Помоги проекту - поделись книгой:
Я думаю, в первую очередь, это количество. Эти [ «молодые белые девушки, молодые белые парни»] реально повсюду, и выбор больше. В этой категории, да, это из-за того, с кем я чаще встречаюсь, кого мне легче распознать, и общаться с ними мне проще… но установить контакт с азиаткой для меня совсем не то же самое, что с белыми девушками и парнями. Потому что я сужу о девушках-азиатках иначе, оцениваю их по-другому, потому что я знаю их с другой стороны [так как вырос в корейско-американской семье]. Если мне нравится какая-то азиатская девушка и мне кажется, что она похожа на кореянку, типа, как корейская модель в рекламе Tory Burch, хорошенькая девушка, носит хорошенькие платьица, то для меня это просто корейская вертихвостка какая-то. Я не решаюсь к ней подойти, потому что мне кажется, это выглядит так, как будто я одобряю это все, а вот если бы это была какая-нибудь глупенькая белая девушка, я бы запросто к ней подошел.
Объяснение Хэнка показывает, что поисковая практика во многом зависит от характера социальных связей и культурной географии, в которую интегрированы сами скауты. Важно даже не то, кого конкретно они знают и в какие места ходят, но насколько они способны к широкой типологизации и могут ли они представить себе, где и каких людей можно встретить. Эта система представлений формируется на основе эмпирического опыта и постоянных социальных взаимодействий. Несмотря на некоторую экзотичность, описываемые формы производства культурных знаний во многом обыденны и обнаруживают тесную связь с устойчивыми социальными и моральными стереотипами, ассоциирующимися с теми или иными территориями.
Отобрав кандидатов, сфотографировав их и занеся данные в базу, агенты начинали разными способами анимировать получившиеся образы. Они проводили много времени, рассказывая о своих впечатлениях и обсуждая моделей, зачастую сразу после того, как те выходили за двери агентства. Иногда разговор инициировал тот, кто лично встречался с моделью — тогда он рассказывал какие-то подробности о ней. Иногда агенты, не знакомые с моделью, задавали вопросы, например: «Как она выглядела?» Хотя предпочтение обычно отдавалось мнению тех, кто общался с моделью, другие агенты иногда оспаривали их оценки, основываясь на собственном опыте или на информации о модели, полученной из вторых рук. Речь шла не только о внешности. Личность модели часто оценивалась по разным параметрам: агенты обсуждали историю кандидатки, обращали внимание на какие-то биографические или анекдотические подробности, обнаружившиеся в процессе кастинга, а также продумывали возможности потенциальной контекстуализации модели.
Например, разминувшись с Ясмин, моделью с улицы, которая пришла обновить свое досье, Клаудия спросила Лиз, которая фотографировала девушку, как та выглядела. Последовал обмен мнениями:
1 Л.:
2 вся эта многослойность, и подводка для глаз просто чудо.
3 К.: Нужно предложить ее для NZ [джинсовая компания].
4 Л.: Но они ищут хорошеньких девушек, знаешь, модельного типа.
5 К.:
6 Л.: Ты понимаешь, о чем я.
7 К.: Но в NZ любят специфических, понимаешь, этнически неоднозначных.
8 Х.: Этнически неоднозначных?
9 К.: Ну, таких, у которых этническая принадлежность
10 Х.: Правда? Я думал, она египтянка.
11 К.: Нет.
12 И потом, им нравится, когда я предлагаю им таких особенных.
13 Она им понравится, пусть только придет в белой футболке и джинсах.
14 Л.: Да, пусть оденется без изысков, и они ее наймут.
Как видно из стенограммы, говорящие переходят от эстетических оценок (выделены курсивом в строках 1, 5, 9 и 11) к категоризации (подчеркнутые фразы в строках 4, 7, 8, 10 и 11) и к прогнозам (строки 13 и 14). Агенты опираются на различные типы информации: это и воспоминания, и субъективные впечатления, и знание вкусов и предпочтений клиентов. Все это конструирует определенную оптику, в рамках которой конкретные черты модели контекстуализируются и приобретают смысл. В данном случае ведущую роль в обсуждении сыграла не Лиз, видевшая Ясмин совсем недавно, но Клаудия, которая помнила, что Ясмин произвела на нее впечатление «неоднозначной» и «удивительной»; опираясь на эти воспоминания, она решила, что девушка подойдет в качестве модели для компании NZ. Хотя Хэнк попытался оспорить мнение Клаудии, напомнив, что Ясмин на самом деле египтянка (см. строку 10), Клаудия возразила, что со стороны это совершенно не видно, и девушке больше подходит категория «этнически неоднозначная», которая, по ее сведениям, и требовалась для NZ. Наконец, Клаудия и Лиз вместе придумали, как отчетливее позиционировать Ясмин в этом контексте. Белая футболка и джинсы должны были подчеркнуть ее «этническую неоднозначность», убрав из поля зрения любые стилистические подсказки или маркеры, противоречащие такому позиционированию. Этот пример показывает, что, несмотря на то что кастинг-агенты работают с объективными образами, последние могут в буквальном смысле переделываться для достижения нужного результата (в данном случае — для четкой идентификации Ясмин как «этнически неоднозначной»). Парадоксально, однако, что полученные образы в итоге так и не обретают определенности, не могут быть интерпретированы однозначно, не транслируют одно исчерпывающее и конкретное сообщение и нуждаются в нарративе.
