Помоги проекту - поделись книгой:
В монастырях разрабатывались первые часовые механизмы, которые привнесли шум течения времени в человеческую жизнь. Постукивание шестеренок, стрекот падения часовых гирек и, конечно, удары колокола – плод кропотливого труда монахов, а затем и ремесленников. Первые механические часы были грохочущими громадинами, которые и ходили еще неточно. Однако с их появлением тихое время песочных часов утекло безвозвратно. Один из древнейших часовых механизмов был сконструирован в XIV в. монахом Петром Лайтфутом из Гластонбери. Сейчас его можно увидеть в лондонском Музее науки[72].
Однако подлинный взлет хронометрии начался лишь после появления новых часов в городском пространстве. Сначала гигантские зубчатые механизмы тикали только на церквях, в монастырях и на башнях особого значения – ратушах или городских стенах. За время нужно было заплатить большие деньги, напольные часы мог позволить себе далеко не всякий. Эрфурт, Аугсбург и Сен-Готард, по сохранившимся сведениям, впервые обзавелись механическими часами в 1304 г. В 1335 г. в Милане были установлены башенные часы с боем[73]. Ход времени впервые стал слышен, даже издалека. Больше не нужно было поднимать голову, чтобы посмотреть, который час. Колокольный бой башенных часов сделал знание точного времени доступным для всех, но также постепенно синхронизировал жизнь отдельных людей друг с другом. Без часов был бы невозможен ни экономический, ни технологический, ни научный прогресс.
Чума, война и порох
Адам уговорил меня пойти с ним. Вот он со своими друзьями-мужланами и с кружкой вина слушает фигляров и дудочников из Йены, а те уже получили несколько монет за свою громкую музыку. Толстая жена мясника протискивается вперед, затевает перепалку с мальчиком из Бендерфурта. Тем временем палач со слугой тяжелым молотом вколачивают в землю столбы. К тем, которые уже вбиты, какой-то большой и крепкий мужчина пригвождает железные цепи и ручные кандалы, а еще несколько человек складывают вокруг каждого столба большие кучи хвороста и поленьев. Вдруг в шуме и грохоте я слышу пение. Оно доносится с холма, приближается, становится все громче. Впереди идет тот француз, который последние недели жил «Под старыми весами». Весь в черном, высокий, очень худой – не то что наш толстопузый священник. Зловещий, немногословный, он внушал мне страх. Я всегда убегала, едва завидев его черную фигуру. За ним идет священник и громко молится по-латински. На холм, скрипя и громыхая, взбирается повозка с женщинами – я уже слышу всхлипывания Брайтнерши[41]. Все ее лицо в крови, волосы коротко острижены, глаза опухли. А бывшая служанка Хойзлера лежит тихонько. Слугам приходится волочить ее к столбу. Быть может, Господь уже смилостивился над ней и избавил ее от мучений. Последняя – кормилица Вагнера, она всегда была такой кроткой. Но ходила с высоко поднятой головой. Как и сейчас. Кажется, будто ее и не пытали. Француз непрерывно что-то бормочет, постепенно возвышая голос; когда слуга бросает горящие головешки в сложенные у столбов кучи поленьев, он аж кричит, к кому-то взывая. Огонь не коснулся даже края белой сорочки Брайтнерши, надетой в знак покаяния, а она уже душераздирающе завопила. Огонь трещит, разгораясь, а ее вопль звенит в моих ушах. Служанка Хойзлера по-прежнему тихо висит на своем столбе, голова ее безжизненно поникла; уж точно Господь ее прибрал. Только кормилица стоит прямо, глаза ее закрыты. У Брайтнерши уже загорелись рубашка и волосы, и она кричит так жутко, что больше ничего вокруг не слышно. Деревенские хулиганы поначалу громко бахвалились, даже протиснулись в первые ряды, но теперь и они стоят, будто языки проглотили. Тут кормилицу охватывает шипящее пламя. Мое сердце громко колотится от ужаса. Я отворачиваюсь, зажимаю уши руками и бегу так быстро, как только могу. Она спасла мое дитя, этого я никогда не забуду.
https://youtu.be/A8i5xJW5gGc?si=u369Alpi7IakvzM
7. Символ эпохи
Средневековая церковь. Башенные часы с боем
Людям Средневековья нравилось громкое, резкое и грубое. В повседневной жизни их окружала относительная тишина – тем сильнее они старались ее нарушить. В конце XV в. значительно расширился список громких жестокостей, которые люди совершали друг с другом. Сожжение заживо – лишь самый известный пример. Жестокое, варварское и шумное поведение было характерно не только для низших слоев общества и крестьянства. Аристократы нередко во всеуслышание демонстрировали столь же вопиющую бесчеловечность. Действовало право сильного, а в мирные времена не хватало системы твердых правил, которые могли бы обеспечить спокойствие и безопасность. Распущенные наемники, обнищавшие рыцари и агрессивные попрошайки были «вредными людьми»[74] и реальным источником опасности – некой ранней формой организованной преступности.
По мнению современников, особенной жестокостью отличался один рыцарь времен правления французского короля Филиппа II Августа (1180–1223). Всю свою жизнь он разрушал церкви, грабил деревни, нападал на паломников, калечил невинных людей[75]. Жестокость и насилие, крики жертв и рык агрессоров – все это было приметой времени. «Именно в этой однообразной обстановке лучше всего выдает свое истинное расположение душа эпохи, – пишет медиевист Отто Борст. – Разбой и грабеж, узурпация и кровавые стычки были делом не одних только рыцарей, этим с удовольствием занимались и жители набиравших силу городов, в чем легко убедиться – достаточно хотя бы вкратце ознакомиться с хрониками городских войн позднего Средневековья. Убитые старики, изнасилованные женщины, вырубленные виноградники, сожженные деревни, оскверненные гробницы – все это считалось, так сказать, нормальной ценой войны»[76].
Хотя подлинной эпохой ведовских процессов считаются XVI–XVII вв., костры пылали уже в Средневековье. Инквизиция (
До конца не ясно, мог ли обыватель услышать ужасные звуки из пыточной. Обычно допрос с пристрастием проходил за закрытыми дверями, однако людям были известны и методы пыток, и их последствия. В эпоху устной культуры слухи распространялись быстро, а время от времени кто-то мог в самом деле услышать крики из камеры или застенка. По меньшей мере для непосредственных участников пытки этот процесс был не только жестоким и бесчеловечным, но и очень шумным. Некоторые источники сообщают, что по распоряжению инквизитора мог применяться так называемый капиструм[77] – вид повязки, похожей на недоуздок, которая должна была удерживать кляп во рту. Громкие крики и стоны не должны были мешать работе судьи и палача.
