачественной бумаги и поднес его поближе к горну, чтобы рассмотреть. Я не мог не отметить, что в отличие от остальных узников, Гардан выглядит куда лучше. Пусть худой, но рельефный, как пособие по анатомии. Под его кожей каждую жилку можно было разглядеть. Видать, о таком ценном специалисте красноглазые мясники заботились особенно тщательно. Он совсем не походил на ожившего призрака. Не то что другие слафы.

— Хм… и это всё? — поднял на меня взгляд ремесленник.

— А что, мало? Ты смотри, пластинки должны быть строго вымеренными, а не как Многоокий на душу положит. Это очень важно. Иначе нас обоих с тобой в кожаный мешок зашьют.

— Ну меня-то, допустим, точно не зашьют, — осклабился Гардан, четко давая мне понять, что свою исключительность в улье осознаёт.

— Готов проверить? — предложил я, склонив голову набок.

— Не, катились бы эти белые дьяволы в задницу иштассу, — бесстрашно фыркнул мужчина. — Никогда не знаешь, чего от них ожидать. Особенно от твоей Насшафы. Памятую, как она на меня облизывалась. Ух, до сей поры волосы дыбом встают. Но верховный отец ей не позволил со мной развлечься. Спасибо ему на том. Ну да Многоокий с ними. Давай поглядим, что тут у меня имеется. Ежели чего приметишь, что под твою нужду подходит, ты мне говори. Первую заготовку с тобой вместе сделаю, а дальше я уж сам сдюжу.

— Идет! — легко согласился я и на пару с кузнецом стал разгребать гору металлического хлама.

Чего в ней только не было. Пробитые латы, пряжки, шлемы, сломанные мечи, медные кувшины, расколотые котлы, лопаты, косы, да и многое другое. Некоторые находки подлежали починке с минимальными усилиями. Но по большей части, всё же, это был хлам. Странно, что кьерры сами не умеют железо добывать при своей любви к копошению в недрах земли, а продолжают таскать его у людей.

Несколько раз мне попались относительно одинаковые гвозди. И я сначала решил, что их достаточно просто расплющить, чтобы получились нужные мне пластинки. Но нет. С сожалением отмёл эту идею. Из слишком уж паршивого железа они были выкованы. Пришлось сосредоточиться на стальных изделиях, вроде нагрудников или клинков.

Внезапно мне под руку подвернулась какая-то безделица, которую я привычным движением собирался отшвырнуть. Но взгляд отчего-то намертво за нее зацепился. Присмотревшись повнимательней, я ощутил, как грудь сдавила тугая петля тоски, а из горла вырвалось тихое рычание.

— Ты чегой это? — подивился Гардан. — Нашел что-то?

Вместо ответа я показал ему широкий серебряный браслет, который в армии Патриархии являлся чем-то вроде знака отличия. В Сарьене всем младшим эльдмистрам выдали такие. И мне в том числе…

— Угу… так и что? — не понял кузнец.

— Это символ моего полка, — глухо пояснил я. — Нас перебили алавийцы в Медесе, а кьерры растащили то, что осталось.

— У-у-у, приятель, нелегко тебе пришлось, — сочувственно покивал мужчина. — Слушай, а забирай его себе. Мне ль не знать, как важно иметь хоть что-нибудь напоминающее о нашей прошлой жизни. Только если белые дьяволы его у тебя обнаружат, ты не выдавай меня. Уговор?

Грустно хмыкнув, я с силой сжал браслет в пальцах. Он натолкнул меня на одну идею. Серебро ведь куда мягче и податливей стали. Его будет значительно проще обрабатывать. И для моей задумки оно вполне подходит…

Поразительно, но я ощутил, что этот браслет действительно для меня очень много значит. Ничто в жизни Ризанта нор Адамастро или даже Александра Горюнова не имело столь великой ценности. Это олицетворение всех выпавших на мою долю испытаний.

— Спасибо, Гардан, — тихо промолвил я. — Когда-нибудь, я тебя отблагодарю как подобает…

Глава 8

С того дня, как Насшафа отправилась на охоту, минуло уже больше седмицы. Мой подсчет, разумеется, был очень приблизительным. И базировался лишь на периодах моего сна и бодрствования. Это значило, что у меня оставалось еще примерно столько же времени до её возвращения. И, надеюсь, мне его хватит с лихвой. Ведь в моих руках покоилось то, к чему я так долго шел. Полноценный музыкальный инструмент!