Во время обсуждения моделей кастинг-агенты пытаются вписать их в географические и социальные локусы. Конституируя и поддерживая социальные связи и границы, такое позиционирование одновременно описывает и предустанавливает систему социальных различий и принципы дифференциации внутри нее[134]. Антрополог К. Стюарт так описывает этот процесс:
Встречаясь, люди
В условиях кастинга позиционирование всегда относительно: обсуждаемую модель обязательно сравнивают с другими, отсутствующими или присутствующими. Важное место отводится расовой, этнической и национальной идентификации, а также профессиональным и классовым маркерам. Такая процедура почти всегда предполагает вторичное позиционирование, или энтекстуализацию: кастинг-агенты сначала пытаются позиционировать модель, опираясь на объективные данные, а затем выборочно используют эту информацию, чтобы вписать модель в новый контекст. Одни черты при этом акцентируются, а другие затушевываются. Вот как рассказывает об этом Хэнк:
[Модель] может прийти в кричащей разноцветной футболке и велосипедных шортах, они бросаются в глаза, и, ну, все такие, типа, что это вообще, цветная футболка и велосипедные шорты? Это же восьмидесятые, а мы не делаем шоу в стиле восьмидесятых. И наша работа — разглядеть, что там за этим всем, типа, отличное тело, очень интересное лицо, длинная шея, красивая, c царственной осанкой, и ты правда можешь сделать что-нибудь этакое, обеспечить контакт, заставить их увидеть все это твоими глазами. <…> Именно так мы им помогаем, не даем им нанимать девушек просто потому, что те пришли на кастинг в жемчугах, а они по умолчанию ищут тех, кто выглядит шикарнее.
Осуществляя дискурсивный фрейминг, агенты также учитывают, как модели идентифицируют себя сами. Эти данные собираются в процессе кастинга и вносятся в информационные файлы. С ними, однако, обращаются весьма вольно. Например, хотя Ясмин определила себя как «египтянку», агенты предпочли использовать в отношении нее более удобный им термин «этнически неоднозначная». Имеющаяся информация рассматривалась ими как динамичный ресурс, как материал для конструирования тех или иных типов. Существенно, однако, что их вердикт никогда не был окончательным и не фиксировался в досье, то есть не превращался в стабильную характеристику модели. Напротив, обсуждение всегда велось устно и контекстуально ассоциировалось с конкретными проектами. Агенты работали с потенциалом и возможностями. Иными словами, практика фиксации объективных образов и творческое дискурсивное фреймирование представляли собой разные, хотя и взаимосвязанные инструменты профессиональной оптики. В конечном счете они стремились не к созданию устойчивых репрезентаций, а к подбору визуальных и вербальных аргументов, которые должны были стимулировать эмоциональный отклик клиентов. Между визуальным образом и нарративом, однако, часто возникали несоответствия, в результате чего некоторые критерии дифференциации акцентировались в качестве аутентичных, или объективных, а другие скорее воспринимались как субъективные.
Хороший пример — обмен мнениями между Хэнком и Лиз в процессе работы над телевизионной рекламой новой линейки средств по уходу за кожей с маслом какао, ориентированной на потребительские рынки США, Великобритании и Южной Америки. Учитывая целевую аудиторию, заказчик просил подобрать ему темнокожих моделей и описывал будущий рекламный ролик как «чувственный, то есть воодушевляющий и жизнеутверждающий… [который] демонстрирует кожу [темнокожих женщин] естественно и эмоционально аутентично». Лиз разослала в модельные агентства заявку, где описала, кто ей нужен:
Смуглые женщины, с кожей разных оттенков, в возрасте от двадцати до тридцати лет (афроамериканки, южноафриканки, бразильянки, африканки, карибки и так далее). Хорошо сложенные, сильные, подтянутые, с чистой сияющей кожей. Должны легко и свободно двигаться, не бояться сниматься обнаженными. <…> Нужны не только разные оттенки кожи, но и разные типы внешности (из разных стран). Любой тип фигуры, худощавые, мускулистые (без лишнего веса). Кастинг будет проводиться в бикини.
Кроме того, пытаясь расширить выборку, Лиз просмотрела досье моделей с улицы в базе данных LVX. Отобрав около двадцати, она попросила Хэнка помочь ей. Из их разговора видно, как они используют разные улики для позиционирования и контекстуализации моделей:
1 Л.: Она обалденная, типа, она выглядит необычно, не как другие.
2 Не знаю, я хочу сказать, у нее там танцы,
3 но все остальные просто одинаковые, такие образы в стиле American Apparel.
4 Х.: Но у нее вроде неплохое тело, она фигуристая, но не слишком
5 Л.: А что скажешь про лицо?
6 Х.: Думаю, лицо красивое, просто она здесь выглядит своеобразно.
7 Л.: Она супер. А национальность?
8 Х.: Не знаю, хочу сказать, я даже не знаю, как выглядит тело.
9 Л.: А губы? Я ее выбрала из-за ее специфического…
10 ее тело смотрится, типа, фактурно.
11 Х.: Да, точно, помню.
12 Л.: И она француженка, у нее, типа, французский типаж.
13 Х.: И она занимается бегом, так что, наверное, выглядит атлетичной.
14 Л.: Да, но, знаешь, она похожа на француженку…
15 как многие черные люди франко-африканского типа.
Лиз говорит о внешности модели, но при этом ищет ей обоснования и задается вопросом о ее национальности. Хэнк тем временем фокусируется на поиске признаков, доказывающих, что тело модели соответствует требованиям, предъявленным заказчиком: в 13-й строке он упоминает о том, что девушка «занимается бегом, так что, наверное, выглядит атлетичной», а в 11-й вспоминает о ее «фактурном» теле. В итоге, однако, Лиз резюмирует, что удачная внешность модели напрямую обусловлена ее французским происхождением, что делает ее похожей на множество «черных людей франко-африканского типа».
Этот пример в очередной раз иллюстрирует, что кастинг-агентам недостаточно фотографии, чтобы позиционировать модель как подходящую для клиента. Им приходится привлекать для этого невизуальные аргументы или ориентироваться на свои воспоминания и аффективные и эстетические суждения. Чтобы адекватно выполнить запрос клиента, которому нужны «хорошо сложенные, сильные, подтянутые» тела и «не только разные оттенки кожи, но и разные типы внешности (из разных стран)», Лиз должна модифицировать изначальный образ модели, ориентируясь на национальные и региональные контексты. Самоидентификации девушки как «француженки» агенту недостаточно, и Лиз интегрирует ее в широкое множество «черных людей франко-африканского типа».
В рамках подобных собеседований кастинг-агенты отрабатывают аргументы и возможности фрейминга моделей для презентации их клиентам. Эти неформальные обсуждения — очень важный материал, который позволяет понять, как агенты осмысляют человеческую внешность, как дифференцируют ее в социальном контексте и как этот процесс оформляется в контексте материальных, дискурсивных и визуальных практик, сужающих диапазон возможных репрезентаций в модной индустрии.
О сравнительном культуральном анализе фотографий в базах данных
Компаративный анализ фотографий в базах данных требует выхода за рамки имманентного исследования изображений. Еще важнее не ограничиваться при этом изучением изображений осужденных преступников или знаменитых икон стиля, широко распространенных за пределами профессиональных сообществ. Необходимо задумываться не только о том, как модная индустрия или правоохранительные органы создают, превозносят или криминализируют те или иные типы внешности, но в первую очередь о том, как вообще конструируется эта база гипотетических образов. Как я пыталась продемонстрировать выше, главное место в решении этой проблемы занимает исследование профессиональных сообществ, создающих и анимирующих визуальные образы. Мы видели, что разные профессиональные практики во многом сходны; кроме того, они все больше проникают в популярную культуру. Соответственно, одновременный анализ и исследование их в компаративной перспективе могут способствовать осознанию их как сложно устроенного и отнюдь не самоочевидного феномена.
ШЭРОН КИНСЕЛЛА
В 1990-х годах в Токио уличная субкультура школьниц привлекала общее внимание. «Когяру» (kogyaru), термин, изобретенный журналистами в середине 1990-х годов, впервые появился в статье «Прелести когяру» (The lure of the Kogyaru), опубликованной в журнале Spa! в 1993 году. Речь в ней шла о новом поколении, идущем на смену посетительницам ночных клубов конца 1980-х — начала 1990-х годов — «девушкам, озабоченным внешностью» (bodeikon gyaru)[136]. Широкая публика впервые познакомилась с «когяру» 10 августа 1993 года, когда в эфир вышла программа «Ночь когяру» (Za kogyaru naito), снятая телекомпанией Asahi для ночного шоу M10 (Magnitude). Прототипические «когяру» соседствовали там со старшими двадцатилетними «гяру» и третьей группой, которую представили в шоу как естественных врагов «когяру». Сами «когяру», или «икейке гяру» (ikeike gyaru, «задорные девчонки»), позиционировались, в свою очередь, как последняя, излишне самонадеянная версия устрашающих и прагматичных «гяру», офисных дам и студенток колледжей (joshi daisei), персонажей городского фольклора 1980-х годов[137]. Группа специалистов под названием Kogyaru rinri iinkai (целиком состоящая из мужчин)[138] идентифицировала «когяру» по расклешенным мини-юбкам, голубой туши, розовым румянам, пейджерам pokeberu, а также по пристрастию к журналу Fine и клубным вечеринкам в Gold and Eros.
Немного позднее, в 1996 году, журналисты начали связывать образ «когяру» («длинные волосы, коричневые контактные линзы и тонкие брови»[139]) с шокирующими историями о школьницах, якобы занятых проституцией; этот вид криминальной деятельности называли «оплачиваемыми свиданиями». «Когяру», выщипывавшие брови и подражавшие взрослым женщинам, подворачивали пояса школьных юбок, превращая их в мини, и носили сползающие белые носки и шарфы горчичного цвета от Burberry[140]. Этот девиантный образ, синтез люксового бренда со школьной формой, прочно запечатлелся в коллективном сознании в последние годы XX века и стал практически вездесущим. Фото- и телерепортеры, создатели фильмов, комиксов и анимэ наперебой рассказывали о потрясающей воображение дерзости и безнравственности сексуальных школьниц.
Впрочем, сами девушки-подростки, одевавшиеся как «когяру» и слонявшиеся по Икэбукуро и Сибуя, называли друг друга иначе: ko (дети), gyaru (девочки) или gyaruko (сестра/подруга). Их стиль превратился в яркую уличную моду благодаря медийной шумихе вокруг темы
Стиль «когяру»[141] встроен в традицию городских женских субкультур: в XIX веке это были провинциальные фабричные работницы и няни «комори» (komori), скрашивавшие свой тяжелый труд скабрезными песнями и шутками, в довоенный период — официантки, которых было легко пригласить на свидание после работы, в 1920-х годах — девушки свободного нрава, в период оккупации — проститутки «пан-пан», после войны — представительницы раскрепощенной и бурлескной культуры «касутори» (kasutori). И сами «когяру», и их медийные интерпретации тесно связаны с типичными представлениями о жизни девушек из низшего класса в Японии и Восточной Азии. Их публичные образы произвольно сексуализировались, а часто напрямую ассоциировались с индустрией секс-услуг.
Переодевание (kigaeri)
«Когяру» носили два типа нарядов. Подобно офисным дамам «бодейкон» (bodeikon), танцовщицам 1980-х годов, косплейщицам 1990-х, лолитам и готам 2000-х, они любили переодеваться и превращали этот процесс во впечатляющий перформанс[142]. Первый вестиментарный образ «когяру» — школьная форма (seifuku). Девушки ее старательно кастомизировали. Они закатывали пояса на юбках, уменьшая длину подола. Вместо гладких плотных гольфов до колена «когяру» надевали мешковатые белые носки (выпускавшиеся компанией Solid Harmony с 1994 года), напоминающие гетры для аэробики и собиравшиеся складками вокруг лодыжек. Их излюбленной обувью были черные школьные мокасины. «Гяруко» (gyaruko, девочки) предпочитали мешковатые свитера в школьном стиле; они были такие длинные, что временами доходили до подола импровизированных мини-юбок. Весной 1996 года Амуро Намиэ, поп-певица c острова Окинава, рекламировала мороженое Morinaga, одетая как «когяру» — в школьной форме и сползающих носках. Зимой 1996 и 1997 годов «когяру» носили в основном шарфы от Fendi или Burberry (обычно фирменного горчичного цвета), заправленные под школьные блейзеры. Некоторые надевали жилеты от Ralph Lauren, накидывая поверх них рубашки.
Выбор аксессуаров стимулировался подростковой чувствительностью к школьному публичному рейтингу. При этом конкретные вещи то входили в моду, то теряли популярность. В результате школьная форма стала предельно эклектичной и инкорпорировала фирменные атрибуты лучших школ. Например, в 1997 году девочки из старшей школы носили ранцы Showa Daiichi Kōkō. Администрации токийских школ было все труднее заставить учениц придерживаться официальной школьной формы (fukusō shidō), если таковая вообще имелась[143]. «Когяру» прибегали к изощренной уловке: нарушение правил маскировалось под соответствие им, и это мешало учителям и родителям выявлять и наказывать нарушительниц. В поисках желанных атрибутов и аксессуаров школьницы обменивались с друзьями и посещали специализированные магазины (buru seera ten), а вещи, которые не хотели носить, продавали мужчинам-фетишистам. К 2000-м годам школьная форма стала не просто эклектичной, а почти целиком фиктивной (nanchatte). В модной индустрии появилась целая линейка товаров под брендами East Boy и Elle, имитировавшая школьную форму. Хотя в 1990-х годах в низкорейтинговых токийских школах (tōritsu kōkō) не было формы, а правила столичных частных школ были в этом смысле мягкими, ученицы по большей части носили полноценную униформу, которую собирали сами из разнообразных имитаций школьных галстуков, клетчатых юбок, блузок, джемперов и пиджаков[144].
Взрослая мода также подхватила этот тренд: мужчины и женщины носили клетчатые вещи от Burberry и юбки в стиле «когяру». Кастомизированная школьная форма находила отражение в искусстве и дизайне: в апреле 2003 года в изысканном модном журнале H, ориентированном скорее на взрослую аудиторию, были опубликованы фотографии юной звезды в дизайнерской версии матросского костюмчика; соответствующее фото на обложке сопровождалось подписью «Наш альтернативный путь» (Our alternative way)[145]. За границей влияние «когяру» просматривалось в моде на клетку Burberry, которую рекламировал американский журнал Harpers Bazaar[146].
Летом 1998 года мне удалось провести несколько вечеров в компании «когяру», собиравшейся на пешеходной улице перед торговым центром в районе Китидзёдзи, в Западном Токио. В рюкзаках у них почти всегда имелся еще один наряд, на смену. Время от времени девочки в блузках в стиле «когяру», мини-юбках и болтающихся вокруг щиколоток носках отделялись от группы, чтобы переодеться в туалете торгового центра, откуда они не без пафоса появлялись через некоторое время, облаченные в обтягивающие платья-футляры, похожие на коктейльные (взрослый образ, модный в то время). Наряд дополняли браслеты, искусственные цветы, иногда сандалии на платформе (atsuzoku sandaru) и эффектные накладные ресницы. Кастомизация школьной формы, украшение лица наклейками, блестками и макияжем, а также переодевание в повседневную одежду — все это были составляющие своеобразного ритуала, якобы тайного, но на деле осуществлявшегося публично (ил. 5.1).
5.1. «Когяру» в Китидзёдзи наносит макияж, сидя на корточках в пешеходной зоне. Фото Мэгги Ламберт, 1998
Девочки закатывали школьные юбки, наносили макияж и совершали другие подобные манипуляции в узком пространстве между дверями сцепленных вагонов поезда, на лестничных клетках универмагов, в вокзальных туалетах. Наряду с нарочито грубыми разговорами по мобильному телефону, начинавшимися с ворчливого («Ну где ты там?» [Ima doko?]), их публичные переодевания (kigaeri) давали поводы к скандалам и питали урбанистическую мифологию.
Взрослый стиль
Второй типичный наряд «когяру» был взрослым, полуклассическим и очень эффектным. Надевая его, девушки превращались в гламурных моделей, собравшихся в ночное казино или на съемки. Этот стиль иногда назывался роскошным (o share) или неглиже (shitagi-kei), а также взрослым стилем (otona-fu) или стилем старшей сестры (one-san-kei). Поверх мини-юбок и облегающих платьев «когяру» носили приталенные пальто с меховыми воротниками в стиле 1970-х годов. Иногда они надевали кожаные микрошорты с колготками или брючные костюмы по фигуре. Главный редактор журнала Cawaii! так объяснял их поведение: «Они уже несколько лет интересуются „взрослой“ культурой, но подходящих журналов для них до сих пор не находилось. Им нравится заводить романы, играть, пить, погружаться в ночную городскую жизнь и покупать дорогие вещи»[147]. Летом 1997 и 1998 годов «когяру» носили более откровенные наряды, сандалии на платформе в ретростиле, цветочные принты, расклешенные брюки и короткие топы с открытой спиной. Зимой 1998 года натягивали на голые загорелые ноги или на колготки телесного цвета высокие сапоги на платформе, сочетая их с пальто пастельных тонов длиной до колена. На пике расцвета субкультуры «когяру» выглядели как утонченные женщины, одевшиеся для вечернего выхода в город. Главный редактор журнала Cutie полагал, что ими движет желание привлечь мужские взгляды: «Они хотят, чтобы мужчины и вообще взрослые считали их миленькими»[148].
«Когяру» производили впечатление излишне сексуально озабоченных юных женщин. Их внешний вид в сочетании с ночным образом жизни, походкой, жестикуляцией и грубоватой речью даже наводил на мысль, что они активно ищут клиентов. Это был откровенно провоцирующий стиль, который подпитывался вниманием журналистов и исследователей, увлеченных темой «оплачиваемых свиданий». «Когяру» намеренно культивировали этот интерес. Приспущенные носки и мини-юбки, едва прикрывающие нижнее белье, составляли обязательные атрибуты сексуализированных хрупких девочек, лолит, образы которых ранее использовались в порнографии и анимэ, ориентированных на мужскую аудиторию. Например, свободные сползающие протоноски «когяру» носила сексапильная героиня-лолита Мия Чан в манге Scrap Gakuen (автор — Адзума Хидэо) 1986 года. Похожая модель мимикрии наблюдалась в XIX веке в Америке, где «черный мужчина мог легко и убедительно имитировать белого, имитирующего его самого»[149].
Подобно бандам велосипедистов bōsōzoku 1980-х годов, которые настойчиво искали встреч с журналистами, желая быть замеченными, сфотографированными, известными, «когяру» откровенно и осознанно встраивали себя в нарративы медиа, которые разрабатывали тему детской проституции и оплачиваемых свиданий[150]. Девочки явно получали удовольствие, наряжаясь и устраивая импровизированные сексуальные шоу. Об игровом аспекте девиантного поведения писал антрополог Икуя Сато[151]. В случае с «когяру» исследователи не уделяли должного внимания их игровым субкультурным практикам. Впрочем, как писал социолог Фукутоми Мамору, масштабное исследование «оплачиваемых свиданий» (enjo kōsai) летом 1997 года осложнялось именно тем фактом, что субкультура для «когяру» «была своего рода сценой, на которой можно было сыграть „модную“ и актуальную роль»[152]. Между сексуальным образом «когяру», с одной стороны, и образом девочки-подростка, действительно занимающейся проституцией, с другой, существовала тонкая, но ощутимая грань. Главный редактор журнала Cawaii! справедливо замечал: «Никто из них не хочет в буквальном смысле быть девушкой, зарабатывающей деньги с помощью „оплачиваемых свиданий“; им просто нравится выглядеть сексуально и привлекать внимание взрослых»[153]. И тем не менее стиль «когяру» стал синонимом «оплачиваемого свидания» и был неверно истолкован не как рискованное развлечение, но как непосредственное и бросающееся в глаза свидетельство сексуальной девиации.
Броская и дешевая одежда
Некоторые элементы образа «когяру» — неопрятность, показное распутство, демонстрация денег и брендовых товаров — заставляли думать о них как о необразованных молодых женщинах из рабочего класса с откровенно базарными вкусами и соответствующими привычками. «Когяру» носили оригинальные и поддельные люксовые вещи и подражали эстетике нуворишей (narikin). Об их пристрастии к брендовым сумкам, очень заметном на ранних этапах эволюции стиля, упоминалось в журнале Cawaii!. Утверждалось, что свидетельницы культа «Грубого чванства заграничными брендами» предпочитают Prada, Gucci, Louis Vuitton, Chanel, Versace и Fendi (ил. 5.2)[154].
«Когяру», как правило, носили одежду и аксессуары, изготовленные из дешевых имитаций дорогих материалов: меха, кожи, парчи с металлическими нитями. Они любили шелковистые акриловые рубашки с принтами, напоминающими дизайн шелковых платков Hermиs. Оригинальные вещи от Hermиs украшались символами богатства и статуса — блестящими золотыми цепочками, подвесками, якорями, геральдическими и милитаристскими эмблемами в стиле tromp l’oeil. Наряд «когяру» эффектно смотрелся в сочетании с загаром, сложным разноцветным маникюром, временными татуировками и волосами, окрашенными в коричневый цвет (chapatsu).
5.2. Девочка-«когяру» в окружении взрослых брендовых сумок. Иллюстрация из журнала Heart Candy (15 октября 1997)
Тропические принты и аксессуары создавали образ, именовавшийся saafu (surf) rook («житель Гаваев»). Он был призван вызывать ассоциации с туристическими поездками на южные моря, яхтами и пентхаусами. Подчеркнуто пышный стиль говорил о самоуважении, гордости, умении взять от жизни все (geto suru). Апроприируя символы роскошного образа жизни, девушки парадоксальным образом подпитывали чувство собственного достоинства. Снобизм «когяру» напоминал амбиции представителей американской рэп-культуры; неудивительно поэтому, что американская исполнительница Лил Ким (Lil’ Kim) в описываемый период легко завоевала популярность в Токио. Демонстративное потребление подпитывало представление о «когяру» как о проститутках, хотя на деле их роскошь была скорее символической, чем реальной. Это была типичная для уличной моды игра с классовыми стереотипами.
Модные наряды «когяру» отражали страсть к щегольству — феномен, который исследователи описывали в связи с субкультурой слуг Викторианской эпохи[155]. Еще один, впрочем, весьма поверхностный аналог — любовь к блестящим, ярким и пышным украшениям, характерная для английского рабочего класса, по крайней мере до 1950-х годов. Р. Хоггарт, занимавшийся этой темой, пояснял, что модные пристрастия в данном случае подпитывались не столько реальными, сколько воображаемыми образами «шикарной жизни, которую богатые люди якобы ведут каждый день»[156]. Классовая подоплека женского потребления в Японии очень отчетливо проявляла себя как минимум с конца XIX века, по мере роста нового рабочего класса и развития городской потребительской экономики среднего класса. Историк Хирота Масаки пишет:
Молодые женщины, принадлежащие к «нецивилизованной» прослойке общества, мечтали приобщиться к образу жизни «цивилизованных» людей. Соответственно, они прикладывали много усилий, подражая им. Но поскольку их реальная повседневная жизнь была гораздо хуже, они постоянно обесценивали себя и страдали от чувства собственной неполноценности[157].
По наблюдениям этнографов, в 1920-х годах сложилось «множество практик, связанных с подражанием высшим классам»[158]. Именно в это время К. Вадзиро собирал подробные данные по теме и строил диаграммы, иллюстрирующие процесс зарождения и первоначального развития материальной культуры, моды и стиля жизни простых обитателей столицы, как мужчин, так и женщин.
В 1990-х годах центром притяжения для девочек из Токио были магазины, торговавшие местными модными брендами. «Когяру» собирались в районе Сибуя и в захламленном и ориентированном на подростков универмаге Tokyu «109» (в просторечии именуемом marukyū). Рядом с товарами локальных брендов, таких как Love Boat, Vivitix и Alba Rosa, здесь можно было увидеть поддельные и оригинальные вещи с логотипами Vuiton и Prada. Если «когяру» и покупали оригиналы, то обычно это были небольшие, но заметные аксессуары: брелок для ключей, кошелек или косметичка. В 1990-х годах цена на предметы одежды, обзоры которых встречались в журналах для «когяру» (kogyaru zasshi), обычно не превышала 10 000 иен (около 100 долларов); там же регулярно публиковались статьи с советами, как одеться пристойно за меньшие деньги. В журнале Popteen печатались подборки «модной одежды по хорошей цене» (negoro fashion), где каждая вещь стоила от 1900 до 7900 йен. В 1997 году журнал Cawaii! рассказывал, где можно приобрести дешевые сандалии, цельные купальники и шорты по цене от 4900 до 8900 йен[159], а газета Tokyo Street News (sutonyuu) в 2002 году призывала читателей покупать дешевые комплекты (Yasukau kooridinate) по цене ниже 10 000 йен[160]. Как заметил главный редактор Cawaii! «девушки любят дешевые вещи не меньше брендовых товаров. Им нравится выделяться из толпы, поэтому они покупают одежду без лейблов, чтобы разнообразить свой гардероб»[161].
Девочки-люмпены
Хотя начиная с 1992 года старшеклассницы все чаще поступали в университеты, а не бросали учебу ради работы и не переходили в колледжи с двухгодичным циклом обучения[162], а процент учеников, уходящих из школы, существенно не изменился, девочки-«когяру», сидящие на корточках в подъездах и на лестничных клетках, смотрелись так, словно они сбежали из дома (iede) и теперь им было некуда идти. Демонстрировать принадлежность к низшему классу, выглядеть опустившимися, грязными и в целом lunpenppoi (похожими на бродяжек)[163] — таков был еще один распространенный вариант стиля и поведения «когяру» (например, девочки в Китидзёдзи носили школьные юбки в пятнах и замызганные блузки).
В обществе с весьма строгими требованиями к чистоте и внешней опрятности юной женщине нужно было иметь большую смелость, чтобы появиться на публике немытой и растрепанной. Грязь свидетельствовала о том, что девочки ведут нездоровый образ жизни вне родительского дома; кроме того, они подражали мужскому поведению и стилю общения, что также эпатировало окружающих. «Когяру» сидели на корточках, раздвинув ноги, как это делали мужчины из Восточной Азии, принадлежащие к низшим классам; в той же позе «суровой школы» (koha) можно было увидеть yankiis и членов банд мотоциклистов (bōsōzoku) в конце 1970-х и в 1980-х годах, свидетельством чему служат рисунки, сделанные в начале 1980-х годов антропологом Икуя Сато.
Приветствуя друг друга, девушки старались говорить низким голосом и характерно бурчали и кряхтели (ossu, ohh), подражая мужчинам. Они намеренно вели себя некрасиво и ругались на камеру (эта привычка называлась yabapura) (ил. 5.3)[164].
5.3. Девочки, сидящие в позе unkosuwari («как на горшке»). Автор фотографии: Мэгги Ламберт, 1998
Журналисты писали, что девушки используют сугубо мужские непристойные выражения, обращаясь друг к другу и к подслушивающему их миру. Средства массовой информации уделяли «языку когяру» (kogyaru go) много внимания: «Если вы прислушаетесь к голосам девушек, бродящих по Сибуя, вы ужаснетесь тому, как грубо, энергично и с какой вульгарной жестокостью они обо всем рассуждают»[165]. Многие специфические словечки, приписываемые «когяру» в списках, публиковавшихся в журналах, например фраза chō beri guu (суперпрекрасно), на которую журналисты с самого начала обратили внимание, на деле оказались реанимированными формами устаревшего мужского сленга. Словарь kogyaru go, по мнению журналистов, включал в себя следующие выражения: iketeru (приятный, хороший), ikemen (симпатичный мужчина), chōkawa (очень милый), gekikawa (очень-очень милый), onikawa (чертовски милый), raburabu (влюбленный), mecharabu (влюбленный по уши), enko (свидания с компенсацией), uri (проституция), geto suru (получить то, чего действительно хочешь), buya (Сибуя), bukuro (Икэбукуро), yabai и yabukanai (рискованно, не круто), teman (женская мастурбация, или фингеринг), chūpuri (поцелуй на камеру), uzai (скучно), chōza (очень скучно), baibingu (использование вибратора) и gyakunan (nanpa, то есть девушка, подцепившая парня). Некоторые из этих слов, возможно, и правда были изобретены школьницами, но создателями и редакторами этой культурной продукции зачатую были мужчины[166]. Журналист Фудзии Ёсики считал, что так называемый сленг старшеклассниц, или «язык когяру», был попросту фикцией, придуманной средствами массовой информации[167].
5.4. Девочки-подростки дурачатся в школьном гимнастическом зале и в туалете для мальчиков. Фотографии из журнала Heart Candy (15 октября 1997)
В конце XX века медиаресурсы муссировали тему «грязи» в связи с более экстремальной модой yamamba, причем в весьма уничижительном модусе. В мае 2002 года популярное телешоу TBS «Идем в школу!» (Gakkō e ikō), транслировавшееся в прайм-тайм, представило новую рубрику под названием «Охотники на грязных девчонок» (Oogyaru baasutazu), где критиковались перепачканные и растрепанные девушки. Каждую неделю молодые мужчины из числа знаменитостей врывались в комнаты девочек-подростков, считавшихся грязными девчонками (часто действительно yamamba), и высмеивали их неряшливость. Пользователи интернета обсуждали, были ли эти съемки документальными или постановочными (yarase), но сам факт назойливого вторжения в комнаты и в личную жизнь молодых женщин, кажется, никого особенно не смущал.
Адресованные «когяру» журналы и их редакторы отчасти культивировали эту грубоватую пацанскую эстетику. В первой половине 1990-х годов в журнале Popteen публиковались материалы, прославлявшие непритязательные радости повседневной жизни. На фотографиях, присланных читателями, подростки разыгрывали друг друга, нянчились с младенцами, обнимались. Молодые парочки сидели на земле на корточках в позе yankii — школьников, отлученных от занятий[168]. В журнале Egg печатались фотографии мальчиков и девочек, занятых не особенно приличными проделками: подростки засовывали в нос палочки для еды или демонстрировали публике голый зад. Этот вульгарный и антибуржуазный стиль восходил к карнавальной феерии порножурналов, редакции которых способствовали выпуску новой серии эротических изданий для девочек, позднее известных как «журналы когяру» (ил. 5.4)[169].
Отношение к «когяру» и классовая дифференциация
Отношение к «когяру» сверстников показывает, в какой степени реакция на эту моду имела классовую подоплеку[170]. Облик «когяру» нравился очень немногим; большую часть одноклассников-подростков он раздражал и отталкивал. Сверстники считали «когяру» слишком сексуальными: «Они сексуально выглядят и хорошо проводят время»; «Они слишком нескромные»; «Они мне нравятся, но их одежда, которая ничего не прикрывает, ужасна». Поведение «когяру» считалось неуместным: «Да, люди вольны носить, что им вздумается, но они пытаются привлечь внимание, слишком сильно обнажаясь»; «они одеваются слишком броско, не по возрасту»; «такое чувство, что они специально пытаются заболеть раком кожи». В целом бытовало мнение, что «когяру» аморальны: «это просто позор»; «они безнравственны».
Стиль «когяру» квалифицировался как аляповатый: «мне нравятся их вещи, они выделяются в толпе»; «они носят слишком кричащие цвета»; «я выгляжу слишком по-детски, чтобы самой надевать такую блестящую одежду»; «у них нет вкуса…». Сами «когяру» считались «грязными»: «они неряшливые, совсем не похожи на фотографии, которые часто публикуют в СМИ»; «они все выглядят одинаково, и они грязные». Поведение и речь «когяру» также осуждались: «за их обучение заплатили столько денег, а им как будто все равно, они недостойны таких затрат»; «мне не нравится, каким тоном они говорят»; «они слишком шумные»; «они произносят слова неправильно»; «они вечно толкутся на тротуарах, не пройти, и они шумные»; «когда я слышу, как они говорят, мне становится стыдно»; «их разговоры просто ужасны».
Некоторые молодые люди полагали, что «когяру» глупые: «у них у всех одинаковый макияж, одинаковая одежда, никакой индивидуальности, короче говоря, они грубые»; «они все одинаковые, это просто гротеск»; «тупые»; «у них нет индивидуальности, они идиотки»; «они выглядят глупо»; «они все одинаковые»; «они кажутся слегка тормознутыми». В обществе, где ценится просвещение (gakureki shakai), где социальное происхождение тесно связано с многоуровневой системой образовательной аккредитации, «тормознутость» подразумевает плохое образование и плохое воспитание и, как следствие, низкий социальный ранг и статус.
На вопрос «Вам нравится или не нравится поведение когяру?» девушки отвечали скорее осторожно, избегая огульного осуждения: «не могу сказать, нравится мне это лично или нет», «все зависит от человека». Три девушки в возрасте от 15 лет до 21 года высказались скорее одобрительно: «проще говоря, видно, что у них собственная воля»; «они раскованны»; «они искренние и открытые». Однако почти две трети из 36 подростков-респондентов, девочек и мальчиков, учившихся в средней и старшей школе в 1995–1998 годах, когда субкультура была в расцвете, считали, что «когяру» грубые и некультурные: «неотесанные»; «скучные»; «отбросы»; «преступницы»; «они страшные»; «когда они собираются в банды, они меня пугают, и когда я не могу мимо них пройти, они заставляют меня смотреть на них как будто снизу вверх»; «им наплевать, что они мешают другим»; «они не уважают взрослых».
Несколько человек предположили, что поведение «когяру» — нечто вроде спектакля: «Кажется, они просто играют»; «Они даже не знают, кто они такие, а ведут себя так, словно они взрослые». По мнению некоторых, «когяру», которых показывали по телевизору, были жертвами манипуляций СМИ: «Их позвали туда, и это вскружило им голову, это какой-то абсурд!»; «Я бы ни за что не стал(а) участвовать в этих шоу!»
Стиль «когяру» интерпретировался как излишне раскрепощенная, безвкусная и похотливая поза. Многие подростки дистанцировались от этой субкультуры не в последнюю очередь из-за дискомфорта и смущения, которые вызывал у них созданный медиа образ школьниц-проституток. На публикации фотографий сверстниц в журналах или на телепередачи с их участием они реагировали по-разному: некоторые отстраненно («я не очень понимал(а), что это такое, но кое-что мне казалось забавным»; «я просто смотрел(а), не особенно задумываясь»; «очень смешно»; «глупо — это не имело ко мне никакого отношения…»), некоторые с презрением («какая ерунда»; «неужели ничего получше не нашлось?»; «это стыдно, но смотреть все равно интересно»; «не знаю, зачем они делают такие передачи»; «выглядело так, будто взрослые осуждают внешность школьниц»; «по телевизору показывают одних старшеклассниц»).
Мода «когяру» приоткрывала для публики закрытую, невидимую составляющую опыта и культуры девушек из рабочего класса в Японии. Этот стиль был не для слабонервных. Большинству девочек он вовсе не казался привлекательным, и они себя с ним не ассоциировали. На практике же многие занимали компромиссную позицию по отношению к моде, соглашаясь носить лишь один атрибут — неизбежные (sho ga nai) белые мешковатые носки[171].
История женского бурлеска
Журналы «когяру» призывали читательниц быть прагматичными, энергичными, не подчиняться правилам и наслаждаться жизнью. Слоган на обложке журнала Egg гласил: bakushō («лопни от смеха»). Редактор «когяру»-издания Street Jam, просуществовавшего очень недолго, так формулировал послание редакции, адресованное девочкам: «Играйте сейчас, пока можете; когда повзрослеете, этой возможности вам не представится»[172]. О том же, хотя несколько сложнее, писал социолог Миядай Синдзи в работе о mattari — искусстве ощущать удовольствие от «бесконечной повседневности» (owarinaki nichijo); приоритет в этой области он отдавал школьницам. По его мнению, девочки-«когяру» сумели отрешиться от мыслей о семье, работе, школьных занятиях и от традиционного представления о сексе и погрузиться в интенсивность бытия (kyōdō). Они умели «наслаждаться жизнью здесь и сейчас»[173].
Исторические источники вульгарного стиля
Политика одновременного запрещения и просвещения, которой придерживались СМИ, рассказывая о «когяру», напоминала ситуацию, сложившуюся вокруг «вульгарного эскапизма, эротической игры и откровенного разврата», характерного, по мнению историка Дж. Дауэра, для низкопробной культуры «касутори» (kasutori) 1950-х годов[174]. Дерзкие и прагматичные «когяру» описывались почти так же, как и «представители субкультуры „касутори“, [которые] также были полны энергии и жизненной силы и производили впечатление людей, свободных от авторитетов и догм»[175].
В литературе образ «касутори» ассоциировался с переживанием «непрочности человеческого мира — мира без завтрашнего дня и без авторитетов»[176]. В 1920-х годах независимые современные девушки (modan gaaru) воспринимались как люди, которые умеют жить одним днем, отдаваясь ему со всей энергией и страстью. Модные юные «гяру» наделялись эпитетом «оживленные», сравнивались с «легким ветерком» и даже с «подпрыгивающим мячиком разума, воли и эмоций, брошенным в полную силу»[177]. Катаока Тэппэй в коротком рассказе, опубликованном в 1928 году, предлагал читателям следующий диалог:
Парень А — современной девушке: «Моя философия такова: сегодня — это сегодня; завтра — это завтра. Я хочу полностью отдаваться тому, что я чувствую, в ту самую минуту, когда чувствую». Современная девушка — парню А: «Я полностью с тобой согласна»[178].
Журналисты, писавшие о современных девушках в период с 1925 по 1930 год, представляли их как независимых, сексуально распущенных и выражающихся шокирующе откровенно и по-мужски.
Поделиться книгой: