Скорми его сердце лесу

Дара Богинска

Скорми его сердце лесу

© Дара Богинска, 2024

© Peachy, иллюстрация

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Предисловие автора

Дорогой читатель!

Книга перед тобой пропитана лесными шорохами, светящимися огоньками в чаще и запахом грибного дождя. Я долго и внимательно изучала азиатскую мифологию, и среди качающихся ветвей алого клена и волшебной небесной гортензии ты найдешь как знакомое, так и новое. Для понимания многие сложности опущены, для уменьшения культурной пропасти иногда используются более современные термины, для удобства традиция обращения «сначала фамилия, потом имя» изменена на привычную нам. Если какие-то слова будут тебе незнакомы, скорее всего, внизу страницы будет информация о том, что это означает в книге.

Я не ставила себе целью исказить знакомую и любимую многими мифологию Японии, но этот мир – авторский, воображаемый, где много веяний других эпох и народов. Здесь живут боги, демоны и духи, а ханъё (современные термины, помните?) являются частью общества, вертя лисьими хвостами и дергая кошачьими ушами.

Этой книги не получилось бы без помощи Рики Иволки, Софьи Кушпиль и моего мужа Артема, который почему-то удивительным образом одобряет мои писательские запои. Кланяюсь им в пол.

Надеюсь, читатель, ты полюбишь этот мир так же, как полюбила его я, и научишься принимать, как это сделала Соль.

С любовью и благодарностью,

Дара.

Шепот вечного леса 1

Лес видел и помнил все.

В самом могучем и старом дереве леса жил дух-хранитель. Часто, когда люди проходили мимо, дух шутил и беззлобно их пугал, неожиданно резко и громко вздыхая, отчего ветер в кроне щелкал, выл и хлопал, а ветки хрустели, будто на них наступила звериная лапа.

– Снова Хранитель шутит, – бурчали дикие звери, светлячки и болотные огоньки.

Когда-то дух был сильным и крепким, и лес был густым и зеленым. Смех его хранителя переливался птичьим многоголосьем, играл шелестом павшей листвы и звучал так громко, что звоном ручья наполнялась даже самая темная чаща.

Но время шло. Другие деревья становились выше. А он потерял свою игривость и уже не мог заставить себя рассмеяться. Он спал, а проснувшись, лишь сильнее хотел спать. В сухих корнях завелся выводок беспокойных мышей, ручьи растеклись шире и заболотились, а пугать стало больше некого.

«Я скоро умру», – подумал между черными пустыми снами дух, и ему стало страшно за приходящий в запустение лес и то, что он хранит под собой.

Дни шли, недели бежали, неслись мимо месяцы и пролетали годы. Листва опала с его потемневших ветвей, он оживал лишь изредка, перестал видеть и стал забывать, что был духом и что надо просыпаться.

…Так дни монотонно сменяли ночи, пока дух не почувствовал, как нечто буквально выталкивает его из сна. Это был острый и пряный запах.

Открыв глаза, дух увидел странного молодого ханъё, бежавшего сквозь лесную чащу, запыхавшегося, растрепанного. Его белая одежда была испачкана кровью, и выглядел он злобно, потерянно и отчаянно. В темноте леса, заросшего паутиной, мхом и плесенью, звучал собачий лай. Странного молодого человека преследовали. Дух хотел остановить его и узнать, что произошло, но был слишком слаб. Где-то вот-вот должно было произойти нечто ужасное, это не вызывало сомнений, но все, что смог сделать хранитель, – поднять корень, заставив человека споткнуться.

На землю упала пара капель крови. Ханъё остановился, уперся рукой в сухую морщинистую кору, наклонил голову. Его кровь потоком хлынула из разбитого носа. Свежая и вкусная. Острая и пряная.

И дух-хранитель улыбнулся. Зловещей, ожившей улыбкой.

– Десятый сын… десятого сына… – прошипел он из-под земли. Его ветви захрустели и начали ломаться, когда потянулись за замершей в ужасе жертвой.

– Нет!

– Сам пришел… Сам пришел! Десятый сын… Предназначен…

Корни поднялись, побагровели, поползли. Впервые за долгое время дух-хранитель покинул свою усыпальницу.

Молодой мужчина отшатнулся, упал и утонул в шевелящемся, будто змеиная яма, клубке живых корней. Переворачиваясь на спину, он потянул из ножен меч, резко вскрикнул… Было уже слишком поздно.

– …в жертву!

Кричал он недолго.

Дух умер. Хранитель – родился.

Плоды первой любви горше красоты ее цветов

Отец должен был вернуться уже неделю назад, но я не волновалась. Моя служанка, Амэя, часто повторяла, что его хранят сами духи нашей земли, и ничто не может навредить ему. Вряд ли на всей Наре нашелся бы человек, который хотел бы папе зла и при этом прожил достаточно долго, чтобы сделать что-то плохое нашей семье.

Без него я была предоставлена сама себе и могла сколько угодно пропадать в городе. И, пусть за мной следовала ворчливая и воинственная Амэя, в эти дни я была совершенно свободна и счастлива.

И я была не одинока в своем счастье. Рядом был Син.

Мы гуляли по широким улицам столицы, шли рядом, почти соприкасаясь локтями. Под тенью вечноцветущей священной сливы мелькали журавлики, что разносили в своих бумажных крыльях позднюю почту, в фонарях горел синим пламенем лисий огонь. То и дело я поглядывала на Сина – кот-ханъё был на полголовы меня выше, и в неровном свете фонарей тяжело было угадать выражение его меняющихся глаз.

Я рассматривала город. Мы бывали в столице часто, но меня все равно удивляло, что жизнь здесь была совсем иной, нежели в отдалении императорских владений. Стражников меньше, чем у дворца, и они были расслаблены: играли в кости прямо посреди парка, иногда покрикивали на детей, но сами смеялись громко и заразительно. Я расправила легкую голубую юкату[1] и улыбнулась своим мыслям. Мимо прошла семья ханъё-волков, мальчишка лет шести так радостно махал хвостом, что повеяло ветерком.

– Пойдем в вишневый сад? У меня там есть любимое место.

– Куда ты водишь всех девушек? – Не могла не сострить я.

Син усмехнулся, выбивая у меня землю из-под ног. Это была улыбка плохого парня, которую я еще не видела на его лице.

– Только самых догадливых.

Я спрятала улыбку за рукавом и пошла за ним.

По широким улицам, где свободно могли разъехаться две кареты, мы дошли до святилища Пяти. Сложенное из белого камня, с красными изогнутыми крышами, оно возвышалось над городом и было видно со всех сторон, но только вблизи становилось понятно, насколько огромно это здание. Папа часто водил меня сюда, мы приносили дары своим предкам и оставляли записки-талисманы у ног Матери-Лисы, Отца-Дракона, Брата-Волка, Сестры-Кошки и, конечно, Брата-Обезьяны – нашего, человеческого покровителя. Внутри было уютно. А снаружи я чувствовала себя маленькой и незначительной. Оглушительно зазвучал гонг, двери святилища открылись, и улицу наводнила толпа, множество людей и ханъё. Мы обогнули павильон Отца-Дракона, чуть ли не пробивая себе дорогу локтями. В воздухе стоял гул, звон колокольчиков на посохах паломников, сильно пахло потом, благовониями, эфирными маслами.

Я не привыкла к такому количеству людей. Меня случайно трогали, грубо отпихивали, кто-то рыкнул мне в лицо:

– Ногами двигай, обезьяна бесхвостая!

Толпа. Слишком много. В императорских угодьях, где я провела большую часть своей жизни, меня никогда не окружало столько людей. Я росла в одиночестве, и на официальных шумных приемах мне всегда становилось не по себе.

Меня напугал человек в клыкастой драконьей маске, который резко обернулся, я не смогла найти своего спутника и ощутила, что меня колотит от страха. Спина взмокла. Ноги налились тяжестью. Я словно бы тонула в этом многоликом, многоголосом море. Я не могла вздохнуть. Остановилась… и тогда Син за руку выдернул меня из толпы.

Меня била крупная дрожь, и я прижалась к его плечу и спрятала лицо. Стыдно. Никогда такого не было. И что на меня нашло? Мы встали у сливы, перешли с мостовой на траву, народа тут было чуть меньше, и толпа обтекала нас, как шумная река камень.

– Ну что ты, мышонок. – Син попытался отстранить меня, но я вцепилась намертво. Ханъё растерянно хмыкнул и… обнял меня, положив на макушку острый подбородок. Его объятья были горячее людских и пахли звериным мускусом. – Ну-ну. Напугалась?

– Угу.

– Давай постоим тогда так немножко. Прости… Я забыл, что в час петуха[2] здесь уйма народу.

Прошло несколько минут. Я разомлела, перестала дрожать и, пряча глаза, отстранилась. Син мне улыбался, понимающе и мягко. За нашими спинами встала Амэя, и я ощутила ее внимательный, недовольный взгляд. Мне нельзя было трогать ханъё. Меня, чистокровную, сама мысль об этом должна была повергать в ужас. Вместо этого я тянулась к Сину, как молодой бамбук к солнцу.

– Все в порядке. Когда я впервые попал в столицу, то был просто в ужасе. Я потерялся на рынке, забился под какую-то телегу и ревел как девчонка.

– Я, – важно задрала я нос, – никогда не реву!

Син засмеялся, взял меня за руку (внутренности сделали кувырок и кое-как, явно попутав места, плюхнулись обратно) и потянул вдоль садика камней. Это было не самое популярное место у гуляющих, вдали от местных достопримечательностей, прилавков со съестным и сувенирами. Я все еще подрагивала и была рада удалиться от толпы.

Там мы впервые поцеловались.

Все это казалось невозможным, было сладким сном, где на губах у тебя вкус персика, по ресницам скачет солнце и что-то большое, теплое мурчит в груди. Син целовался умело и нежно, и мне было понятно, что это не первый и не второй его поцелуй. Он улыбнулся, когда я придержала его нижнюю губу губами, провел ладонями по моим плечам. Когда я открыла глаза, в его расширенных вертикальных зрачках дрожали отсветы парящих рядом фонариков.

– Твой отец убьет тебя, – шепотом сказал он и разогнулся, делая полшага назад. Там, где под моими ладонями была его теплая грудь, стало прохладно, я поежилась. – И меня тоже.

– Брось, это все предрассудки. Он поймет.

– Не думаю. Если уж твоя подруга не поняла, то вряд ли поймет отец.

Син скосил взгляд на тропинку, по которой мы прошли. Я попросила Амэю остаться у входа в сад, но даже сквозь разделяющее нас расстояние ощущалось ее осуждение. Я сдержала свое высокомерие: хотелось ответить, что Амэя была моей служанкой, не подругой. Разница была значительной.

– Она ничего ему не скажет.

Ханъё вздохнул и переплел наши пальцы. Мое сердце зачастило. Как жаль, что она была настолько чистой, что это накладывало на меня обязательства.

– Это так глупо, – вздохнула я. – Мы же в столице! Здесь люди женятся на ханъё, заводят детей, и…

Я поняла, что сказала слишком много, когда Син приподнял брови. К лицу тут же прилила краска, и я опустила ресницы.

– А что, ты бы хотела выйти за меня замуж? – с коварной улыбкой протянул кот. Мне от стыда стало жарко. Боги, какая глупая! Ну надо же было ляпнуть!

Это был запретный плод, как яблоки в императорском саду. Ханъё и людям не возбранялось общаться друг с другом, встречаться, заводить семьи. У них даже могли быть дети – и от такой связи мог родиться как человек, так и ханъё.

Но мне не повезло. Не менее десяти поколений моих предков были людьми, а отец любил подчеркивать, что я – первая на памяти летописцев нашей семьи девочка. Чистокровная, его драгоценная жемчужинка. В моем роду такого никогда не случалось – связи между человеком и ханъё…

И я не могла подвести семью. Мне было суждено выйти замуж за такого же чистокровного, как и я, родить чистокровного ребенка и с гордостью носить эту дурацкую приставку «ши» между именем и фамилией.

Я была послушной дочерью, скромной, умела опускать глаза, кланяться и говорить тихим и нарочито высоким голосом со старшими – в общем, воплощала в себе все то, что ожидают отцы от своих драгоценных жемчужинок.

Син был моим бунтом. Моим своеволием. Но выйти за него замуж?.. О, нет. Мне бы не хватило смелости.

Кот не дождался от меня ответа. Он бы никак не выдал своих эмоций, если бы не дернувшийся полосатый хвост за его спиной.

– Тебе это не нравится тоже, верно? – спросила я робко. Син провел рукой ото лба назад, пропуская между пальцами светлые пряди.

– Мы делаем так, как нам приказывают. Люди, обычаи, случай… Только собакам это может приносить удовольствие.

Выглядел он при этом немного отстраненно и грустно. Такой милый. Выйти за него замуж? Кажется, я впервые тогда задумалась об этом, о настоящем союзе с ханъё, а не об украденных у мира поцелуях под сенью сада.

Это было невозможно. Но если чему-то и научили меня мамины книги, на которых я выросла, – так это мечтать.

Мы пошли дальше. Вишневые деревья благоухали и поскрипывали черными ветвями над головами, под подошвами звонко стучали камни. Между нами повисла тишина, такая грустная, тягучая, созерцательная. Я поглядывала на Сина, откровенно любуясь блеском его необыкновенных золотых ресниц, воинской выправкой. Ему невероятно шло темное хаори[3] стражника с гербом столицы – серебряным драконом – на рукавах. Мне, в моем узком платье, приходилось часто переставлять ноги, чтобы поспевать за его шагом.

– Твой отец еще не вернулся? – спросил Син, хотя это я должна была увлечь его беседой. Словоплетение было женским ремеслом.

– Нет. Должен со дня на день, но все еще нет.

– Его Императорское Величие отправил твоего отца к своему брату, верно?

– Да, в провинцию Енота, на север. Ты… бывал там?

– Нет, – Син качнул головой. – Моя мать из провинции Змеи. Я вырос там.

– В самом деле? Я думала, чтобы стать императорским гвардейцем, надо родиться в столице.

На угловатой челюсти кота едва заметными белыми пятнами обозначились желваки. Словоплетение явно было не моим ремеслом, что ж.

– Мой отец чистокровный ханъё из столицы, потому и стал капитаном стражи. А маму не впустили в город, потому что она ёкай.

По плечам у меня пробежали мурашки. Против воли я уставилась на его кошачьи уши на макушке. Ёкай! Обитатель страшных сказок – его мама?!

Мне стало стыдно, что я залезла куда не надо, и в то же время интересно.

– Отец подделал документы, чтобы меня взяли на службу, – сделал еще одно признание ханъё.

Меня тронуло его доверие.

Про обращенных, ёкаев, ходило множество слухов. О процессе изменения своего тела на тело ханъё или обратно известно было очень мало. Про это знали только шаманы. И не такие, как папа, а лесные, дикие, те, что творили кошмарные ритуалы и над чьими домами почти наверняка висели черепа и предупреждение: «Не входить».

Говорят, ёкаи не способны контролировать себя и обречены сходить с ума. Даже после смерти они не находят себе покой и становятся рейки – духами, что способны лишь на месть и причинение страданий.

Говорят, что за перевоплощение ёкаи платят страшную цену.

Говорят даже, что ёкаи теряют не только человеческий вид, но и способность говорить. И, в отличие от ханъё, что с возрастом способны прятать от глаз зевак уши с хвостом, не могут скрыть свою природу.

Я очень хотела спросить про все это у Сина, потому что папа никогда мне об этом не рассказывал. Но это было бы невежливо.

– И где сейчас… твоя мама?

Син пожал плечами и отвернулся, всматриваясь во тьму вишневых деревьев. Его уши поникли.