Тогда с Гарданом я дотошно перетряхнул всю гору металла. Нам удалось найти еще шестнадцать браслетов. И все некогда принадлежали офицерам Сарьенского полка. Кузнец их переплавил, а затем скатал в длинный прут. От него он откусывал одинаковые отрезки и сплющивал их. Ему без проблем удалось сделать сразу три серебряных пластинки практически идеально похожих друг на друга. Я результат его трудов оценил высоко, и оставшиеся две дюжины заготовок он уже ковал без меня.

Возникла, правда, заминка с болтами. Те, что мог сделать ремесленник, были слишком толстыми. Поэтому мы на коленке придумали нехитрый затяжной прижим. И он, как показала практика, свои функции выполнял исправно.

Со столяром никаких сложностей и вовсе не было. Он по моим чертежам быстро выстругал четыре деревянных стенки, а затем склеил их едко пахнущей субстанцией. Получилась полая коробочка размером с настольную шкатулку и толщиной в три пальца. А в центре и с боков я попросил прорезать дырки, которые выполняли бы роль резонаторных отверстий.

Дольше всего мне пришлось изгаляться с установкой язычков. Естественно, что у меня в наличии не было такой замечательной вещи как тюнер или хотя бы камертон. Поэтому опираться приходилось на собственный слух. Я раскладывал пластинки, регулируя по длине, и настраивал звучание по интервалам, добиваясь идеального попадания в тональность.

Возился я с этим дня четыре, не меньше. Потому что любое неосторожное движение могло сдвинуть другие язычки, ломая весь строй. Но терпение и труд всё перетрут. И вот я стал обладателем прототипа полноценной калимбы на двадцать пять нот! Или, как её еще называли, «африканское ручное фортепиано». Звучала глуховато, но для кустарной поделки и это был прекрасный результат.

Все еще не веря в успех моего начинания, я расположил коробочку на своих коленях и занес над ней руки. Пальцы дернули язычки, и под глухими сводами улья кьерров впервые зазвучала настоящая музыка. Сначала я приноравливался к непривычному для себя инструменту. Мои дебютные мелодии были совсем простецкими и прерывистыми. Часто я допускал ошибки. Но чем дольше практиковался, тем лучше у меня начинало получаться. Разум постепенно перестраивался, и я иной раз прямо на ходу перекладывал знакомую по фортепиано аппликатуру на новый инструмент. В конечном итоге я исполнил в усеченном виде Лунную сонату Бетховена. И на звонкий перелив калимбы приковылял даже мой безмолвный страж.

— Что, Хвостик, понравилось тебе? — улыбнулся я, ощущая где-то внутри себя невообразимо теплое чувство. Как же я скучал по музыке. В прошлой жизни она сопровождала меня везде, помогала преодолевать любые дерьмовые ситуации. Без неё я был всё равно что сирота…

Асштари, разумеется, мне не ответил. Он только по-крабьи сложил костяные косы, растущие из плеч, и улегся посреди обжитого вертепа. Кажется, даже в его уродливой голове где-то глубоко осталась капля человеческого разума. И она сейчас тянулась к музыке так же, как и моя собственная душа. Ну что ж, мне всё равно нужна практика. А играть перед слушателями значительно приятней.

* * *

Разрабатывать и модернизировать плетения с помощью калимбы оказалось не просто во много раз удобнее. А прямо-таки неописуемо! Я дополнил проекцию «Божественного перста» двумя важными ступенями, которые продлевали срок его действия, но при этом еще и сокращали время создания чар. Огненные конструкты опробовать на практике у меня не было возможности, а только лишь вычислить устойчивые и стабильные энергетические модели. Ведь горбатая тварь постоянно находилась на расстоянии пары метров от меня. Но смею надеяться, что эффективность «Объятий» и «Горелки» я тоже подтянул.

Дополнительно я сконструировал новое сложное заклинание, длительностью в десяток тактов. Оно оказывало воздействие на весь организм, имитируя состояние близкое к мощному выбросу адреналина. Под его влиянием мышцы наливались силой, мысли носились как стрижи на бреющем полете, а сердце колотилось словно обезумевшее. Создавалось ложное впечатление, что я могу голыми руками скалу проковырять!

Но на этом мои успехи на магическом поприще подошли к концу. Потому что нежданно-негаданно вернулась Насшафа. Она возникла на пороге, пропахшая сыростью, перемазанная грязью, но довольная до невозможности. Увидав меня, нелюдь растянула черные губы в дьявольской ухмылке, и в тот же миг бросилась ко мне.

— Риз-з-з-з! Мой шаас! Я безумно скучать по тебе! — радостно взвизгнула она.

Повиснув на мне, она от избытка чувств до крови прокусила кожу на шее, но почти сразу же извиняюще запричитала:

— Ой, я не х-х-хотела, желтоглазик! Мне так стыдно, не сердис-с-сь на меня!

В знак того, что я не держу на неё обиды, я угостил белокожую усовершенствованным «Перстом» пониженного заряда. И Насшафа под действием заклинания заурчала подобно гигантской кошке.

— Как ты без-з меня? На тебя никто не зарился? — ревниво прищурилась пленительница, когда эффект от чар пошел на убыль.

— Все в порядке, Насшафа, — тепло улыбнулся я. — Без тебя мне было ужасно тоскливо. Я рад, что ты вернулась!

— И я, мой шаас! Я тоже очень рада! Охота выдалась удачной. Отец снова мной доволен.

— Это прекрасно! — преувеличенно воодушевленно воскликнул я. — Но я тоже кое-что для тебя сделал. Помнишь, наш уговор?

Я чуть посторонился и широким жестом указал на калимбу, лежащую на нише, вырубленной в стене вертепа.

— Ч-ч-что это? — недоуменно подняла одну бровь кьерр. — Тот самый инс-с-струмент, о котором ты говорил?

— Да. Хочешь послушать?

— Ах, мой желтоглазик, я мечтала об этом моменте!

Насшафа, весело запрыгнула на подобие постели и уселась там, сияя любопытством. Я же неспешно взял калимбу, примостился с краю и водрузил её на колени на манер гуслей.

— Если что, не суди слишком строго, — предупредил я. — Раньше мне доводилось играть на совсем другом инструменте, поэтому я могу часто ошибаться.

Пленительница охотно покивала головой, показывая, что нисколько против этого не возражает. И тогда мои пальцы дернули серебряные язычки, извлекая первый аккорд.

Металлический перезвон заполнил подземелье. Сначала я собирался сыграть «В пещере горного короля», и пусть альбиноска не смогла бы оценить всю глубину иронии. Но в последний момент руки запорхали совсем по иным нотам. Неизвестный в этом мире «Реквием по мечте» зазвучал мрачным минорным перебором. Серебряные пластинки, выкованные из браслетов моих павших сослуживцев, вибрировали, а вместе с этим пением мне слышались и голоса тех, кто их когда-то носил. Тех, кто ушел в чертоги богов навсегда…

Я растворился в музыке, забыв о том, кто я и где нахожусь. В моем сознании рухнули окружающие каменные стены. Свежий воздух снова толкал в лицо упругими волнами. Потрескивал костёр. Пахло солдатской кашей с солониной. Мертвый хор Сарьенского полка подпевал мне, вызывая волны мурашек по всему телу. Казалось, будто я прорвался сквозь незримую преграду, отделяющую загробный мир от нашего. И теперь мог обменяться с погибшими товарищами последним словом. Пусть мы были знакомы совсем немного, но мы вместе с ними проливали кровь. И свою, и чужую. И это сплотило нас, как ничто другое. Суровое воинское братство сплавило наши души в единый монолит. Мне было очень тоскливо оттого, что они меня покинули. Это чувство гложущего одиночества сейчас кололо острее, чем когда-либо, и сжирало изнутри, как комок голодных плотоядных червей.

А ведь я многократно с чужих слов слышал о подобном в своей прошлой жизни. Частенько бывавшие на войне завсегдатаи заведений, где я играл, перебирали с алкоголем и заплетающимся языком пересказывали ровно то же самое, что я сейчас чувствовал. Но я не понимал их. Не осознавал и не представлял всей глубины их слов. Прозрел я только сейчас. В давящем плену подземных тоннелей.

Да, у Александра Горюнова никогда не было настоящих друзей. Их я нашел лишь став Ризантом нор Адамастро. И почти сразу же потерял…

— Прощайте, — одними губами произнес я, смотря в одну точку. — Я обязательно поведаю всем, как храбро вы сражались…

Финальный аккорд повис в воздухе, и пальцы замерли, не решаясь больше прикасаться к серебряным язычкам. Постепенно негромкое пение калимбы смолкло, и на вертеп опустилась тягостная тишина. Моя похитительница сидела неподвижно, не решаясь пошевелиться. Вполне вероятно, что она тоже ощутила ту незримую бурю, гремевшую в моей душе.

Я медленно повернул голову и в тусклом свете пещерного мха увидел, что на щеках альбиноски едва заметно блестят дорожки от слез.

— Это было… волшебно, Риз… — дрожащим голосом вымолвила она. — Я… я никогда не думала, что музыка может быть такой… такой…

Не сумев до конца сформулировать свою мысль, красноглазая порывисто подалась вперед. Её тонкие руки обвили мою шею и притянули к себе. Короткий миг, и черные губы страстно впились в мои уста.

Это был наш первый с ней поцелуй. Ведь раньше Насшафа ничего подобного себе не позволяла. Я вообще не подозревал, что кьеррам этот жест известен. Пленительница могла нюхать меня, кусать, тереться, жадно прижимать к себе. Но целовать — никогда.

— Я клянусь, что никому тебя не отдам Риз-з, — пообещала дочь Абиссалии, отстранившись от моих уст. — Я буду защищать тебя даже ценой собственной ж-жиз-з-зни.

«Тем хуже для тебя…» — пронеслось в моей голове. Но вслух я ничего так и не сказал.

* * *

Насшафа, как и всегда, уснула на моем плече. Копна ее белоснежных волос разметалась повсюду, свисая с края постели красивым водопадом. Интересно, понимала ли альбиноска, что это был последний раз, когда я изображал из себя покорного слафа? Ведь чем бы ни окончилась моя авантюра, а наши странные взаимоотношения уже никогда не станут прежними.

Легко коснувшись её лица рукой, я задумался. Сформировать ли мне «Холодок», чтобы остановить сердце белой дьяволицы навсегда? Или оставить её в живых, просто погрузив в магический сон? Хм… как странно. Я чувствую, что прикончил бы Насшафу без малейших колебаний, встань она с клинками на пути к моей свободе. Но убить спящую… это было для меня слишком.

Ох, Сашок, только не говори, что эта красноглазая тварь оставила свой след в твоей душе. Ты же её ненавидел? Ты сотню раз хотел испепелить её, пока заново учился ходить. Что же сейчас произошло? Неужели этот прощальный поцелуй много значил и для тебя? Тьфу, Горюнов, что ж ты за размазня такая! Ладно, сойдемся на том, что в случае неудачного побега Насшафа полезней будет мне живой. Вдруг она сумеет защитить меня от гнева верховного отца и выторговать мою жизнь? Шанс этого мизерный, но он всё же есть. А чем больше ставок делаешь, тем выше вероятность, что сыграет хотя бы одна из них.

Приняв решение, я сформировал одно из новых плетений, названное «Морфеем», и погрузил альбиноску в глубокий сон. Затем я поднялся, немного попрыгал, разогрел тело «Божественным перстом» и взялся за сборы своих нехитрых пожитков. Повесил калимбу за спину, привязав к ней кожаный ремешок. Натянул потертые, но все еще целые сапоги. Достал браслет с символом Сарьенского полка, тщательно запрятанный за парочкой людских чучел. Вот, пожалуй, и всё, что у меня было. Хотя нет, кое-что еще может мне пригодиться…

Достав перевязь с многочисленными ножами Насшафы, я выбрал парочку наиболее приглянувшихся. Мало ли, чем обернется моя попытка побега? Всегда лучше иметь лишнюю карту в рукаве.

Закончив сборы, я уже собирался откинуть полог из шкур, закрывающий выход. Но тут мое внимание привлек какой-то странный хрип, исходящий от постели. Я недоуменно обернулся и чуть не рухнул, завидев пару кроваво-красных глаз, смотрящих на меня. Твою мать! Альбиноска не спит!

— Риз-з-з… что с-с-со мной? Я не могу пош-ш-шевелиться… — практически неслышно просипела похитительница.

Хм… и правда, что за ерунда? Почему она проснулась? Неужели физиология кьерров отличается от людской настолько, что даже магия тела действует на нас по-разному? Я ведь свои плетения проверял только на себе…

— Ч-ч-что ты делаешь, Риз-з? — предприняла новую попытку дозваться до меня Насшафа.

— Ухожу, — лаконично ответил я.

— Нет… нет… с-с-с-стой! — взмолилась она. — Не брос-с-сай меня! Ты же мой ласковый ш-ш-шаас, как ты можеш-ш-шь⁈

Губы белокожей шевелились с огромным трудом. Какой бы там эффект не оказал на неё «Морфей», но по факту, она сейчас была беззащитней грудного ребенка.

— О, не волнуйся, Насшафа… — на мои уста наползла многообещающая ухмылка. — Я обязательно вернусь.

— Риз-з-з… не… надо… а как же мы?