В отличие от пытки казнь была публичным событием, которое запоминалось надолго. Казнь была средством наглядной и акустически мощной демонстрации того, что происходит с нарушителями правил. Конечно, самым жутким зрелищем было сожжение заживо, которое ожидало предполагаемых еретиков, ведьм и колдунов. Смертная казнь была похожа на народный праздник с музыкой, жонглерами, пестрой ярмаркой, на которую собиралось множество людей. В общем шуме толпы звучали крики несчастных, которые погибали медленно и мучительно. Нередко их страдания длились целых двадцать минут. Осужденных за уголовные преступления, подстрекательство к смуте или по политическим мотивам ждали другие виды казней[78],[79],[80].
Однако самой грубой нарушительницей покоя была война – а войн в Средневековье было много. Повсюду она считалась законным средством реализации политических интересов. Норманны против сарацин в Италии, походы Карла Великого против саксов, Штауфены против Вельфов, бесконечные войны за наследство и, наконец, Столетняя война (1337–1453), эта долгая ссора Франции и Англии. Конфликт с мусульманским миром, вспыхнувший с началом Крестовых походов, тянулся до самого конца Средневековья, и даже дети принимали участие в шумной войне с мнимыми язычниками. Звон мечей, крики сражающихся и топот боевых коней слышали не только солдаты и ландскнехты. Шум битвы распространялся по ближайшей округе, пугая мирных жителей. Неизвестный автор «Песни о Роланде» описал его так:
В Средние века Европа импортировала еще одно изобретение, с которым пришли новые звуки. Их можно услышать и в наши дни – это шипение пороха и гром огнестрельного оружия. Дымный, или черный, порох, основной компонент восхитительных фейерверков и смертоносных пушечных выстрелов, был, очевидно, изобретен в Китае в XI в. В 1044 г. его рецептуру впервые описал китайский писатель Цзэн Гунлян в своей книге о военных технологиях[82]. Дымящий и шипящий порох с самого начала использовался в военных целях. Огненные стрелы впервые засвидетельствованы в 1161 г., но эти первые ракеты служили скорее для устрашения противника.
История об изобретении пороха немецким францисканцем Бертольдом Шварцем является, скорее всего, легендой. В частности, неизвестно, точно ли он был монахом – да и был ли вообще. Его называют то ученым, то греком, то алхимиком. Некий мастер Бертольд, университетский преподаватель, упоминается в 1410 г. в древнейшем из сохранившихся немецких трактатов по пиротехнике, автор которого остался неизвестным. В другом источнике наш герой превращается в алхимика, случайно получившего чудесный порошок в результате своих экспериментов. В 1432 г. во Фрайбурге появляется следующий манускрипт, называющий имя изобретателя пороха – мастера Черного Бертольда, то есть Бертольда Шварца, в честь которого порох якобы и назван черным[83]. Историки неоднократно пытались найти реальный прототип героя этой истории, но их попытки пока не увенчались успехом. Гораздо вероятнее, что китайское изобретение в тот момент как раз добралось до Западной Европы, и христианская цивилизация нуждалась в собственной истории происхождения этого загадочного вещества[84].
Дионисий Драйтвайн (1498–1576), мастер-скорняк из Эсслинга и автор городской хроники, стал свидетелем битвы с применением огнестрельного оружия – вероятно, одной из первых в Швабии. 18 сентября 1519 г. герцог Ульрих Вюртембергский подошел к воротам Эсслинга и велел дать залп из пушек. «Первый снаряд, который я видел, – пишет Драйтвайн, – попал в дом, где помещался цех лавочников… В страхе перед снарядами я упал на пол вместе с супом, герцог же стрелял, лишь немного не попадая в дома, а люди начали стрелять в ответ с Хлебной башни, что я видел собственными глазами»[85].
Мастера быстро совершенствовали огнестрельное оружие. Дульнозарядные ружья, такие как аркебузы или мушкеты, получили запальный механизм, первые бумажные патроны облегчили процесс зарядки, нарезы в стволе увеличили точность попадания. Благодаря появившимся позже магазинам повысилась скорострельность. Ружья стали легче, а затем появился новый и чрезвычайно удобный формат огнестрельного оружия – короткоствольное (пистолеты и револьверы). А главное: поначалу стрелкам не требовалось долгого обучения и солидного жалованья, как, например, высококвалифицированным лучникам. Под ружье годились и новички.
Первыми пушками в истории Европы были «огненные горшки» – короткие несуразные чудища с выпуклым закругленным концом, в который закладывали и поджигали порох. Они были опасны; нередко после мощного взрыва погибал не враг, а сам пушкарь. В 1284 г. они применялись при Форли (Северная Италия), в 1311 г. – в Брабанте (Бельгия), а в 1324-м – во время осады Меца. Их грохот пугал всех: друзей и врагов, полководцев, маркитантов и ремесленников из обоза, а также крестьян, которые с любопытством глазели на кровавый спектакль. Впервые в истории мир потрясла пушечная канонада – начался век артиллерии. Достоверно засвидетельствовано применение пушек в битве при Креси – 26 августа 1346 г., во время Столетней войны[86]. Хотя исход боя решали другие рода войск, это было знаковое событие. Английский король Эдуард III, которому принадлежали пушки, разбил французов наголову, несмотря на их значительное численное превосходство. Поздние гиганты, такие как, например, бомбарда «Пумхарт фон Штайр» (ок. 1452), стреляли каменными ядрами до 80 см в диаметре.
Гораздо страшнее, чем гром сражений, была тишина эпидемии. Эту акустическую картину не спутаешь ни с чем. Хотя чума свирепствовала и в неолите, и в Античности, именно в Средневековье это бедствие приобрело поистине апокалиптические масштабы, охватив весь континент, вплоть до Исландии и Норвегии. В течение 600 лет Европа почти не страдала от эпидемий, пока вспышка чумы в 1346 г. не перевела ее на несколько лет в чрезвычайное положение, подобного которому еще не бывало. Жертвами эпидемии стали почти треть европейцев. Только в Германии и Скандинавии численность населения уменьшилась с 11,5 до 7,5 млн человек – с соответствующими акустическими последствиями для Священной Римской империи. Схожей была ситуация и в других регионах. На огромных территориях теперь царила мертвая тишина. Особенно страдали местности, отрезанные от большой земли горами или бездорожьем, – они совершенно опустели. Заброшенные поля, деревни-призраки – в какие-то из них люди так и не вернулись. По подсчетам историков, в Германии (в границах 1918 г.) из 170 000 поселений около четверти превратились в пустоши[87].
https://youtu.be/6uPmEZBgC2Q?si=noFjkz-JS6WX9io7
8. Шум войны
Средневековая бомбарда, XV в. (реконструкция)
Черная смерть вышла из Константинополя и отправилась в путешествие по Европе. Никто не мог чувствовать себя в безопасности. Люди накрепко запирались в своих домах, города закрывали ворота и никого не впускали внутрь, торговые пути опустели, подвоз снабжения застопорился. Страшнейший бич Средневековья создал собственную акустическую атмосферу. Во время очередной волны эпидемии или в голодный год, которыми изобиловал временной период с 1347 по 1351 г., можно было услышать ни на что не похожий звук бедствия. В нем звучали стоны, жалобы и лихорадочный бред больных и умирающих. Их тела покрывали бубоны величиной с яйцо, из носа шла кровь. Стук палкой в дверь, казалось, возвещал приход смерти, хотя это был всего лишь чумной врач. На улицах раздавался грохот телег, вывозивших тела за городские ворота для захоронения в общей могиле. Уровень смертности был экстремально высок. Чума унесла жизни от 60 до 100 млн человек. Флоренция опустела наполовину, в Кёльне ежедневно умирали более 100 человек, в одном только прусском городе число жертв дошло до 13 000 мужчин, женщин и детей[88]. Никто не знал, что причиной всего была крошечная блоха, обитавшая на теле крыс и переносившая возбудитель чумы, бактерию
Повального бегства из городов и деревень не было. А куда, собственно, бежать? Люди считали чуму наказанием Божьим и отдавались на волю судьбы. Покаяние считалось самой насущной необходимостью, громкая публичная молитва была обычным делом. Мессы, покаянные процессии и даже громкие публичные самобичевания – для того, чтобы вернуть милость Господа, все средства были хороши. Люди не подозревали, что мессы и процессии были идеальной средой для распространения инфекции. На перекрестках улиц трещали костры, которые должны были очистить воздух от чумных миазмов. Частью повседневности тех времен стали процессии флагеллантов. Их громкие покаянные молитвы сопровождались щелканьем кнутов и плетей, которыми они стегали себя по спине, раздирая тело в кровь. На фоне эпидемии чумы в бельгийском Турне 8 сентября 1349 г. прошла большая процессия из 565 горожан-флагеллантов[90]. Они пели молитвы, каялись и били себя плетьми, длинные ремни которых были дополнительно снабжены узелками и железными шипами. Все колокола в округе звенели, когда флагелланты падали ниц, декламируя слова молений. Это мероприятие длилось 33 с половиной дня – по дню за каждый год земной жизни Иисуса.
Пугающие события произошли в 943 г. во многих городах и деревнях Испании и Франции. По сообщению одной хроники, простые крестьяне посреди своих полей вдруг начинали дергаться всем телом, а затем падали, крича и стеная. Некоторые из них бредили какими-то чудищами или кричали от жгучей боли, которая якобы терзала их изнутри[91]. Другие, напротив, танцевали как безумные, пока не падали наземь, и только тогда свидетели происходящего замечали, что кожа больных покраснела, а некоторые пальцы почернели. Многие умирали в мучениях через несколько дней, оставляя на этом свете насмерть перепуганных домочадцев. Больные кричали, что их внутренности пожирает огонь, – это было страшнее всего. Никто не мог пролить свет на причину их страданий и смерти.
Этой болезни в Средневековье боялись ничуть не меньше чумы. Возбудителем «антониева огня» (эрготизма) является маленький (всего несколько миллиметров в длину) гриб
Катастрофы, эпидемии, эсхатологические настроения – Средневековье клонилось к закату. Однако в то же время, на рубеже XV–XVI вв., открывалась новая эпоха. Грохот мельничных колес и печатных станков, частичное освобождение от влияния Церкви, технический и научный прогресс, развитие транспорта создали предпосылки для распространения современного шума, причем не только в Европе, Азии и арабском мире, но и в направлении нового континента, который со временем станет его главным источником: Америки. Первое плавание в Америку состоялось за 500 лет до Колумба. В поисках новых земель викинги во главе с исландцем Лейфом Эйрикссоном (ок. 970–1020) достигли берегов Северной Канады, а затем Ньюфаундленда. Убедительные доказательства того, что скандинавы действительно жили в Северной Америке, были предоставлены в 1961 г., когда норвежские супруги-археологи Хельге и Анна-Стина Ингстад обнаружили остатки поселения в Л’Анс-о-Медоус (остров Ньюфаундленд). Однако лишь в 2021 г. команде голландской ученой-геохронолога Марго Кёйтемс удалось доказать, что дома в этом поселении построены из деревьев, срубленных точно в 1021 г.[93].
Так что именно викинги впервые познакомились с удивительными звуками другого континента. «Сага об Эйрике Рыжем» описывает приключения викинга Торфинна Карлсефни, который высадился на северном берегу Канады около 1010 г. Вместе с ним на трех кораблях приплыли 160 мужчин и женщин. Выйдя на разведку, викинги встретили аборигенов с ритуальными палками-погремушками и каноэ из бычьей кожи. «Но однажды рано утром, осматриваясь, они увидели девять кожаных лодок. С лодок махали палками, трещавшими, подобно цепам, и палки вращались по движению солнца»[44][94]. Однако это был всего лишь краткий акустический эпизод, который вскоре растаял во тьме истории, как и все приключения викингов на другом континенте. Их поселения были покинуты и забыты, их недолгая попытка закрепиться на чужом берегу осталась лишь намеком на то, что ждет Америку в будущем. Эта история о спонтанности, о поиске, о незавершенности, о том, как человечество осторожно нащупывает путь вперед, ярко характерна для эпохи в целом и для множества других процессов такого несовершенного европейского Средневековья.
Раннее новое время. Буря надвигается
Прелюдия просвещения: новое время заявляет о себе
Когда Средневековье подходило к концу, на горизонте истории собиралась буря: вначале будто легкое дуновение ветерка, через пару сотен лет – уже бушующий ураган шума. Европа постепенно освобождалась от оков средневековых ограничений, как религиозных, так и социальных. Технический прогресс, триумфальное шествие мануфактур – предшественниц современных фабрик, оживление дорожного движения и демографический рост создали условия для того, чтобы главным источником шума в раннее Новое время стали города.
Отрицательное отношение к шуму, свойственное нашей эпохе, начало укореняться в обществе уже тогда. Все больше людей видели в нем бич своего времени. Их недовольство вызывали шумные соседи, улицы и фабрики, а также отдыхающие и празднующие, которых становилось все больше и которые по определению не могли вести себя тихо. Людям умственного труда, чиновникам, художникам и писателям шум не просто надоедал – по их словам, он их стеснял и ограничивал, а иногда прямо угрожал существованию.
Особенно много шума создавали уличные торговцы, бродячие музыканты и ремесленники (например, точильщики). Уже в Средневековье их можно было встретить на каждой ярмарке, а после 1600 г. они стали неотъемлемой, но далеко не самой приятной частью повседневной жизни любого крупного города. Уличные торговцы, досаждавшие жителям и гостям города, кричали на разные голоса, в зависимости от того, что они предлагали покупателям. Уже по тональности крика можно было определить, что в продаже: рыба или вино, травы, овощи или фрукты, текстильные или бытовые товары.
Чем больше шума было в городах, тем громче голосили торговцы. В раннее Новое время они надрывались, как могли, пытаясь перекрыть шум проезжавших мимо упряжек. Особенно много крика было в Лондоне начиная с середины XVIII в. Чем дальше, тем больше торговцы действовали на нервы горожанам Британских островов. Уже в 1712 г. автор «Путешествий Гулливера», ирландский писатель Джонатан Свифт (1667–1745) пишет своей подруге Эстер Джонсон из Дублина: «Я с таким трудом теперь просыпаюсь по утрам, что слуге приходится по десять, а то и больше раз меня будить… Какой-то неугомонный пес зеленщик каждое утро в одно и то же время изводит меня воплями о капусте и брюкве. Вот и сейчас он принялся за свое, хоть бы кто-нибудь заткнул ему глотку самым большим из его кочанов»[45][95].
Калекам и нищим тоже приходилось постараться, чтобы их услышали. «Беззастенчивые попрошайки в лохмотьях, едва прикрывающих их наготу, бросаются преследовать любого, кто подал им хоть что-нибудь, моля и выпрашивая столь пылко и в таких выражениях, которые не трогают лишь сердце легкомысленного француза»[96], – пишет из Парижа Иоганн Фридрих Рейхардт (1752–1814), немецкий композитор, положивший на музыку «Лесного царя» Гёте. Рейхардт, по его собственным словам, всегда подавал милостыню нищим, однако даже он выходил из равновесия, когда крикуны напрямую вторгались в сферу его деятельности. Посетив Парижскую оперу в 1802 г., он изливал свое разочарование в письме: «Между актами появляются торговцы вразнос и начинают громко предлагать лимонад, оранжад, мороженое, фрукты… а другие – либретто, вечерние газеты, журналы и бинокли… к величайшему моему отчаянию. Это особенно противно слышать в такие дни, когда театр полон». После представления назойливые разносчики опять взялись за свое; сердце композитора, еще полное прекрасной музыки, трепещет от гнева: «Лишь отзвучало последнее трагическое слово, уличные торговцы подняли нестерпимый крик в фойе, терзая уши и сердце чувствительного слушателя»[97].
Отдельную группу составляли уличные музыканты, фокусники и шарманщики. Многие из них были родом из беднейших регионов Европы, таких как Испания и Южная Италия. Зачастую они приходили в города целыми семьями, чтобы заработать кое-какие деньги своей игрой. В Средние века они вносили в жизнь города приятное разнообразие; люди раннего Нового времени все чаще видели в них мучителей. Недовольство громкой музыкой чем дальше, тем больше смешивалось с социальными проблемами. Буржуазия чувствовала растущую угрозу со стороны бродячего пролетариата и оборонялась с таким ожесточением, которое сейчас трудно себе представить. Уличные артисты отвечали по-своему – они продолжали играть, намеренно создавая еще больше шума, чтобы отомстить за преследования и отторжение. Тесное соседство с людьми низкого социального статуса и иностранного происхождения стало вызывать у буржуазии особенную ненависть в XIX в. Расистская враждебность, страх перед понижением социального статуса и перед преступностью все теснее переплетались с желанием восстановить тишину.
Ярмарки были самыми шумными событиями раннего Нового времени, а кроме того, они предоставляли возможность пережить нечто совершенно новое, ведь они привлекали множество пришельцев издалека: фокусников и магов, бродячих артистов, комедиантов и, само собой разумеется, бесчисленное множество торговцев. Самые бурные аплодисменты доставались, конечно, артистам, огнеглотателям и канатным плясуньям. На их выступления многолюдная публика смотрела во все глаза, затаив дыхание, и оглушительно выражала свой восторг, когда номер удавался. Тут же предлагали свои услуги зубодеры, шарлатаны и цирюльники, а странствующие торговцы громко расхваливали чудесные мази и другие целительные средства: настойки на травах, морской лук, бедренец камнеломковый[46], жирные мази или знаменитый териак – препарат, в состав которого входили, кроме меда, опия и дягиля, еще более 300 ингредиентов и который якобы мог облегчить практически любые страдания[98]. На этих ярмарках многие горожане впервые в жизни видели и слышали львов, медведей, обезьян, попугаев, верблюдов, дикобразов, страусов или темнокожих людей, похищенных и увезенных из заморских стран. Выступали театры диковинок, в труппах которых могло насчитываться до 40 человек; перед глазами изумленной публики проходили карлики и уроды, волшебники творили свои чудеса, артисты часами играли пьесы под бурные аплодисменты зрителей. Ярмарка – маленький шумный мир грубых развлечений, превзойти который могли только карнавалы.
С концом Средневековья настало время таких радикальных перемен, какие редко случаются в истории. Рвались связи, утрачивалась преемственность, убеждения теряли силу, но в то же время открывались новые горизонты. В результате Реформации пал старый порядок, и власть католической церкви ослабла. Тридцатилетняя война опустошила огромные территории и надолго расколола Европу по конфессиональному признаку. Книгопечатание и просвещение способствовали стремительному распространению знаний, натиск ислама был отражен. Галилей, Кеплер, да Винчи и Ньютон изменили картину мира и заложили основы будущей технической и научной революций.
Паровая машина, механизмы и технические изобретения запустили развитие промышленности, теперь действительно началась эпоха шума станков. Обладающий большей теплотой сгорания каменный уголь вытеснил уголь древесный, получать который было все труднее. Все становилось грязнее, быстрее, эффективнее, суетливее – и громче. Короче говоря: главные источники шума были приведены в состояние полной готовности. Мануфактуры, новый тип организации производства, заставляли людей расстаться с привычными представлениями о работе. Теперь не один человек изготавливал вещь целиком – практиковалось разделение труда, специализация, однообразие операций. Это могло стать причиной первых стрессов на рабочем месте, особенно в сочетании с грязью, вонью и шумом трудившихся рядом мужчин, женщин и детей.
Колумб открыл путь к Новому Свету, а также к распространению нового шума по всему земному шару. Было положено начало европейской экспансии и эпохе Великих географических открытий. Мир пришел в движение, торговые компании связывали страны и континенты, европейцы начали эксплуатировать ресурсы планеты. Открыв трансатлантическую работорговлю, европейские страны совершили поистине преступление тысячелетия: миллионы людей были вырваны из привычного мира и брошены в новую беспокойную жизнь.
В то же время в эпоху Просвещения распространялись идеи свободы и равенства, которые расшатали опоры сословного общества. Вольтер, Руссо, Юм и Кант усомнились во всем, что было раньше. Французская революция смела аристократов и королевскую власть, сотворив первую подлинную нацию в Европе. «Летучие листки» и газеты постепенно превратились в средства массовой информации, и почтовый рожок возвещал приход нового, важного, даже сенсационного. И в то же самое время уходящий мир изо всех сил противился переменам. Ведовские процессы напоминали о Средневековье, а Контрреформация упорно боролась с Реформацией.
Началось Новое время.
Новые знания о мире и старые представления о шуме
В раннее Новое время в письмах, документах, книгах и листовках, предшественницах газет, все чаще встречается слово «шум». Его значение в те времена не совпадало с нынешним, привычным для нас. Шум был синонимом волнения, опасности, возбужденной дискуссии, возмущения. Его причиной могли стать новые законы, идеи Реформации, какие-то изобретения. Иными словами, под «шумом» подразумевался не уровень громкости звука, а определенное состояние общества, социальные волнения или взволнованные споры. «Самое лучшее – это всегда самое новое, и тот предмет, вокруг которого поднимается наибольший шум, даже скандал, привлекает наше внимание в наибольшей степени»[99], – пишет неизвестный автор в 1738 г., в общих чертах обозначая старый подход к определению шума. Тогда немецкое слово
Вплоть до середины XVIII в. сфера употребления слова
Лишь в конце раннего Нового времени понятие «шум» (
Научная и исследовательская деятельность на рубеже XV–XVI вв. переживали невероятный взлет, благодаря которому началось масштабное внедрение технологических достижений в повседневную жизнь. Бинокль, телескоп и микроскоп открыли глазу исследователя новые миры. Наряду с книгопечатанием и рессорной каретой повышению эффективности и производительности труда способствовало изобретение карандаша (около 1500 г.), карманных часов (1510) и первых рельсовых путей в рудниках (1519), где в качестве тягловой силы использовались и люди, и животные. Почти все выдающиеся умы Нового времени так или иначе касались вопросов акустики, этой загадочной науки, предмет которой был неуловим и с трудом поддавался изучению. В принципе, уже Леонардо да Винчи (1452–1519) было известно, что воздух и другие материалы можно использовать для передачи звука, а Галилео Галилей (1564–1642) обнаружил связь между размерами резонатора, высотой и частотой звука. Однако лишь Исааку Ньютону (1643–1727) удалось создать такую общеупотребительную математическую модель, которая превратила акустику в подлинную естественно-научную дисциплину, предмет которой можно было структурировать и анализировать. Он первым попытался теоретически вычислить скорость звука в воздухе и пришел к выводу, что она должна составлять 298 м/с – близко к тем значениям, которые дают измерения с помощью современного высокоточного оборудования.
Английский философ и политик Фрэнсис Бэкон также обращался к загадкам звука в своей естественной истории «Sylva sylvarum» (1627)[100]. Многие его современники полагали, что звуки возникают от «выталкивания воздуха» (
Феномен молнии и грома оставался совершенной загадкой почти до конца раннего Нового времени. Еще в 1746 г. медик Фридрих Леберехт Супприан (1723–1789) предполагал, что причиной грозы являются «серные испарения», которые воспламеняются, поднявшись ввысь[102]. Удар же грома якобы производят взрывающиеся с громким треском пузырьки, из которых состоят испарения. Неустанно трудясь, ученые наконец смогли приблизиться к разгадке тайны. То, что молния возникает в результате трибоэлектрического эффекта, показали одновременно три талантливых исследователя, чьи работы прекрасно дополняли друг друга: американский издатель, изобретатель и впоследствии политик Бенджамин Франклин (1706–1790), русский ученый Михаил Ломоносов (1711–1765) и прибалтийский немец Георг Вильгельм Рихман (1711–1753).
Открытия последнего стоили ему жизни. 26 июля 1753 г., когда Рихман проводил опыты с атмосферным электричеством в своей лаборатории в Санкт-Петербурге, в железный шест электрометра с грохотом ударила молния, и ученый погиб. Его ассистент[47], стоявший рядом, выжил, однако эту историю, попавшую на страницы всех европейских газет, взяли на вооружение противники громоотвода – изобретения, которое вошло в моду год тому назад благодаря Бенджамину Франклину.
Медицина в раннее Новое время еще не вышла из средневекового состояния. Высшими авторитетами были античные врачи, такие как Гален и Гиппократ, а также араб Авиценна; основными методами лечения – кровопускание, очищение желудка и кишечника. Представления об организме базировались на учении о четырех гуморах, а методы хирургического вмешательства отличались крайней грубостью. Тугоухость и глухота, воспаление среднего уха и тиннитус были распространенными недугами, но, даже зная их симптомы, врачи не могли их вылечить. Впрочем, это и сейчас трудно. Первые анатомы уже изучали строение внутреннего уха, знали стремечко, наковальню и барабанную перепонку, установили наличие связи между нервными путями и мозгом, однако практикующим медикам все это ничуть не помогало. Когда их искусство требовалось тугоухому или глухому пациенту, они были бессильны. «Тогда наложи на голову повязку с теплым свиным легким… и глухому полегчает, – советует медицинский справочник франконского ученого Иоганна Шёнера (1477–1547) в 1528 г. – Или положи в воду семена латука в тряпице и выпей»[103].
И в Виттенбергском университете медицина застряла в Средневековье. Мартин Лютер (1483–1546) еще верил, что болезни насылают демоны, а лекарства и медицинские знания – это дар Божий: «Ведь с Его помощью врач может облегчать боли и изготавливать множество приятных, полезных лекарств, а также смешивать мази, чтобы больные исцелились»[104]. Во второй половине 1527 г., когда в Виттенберге бушевала эпидемия чумы, реформатор укрепился в сознании того, что действительно помочь больному может только хорошо образованный врач. Поэтому он подтолкнул к изучению медицины своего сына Пауля (1533–1593), который в итоге занял пост лейб-медика герцога Саксонии.
https://youtu.be/XfPI9oOcx1Y?si=aX_-MIJQ-SAtxtOI
9. Грозовое небо
Изучение грозы, грома и молнии
Сам Мартин Лютер в 1527 г. страдал от «великой слабости в теле и сильного прилива крови к сердцу». Одним из симптомов недуга была сильная боль в ушах. Лечением больного занимался виттенбергский врач Августин Шурф (1495–1548). «В год 1527-й… у него случился жестокий приступ тревожной меланхолии, принесший с собой сильный шум в левом ухе, будто вой вихря, и глубокий обморок, похожий на смерть»[105]. Современные отологи могли бы диагностировать нейросенсорную тугоухость и сопутствующий ей тиннитус. Проблемы с органами слуха беспокоили реформатора вновь и вновь, наряду с головной болью, головокружениями, запорами и геморроем. Три года спустя он пишет: «Когда я был в Кобурге, меня так мучил такой шум и звон в ушах, будто из самой головы моей дует ветер, ревет и воет, будто мощный поток воды»[106]. Складывается впечатление, что тиннитус Лютера был хроническим. До самой своей смерти в 1546 г. реформатор регулярно жаловался на «сильный звон в ушах».
Каким был бы этот мир без фантазеров, мечтателей и утопистов? Одним из них был немецкий иезуит Афанасий Кирхер (1602–1680), активно занимавшийся вопросами звука, шума и акустических систем. Вообще, этот уроженец Тюрингии считается одним из последних ученых-энциклопедистов (полиматов). Он интересовался практически всеми науками – египтологией, медициной, музыкой, геологией, астрономией, а также акустикой. Принадлежа к ордену иезуитов, он был ревностным защитником католицизма в эпоху Религиозных войн, однако ни в коей мере не разделял враждебных прогрессу убеждений, свойственных его церкви. Напротив: для мысли Кирхера не было ничего утопичного, ничего невозможного. Германист Фридрих Киттлер однажды назвал его «своего рода пожарной охран[ой] папы: со специальными поручениями и полномочиями он всегда был при деле, когда нужно было осваивать целину науки, но также и защищать ее от имени Церкви»[48][107]. Этот монах экспериментировал со звуковыми трубками и резонансными стенами, спустился на канате в кратер Везувия, а также одним из первых понял, что причиной чумы могут быть некие крошечные организмы.
В своих сочинениях «Musurgia universalis» (1650) и «Phonurgia nova» (1673), каждое из которых насчитывает несколько сотен страниц, Кирхер рассматривает теорию звука и теорию музыки. Он демонстрирует музыкальные инструменты своей эпохи и с помощью детализированных изображений объясняет устройство гамб, труб и барабанов. Обращаясь к анатомии, он описывает устройство человеческого уха; совершенствует уже известный гидравлос и делает нотную запись птичьего пения. Он проектирует музыкальные автоматы и говорящие статуи – чудеса техники, которые должны удивлять и обескураживать гостей при дворах прогрессивных государей. Большинство его идей, однако, так и не удалось воплотить в жизнь. Техническая мысль Кирхера намного опередила свое время.
Этот иезуит разрабатывал огромные звукоусилители и прослушивающие устройства в виде гигантских улиток, через раковины которых должен был передаваться звук. Он в деталях изображает огромные слуховые трубы и акустические мембраны, которые уже напоминают современные прослушивающие устройства и акустические щиты рок-музыкантов. Все перечисленное осталось чистой утопией, однако Кирхер, как настоящий визионер, предвосхищает будущее. Тем не менее изобретательный монах не упускал из виду и нужды современности. Спроектированное им прослушивающее устройство «техназма», по его собственным словам, поможет «услышать любые слова и речи, которые звучат на рынке или на площади, так ясно и отчетливо, будто они были произнесены совсем рядом; ни один же человек, не посвященный в тайну [устройства], не сможет понять, почему и каким образом это произошло»[108]. Весьма полезное практическое изобретение для той эпохи, когда сильные мира сего, Церковь и государство, все сильнее страшились свободомыслия и беспокоились за свои привилегии.
И в древности, и в Средневековье отдельному человеку сложно было добиться того, чтобы его услышали сквозь шум повседневных дел. Сила собственного голоса, помещения и площади с хорошей акустикой – вот и все средства, которые были в его распоряжении. Лишь в 1670 г. британский математик Сэмюэль Морленд (1625–1695) сделал новое полезное изобретение – рупор. Он был похож скорее на трубу, чем на привычную воронку, но важно другое: впервые в истории человеческий голос мог быть усилен техническими средствами. Изобретателю удалось продемонстрировать и разрекламировать новинку на высшем уровне. С помощью министра Сэмюэля Пипса (1633–1703), друга его юности, он смог представить свое изобретение при дворе короля Карла II. По словам Морленда, громкий звук его стенторофонической трубы превосходно подходил для того, чтобы лишать мужества защитников осажденного города, подавать тревожный сигнал во время пожара или прогонять из дома воров – вот такая протосигнализация.
С изобретением мегафона отдельный человек наконец получил возможность мобилизовать толпу, привести ее в движение и даже направить это движение.
Реформация: и церковь звучит по-другому
Всем известно, что история Реформации началась со страшного шума, хотя, возможно, это не более чем легенда. 2 июля 1505 г. молодой Мартин Лютер, студент юридического факультета, возвращался к себе после визита к родителям. В Штоттернхайме, близ Эрфурта, он попал в сильнейшую грозу и так испугался, что дал обет уйти в монастырь. В страхе перед громом и молниями он якобы упал на колени и воззвал к святой покровительнице рудокопов, популярной тогда в Тюрингии: «Спаси меня, святая Анна, и я стану монахом!»[49] Что же, без грома небесного не было бы никакого монаха Мартина и никакой Реформации? История пошла бы совсем по другому пути. Однако в то время все уже было готово к реформам.
Кризисные явления на рубеже XV–XVI вв. заставляли многих современников поверить в близость конца света. Смерть могла настичь человека в любой момент. Его жизни угрожали война, чума и голод, убийцы и грабители, а в случае внезапной кончины он мог оказаться в ревущем огне чистилища или вовсе в аду. Для людей, которые жили на рубеже XV–XVI вв., это все было не пустыми фразами, а бесспорной реальностью. Они каялись в своих грехах, молясь и исповедуясь, распевая псалмы, постясь, совершая паломничества, однако отпущение грехов можно было получить и проще – заплатив деньги. Из благочестивых пожертвований Церковь сделала профессионально организованный бизнес, приносивший миллионные доходы.
Принято считать, что Реформация началась 31 октября 1517 г. с нескольких громких ударов молотка, которым Мартин Лютер прибил свои «95 тезисов» к дверям Виттенбергской церкви, однако это не точно, достоверных свидетельств у нас нет. Возможно, тезисы Лютера никогда не висели на церковных вратах, но независимо от этого они пошатнули политическое и социальное равновесие, столетиями державшееся в Европе. «Всякий христианин, искренно раскаивающийся и сокрушающийся о своих грехах, имеет полное прощение и без папских индульгенций»[50]. Тезисы 36 и 37 были не чем иным, как лобовой атакой на сильнейшую институцию своего времени[51].
Реформация стала также переломным моментом в истории акустического мира, в котором господствовала средневековая Церковь. Мартин Лютер был не только автором тезисов, изменивших мир и поставивших под вопрос авторитет католической церкви. Он перевел Библию на немецкий язык и тем самым демократизировал религию вообще. Он раскрыл тайны латинской литургии, сделав ее религиозное содержание понятным для всех, а также упростил ее, очистив от всего наносного. С помощью листовок и трактатов, написанных на немецком языке, он впервые сделал достоянием широкой общественности факты злоупотреблений католической церкви, которая тратила деньги, вырученные с продажи индульгенций, на строительство роскошного собора Св. Петра или на выплату долгов аугсбургским банкирам Фуггерам.
Важными факторами его успеха в данном случае были печатный станок и проснувшаяся в людях тяга к знаниям, но прежде всего – решение публиковать большинство своих сочинений на немецком языке. Последние издавались гигантскими по тем временам тиражами и вызывали широкий общественный резонанс. Только в 1520 г. было напечатано более 500 000 экземпляров его брошюр, книг и листовок. Один из главных его трактатов, «О свободе христианина» (1520), стал первым бестселлером Нового времени. Хотя грамотные люди еще оставались абсолютным меньшинством (приблизительно один миллион из 12 млн жителей Германии), это больше не было проблемой. Решение нашлось просто: тот, кто умел, зачитывал тексты вслух. Люди слушали о новых открытиях с величайшим интересом и приходили в восторг – началась эпоха жадного поглощения информации. Громкое чтение вслух стало одной из главных примет времени наряду с многочисленными выступлениями красноречивых проповедников, которые странствовали по городам и деревням, чтобы во всеуслышание возвещать с площадей истины новой религии.
Дальнейший путь Лютера известен всем: отлучение, Вормсский рейхстаг и знаменитые (хоть и не засвидетельствованные документально) слова «На сем стою и не могу иначе. Да поможет мне Бог. Аминь». Даже если это выдумка, они звучат впечатляюще. Далее – имперская опала, побег в Вартбург, превращение в «рыцаря Йорга» и уединенный кропотливый труд: перевод Библии на немецкий язык, благодаря которому церковь наконец-то стала национальной. Лютер переводил не латинский текст Библии, а древнегреческий, изданный Эразмом Роттердамским. Он писал не в высоком ученом стиле, а на народном языке, с разговорными оборотами – это была Библия для чтения вслух. Ее должны были читать громко и выразительно, чтобы каждый услышал и понял Слово Божье.
Итак, в лютеранской церкви больше не бормотали непонятные латинские слова. Библия Лютера, собственно, была далеко не первым переводом главного текста христианства на немецкий язык: еще в 1466 г. страсбургский книгопечатник Иоганн Ментелин (1410–1478) издал Священное Писание на народном языке, а с тех пор вышла еще добрая дюжина изданий. Однако лишь Лютеру удалось достичь такого ошеломляющего успеха. Его язык был сильным, звучным и ясным. Он считал, что переводчик должен смотреть в рот простому человеку[52], и поступал именно так. Он создал понятия, которые используются и в современном немецком языке, – например, «миролюбие» (
Реформация виртуозно использовала новые средства коммуникации. Учение распространялось в церквях, театрах и на сценах под открытым небом – посредством церковных песен, листовок и пьес на народном языке. Талантливые дилетанты и профессиональные проповедники говорили перед сотнями людей, дискутировали, выдвигали аргументы – настоящая рекламная кампания XVI в.! В отличие от замкнувшегося в себе, окостеневшего учения католицизма Реформация делала ставку на общение, диспут, преобразование.
Прошло еще более 200 лет до того момента, когда звучание церкви переменилось вновь. В течение сотен лет колокола оставались неприкосновенными, ведь их звук был символом всемогущества, в котором никто не отваживался усомниться. Однако Французская революция, Просвещение и амбициозные буржуа не остановились ни перед чем в разрушении прежних авторитетов. Они сделали то, что для Лютера было еще абсолютно немыслимо. Он не хотел и не мог отказаться от этого акустического знака, перешедшего от старой Церкви к новой. Во вступительном слове к своему сочинению о порядке церковных служб (1526) Лютер заявляет, что его преобразования должны быть слышны:
«Но прежде всего следует это делать ради простецов и молодых людей, которых надобно и должно воспитывать и наставлять ежедневно в Писании и Слове Божьем… где это полезно и способствует делу, пусть звонят во все колокола и играют на органах, и пусть звучит все, что может звучать»[110].
Гром исторической катастрофы: Тридцатилетняя война
Мы выступили сегодня утром, в густом тумане, который рассеялся только к полудню. Солдаты императора дали первый залп, теперь наша очередь. Наши пикинеры еще держат конницу католиков на расстоянии, но все равно положение достаточно скверное. Эберман, который стоял рядом со мной, убит. Прогремел выстрел вражеских мушкетов – и он упал, даже не вскрикнув. Слышно было только, как пуля ударила в его шлем, насквозь пробив металл. Капитан выкрикивает приказы, но кругом такой шум, его едва слышно. Грохочут 20-фунтовые пушки, которые, надеюсь, хорошенько проредят шеренги папистов. Возле нас звенят рапиры и копья, ржут раненые кони, взрываются брюссельские гранаты. Барабаны рокочут так громко, будто сегодня, 6 ноября 1632 г. от Рождества Христова, начинается светопреставление. Позади скулят и вопят саксонцы, которые вообще-то должны были нам помогать. Теперь за дело: насыпать порох, затолкать пулю, встать с мушкетом на изготовку. Не успеваю. Остальные уже готовы, а имперцы тем временем приближаются. Что-то просвистело мимо меня, они все-таки уже выстрелили, а теперь наш черед. Наконец я готов; надеюсь, порох загорится. Капитан опускает шпагу, мы спускаем курок. Раздается оглушительный грохот, нас окутывает облако дыма. Меткий вышел залп – католики разбегаются. А я все думаю про Эбермана. Его жена следует за нами в обозе, и она снова беременна.
Хотя Тридцатилетняя война (1618–1648) началась как региональный конфликт, она скоро стала ареной общеевропейской борьбы за власть, гегемонию и экономические выгоды – вечные предметы распрей между государствами. Центральным конфликтом, определившим ход этой войны, было противостояние Католической лиги во главе с императором Священной Римской империи и Протестантской унии германских князей, заключивших союз со Швецией. Однако не менее важным фактором эскалации напряженности было соперничество двух католических держав, империи Габсбургов и Франции, за доминирование в Европе.
Ни с чем не сравнимые ужасы Тридцатилетней войны надолго запечатлелись в коллективной памяти. Вплоть до катастрофы Первой мировой именно она делила историю Германии на «до» и «после». Облик ее сформировали не только шумные битвы, но и безудержное мародерство солдат, разорявших Германию и граничащие с ней территории. От Мекленбурга на северо-западе к центру страны, а затем до Баварии тянулась полоса пожаров и опустошения. Треть населения Германии, приблизительно 9 млн человек, стали жертвами боевых действий, голода и болезней. Привычное течение жизни уже было нарушено Реформацией, а Тридцатилетняя война внесла в акустические ландшафты раннего Нового времени дополнительные трагические перемены. В течение многих лет то тут, то там тишину взрывал рокот полковых барабанов, звон оружия, грохот выстрелов из пушек или мушкетов.
https://youtu.be/7R_MQhIhDog?si=yoqy0°68GlSwcY5W
10. Выстрелы из мушкетов
Раннее Новое время. Огнестрельное оружие Тридцатилетней войны (реконструкция)
С 1618 по 1648 г. по стране перемещались не только армии протестантского и католического лагерей. За ними тянулись обозы, в которых шли их семьи, женщины, дети, парикмахеры и цирюльники, маркитантки и повара. Казалось, они движутся бесцельно, куда глаза глядят. Всюду, где они проходили, раздавался гром мушкетных залпов и пушечных выстрелов, крики и мольбы замученных и умирающих людей, рев огня, сжигающего деревни. Шла ужасающая, опустошительная война на истощение. В битве под Нёрдлингеном 25–26 августа 1634 г. сошлись почти 75 000 пехотинцев и кавалеристов, чтобы на протяжении двух дней ожесточенно и оглушительно громко сражаться друг с другом. Католическая лига и протестантская Швеция вывели на поле боя около 70 пушек новейшей конструкции. Итог: более 9000 убитых и огромное количество раненых, многие из которых скончались позже, в жестоких мучениях.
Битва при Нёрдлингене, который с 1555 г. принадлежал протестантам[53], хорошо задокументирована. Современники событий оставили множество свидетельств о жестокостях войны – и ее шуме. Одним из них был Иоганн Майер (1600–1670), ректор городской школы, который описывал все происходящее в своем дневнике. По его словам, за несколько недель до сражения католическое войско осадило имперский город, который защищали всего 600 солдат шведской армии и 600 городских солдат. Осаждающие постоянно обстреливали город, чтобы сломить дух его защитников. В записи от 10 августа 1634 г. Майер сообщает, что городской священник в своей проповеди рассказывал о разрушении Иерусалима, «и тут два ядра, каждое по 30 фунтов, пробили стену и свод церкви, распространив среди людей величайший ужас. Все пришло в смятение! Тревога, крики, всеми чувствами владел страх: враг, мол, уже овладел стеной, городом и церковью, а в нижнем городе сметает все и вся на своем пути»[111].
В день сражения, когда шведские войска подошли к Нёрдлингену и обрушились на осаждающих его католиков, жители города напряженно ждали исхода схватки, от которого зависела и их судьба. Майер пишет: «Их увидели стражи на башнях и многократно трубили сигнал… Враг близко! Звучали тревожные призывы к оружию; звонили в колокола, гремели барабаны, солдаты и горожане спешили на помощь… Повсюду громкие жалобы и плач… Некоторые женщины подносили в фартуках порох для своих мужей, защищавших стены. Вдруг с трута сорвалась искра, упала в фартук одной из них, воспламенила порох, и многие сгорели в огне – ужасное и достойное сожаления происшествие»[112]. Шведы проиграли эту битву и потеряли превосходство над противником. Нёрдлинген вынужден был сдаться и заплатить большую сумму денег, чтобы избежать грабежей и опустошения. В конце концов половина его жителей стали жертвами голода и болезней.
В 1988 г. историк Ян Петерс обнаружил в Берлинской государственной библиотеке уникальный артефакт времен Тридцатилетней войны. Маленькая, совершенно неприметная светло-коричневая книга с заплесневелыми листами, сшитыми грубой ниткой, впервые позволила нам увидеть события прошлого глазами простого солдата. Ее автором был Петер Хагендорф (ок. 1601–1632), много лет прослуживший в полку католического генерала Готфрида Генриха, графа Паппенгейма (1594–1632) – то есть один из знаменитых паппенгеймцев[54]. Хагендорф сражался и на стороне шведов-протестантов, что в те времена было совершенно обычным делом. Что действительно выделяло его из толпы – он умел читать и писать, а в конце войны купил себе двенадцать листов бумаги, чтобы доверить им свои воспоминания о пережитом (очевидно, он писал по памяти). В частности, он был свидетелем взятия и разрушения Магдебурга имперскими войсками Тилли и Паппенгейма в мае 1631 г., когда от рук разъяренной солдатни погибли 20 000 человек – мужчин, женщин и детей. Пожалуй, самая ужасная резня в этой кошмарной истории. «Мне же было всем сердцем жаль, что город был так ужасно сожжен, потому что это был красивый город, да к тому же он принадлежит моему отечеству»[113], – сухо и кратко резюмирует тридцатилетний Хагендорф.
Со страниц его записок до нас доносится лишь слабый отзвук того ужасающего шума, который сопровождал «магдебургскую свадьбу»[55]. Имперские войска открыли огонь из тяжелых орудий 20 мая в 7 часов утра. Дозорный на башне церкви Св. Иоанна трубил так громко, как только мог, однако в это время на улицах города уже появились солдаты. С укреплений раздавался гром пушечных выстрелов, загорались и с треском рушились целые кварталы. Люди кричали в агонии; солдаты и ландскнехты мародерствовали, грабили и насиловали, хотя имперские законы грозили за это смертной казнью. Более трех дней продолжались грабеж и убийства, которым ужасались даже сами победители. «Затем люди Паппенгейма, а также валлонцы начали бушевать, будто нехристи, хуже, чем турки. Они никого не щадили: ни женщин, ни младенцев, ни беременных женщин, ни в доме, ни в церкви, и самих священников тоже – всех они жестоко мучили и убивали, так что многие другие в войске Тилли сами смотрели на это с отвращением»[114].
Хагендорф описывает большую часть военных ужасов лаконично, холодно и отстраненно. Например, при осаде французского города Корби ландскнехты слишком поздно заметили, что у горожан есть действующая пушка. В соседней палатке «рано утром мужчине и женщине выстрелом оторвало обе ноги»[115]. Без малейшего сострадания он рассказывает и об осаде одного французского замка в 1636 г., защитниками которого были местные крестьяне: «Так что мы подожгли замок, и он сгорел со всеми крестьянами»[116].
В источниках засвидетельствована чрезвычайная чувствительность к шуму, которой отличался Альбрехт Валленштейн (1583–1634), легендарный полководец Католической лиги. В мае 1631 г. к прибытию Валленштейна с армейским обозом готовился город Мемминген (Алльгой, Южная Германия). Прежде всего ему нужно было обеспечить как можно более спокойный сон. Князь страдал подагрой и, очевидно, сифилисом, его мучили хронические боли. Ему становилось все труднее ходить из-за воспаления суставов и боли в ноге. Начиная с 1633 г. он больше не мог ездить верхом. В хронике[117], которую вел меммингенский священник Мицей Фречер, описан вход в город императорского войска – тысячи солдат, лошади, пушки и многолюдный обоз «со множеством повозок, на которых везли багаж, а также со множеством графов и благородных людей». Хотя солдаты Валленштейна вели себя в маленьком городке чрезвычайно разнузданно и громко («вели такую содомскую, непристойную, скотскую и распутную жизнь»), сам полководец, к удивлению священнослужителя, явно не переносил шума – «тихий господин, который не желал ни увеселений, ни песен, ни болтовни». Церковным колоколам он запретил звонить подолгу, а колоколам на воротах и ратуше – звонить вообще. Ночные сторожа больше не выкрикивали часы, а городские ворота Кругстор были закрыты, чтобы повозки не громыхали по улице, на которой располагался дом Валленштейна, – герцог уже страдал от транспортного шума. Ремесленникам запрещалось производить громкие звуки, некоторым из них пришлось покинуть город. А школьные учителя должны быть вести уроки так, чтобы их не было слышно на улице.
Поделиться книгой: