Жизнь в средневековой деревне

Базовой социально-экономической единицей деревенской общины было семейное домохозяйство. Число его членов менялось на протяжении жизненного цикла одного поколения: молодая пара, пара с детьми, с бабкой и дедом, с братом или сестрой (или теткой, или дядей), одинокая вдова или вдовец. Информация о составе среднего домохозяйства скудна и ненадежна, но ученые сходятся во мнении, что оно было небольшим, не более пяти человек, и чаще всего нуклеарным: муж и жена с детьми или без них. Размер его, как правило, отражал экономический статус: в богатых домохозяйствах насчитывалось больше детей, они включали других родственников и одного-двух слуг294.

Одна из важнейших черт крестьянского хозяйства XIII века – автономия. Более крупные родственные группы (клан, «sippe» – расширенная семья, род), так много значившие в англосаксонской Англии и раннесредневековых Франции и Германии, утратили функции, связанные с защитой и надзором, так как необходимость в них отпала. Эту роль теперь играли блюстители закона и судебные органы общины и государства.

Два основных понятия, определяющие историю семьи, – брак и наследование – тесно связаны между собой. На «открытой равнине» земельные угодья, как правило, не делились и переходили к одному наследнику, обычно старшему сыну. Рассмотрение семидесяти пяти случаев наследования в мидлендской деревне Уэйкфилд дало следующие цифры: в сорока семи случаях отцу наследовал единственный сын, в девяти случаях сына не было и владения отходили к дочери (или дочерям). В остальных девятнадцати случаях сын или дочь наследовали матери, брат или сестры – брату, дядя – племяннику или племяннице, кузен – кузине; в одном случае муж (предположительно, второй) наследовал жене. Если не было сына, а лишь дочери, две или больше, земля делилась между ними295.

Вдовы обладали меньшими, но тем не менее фиксированными правами, которые различались от места к месту. Согласно обычному (феодальному) праву, доля вдовы в землевладении составляла от одной трети до половины, но часто случалось так, что вдова автоматически становилась преемницей мужа не как наследница, а как оставшийся в живых соарендатор. Это позволяло женщине сохранить и содержать семью. Сеньор порой оказывал давление на вдову, побуждая ее повторно выйти замуж, чтобы в семье вновь появился мужчина, способный выполнять трудовые повинности. Но она могла сохранить свободу, нанимая работников. Большинство вдов все же обретали нового мужа или передавали землю взрослому сыну, однако некоторые продолжали вести хозяйство, оставаясь в одиночестве, – например, Сесилия Бенит из Куксхэма (Оксфордшир), чей сын был уже взрослым и даже стал старостой296. По словам Розамонд Фейт, права вдов, «похоже, были самыми постоянными и прочнее всего закрепленными из всех обычаев в области наследования»297. Эти права, как и обычаи, касающиеся наследования, в целом зависели от долгосрочных изменений количества доступной земли. Чем меньше ее было, тем привлекательнее становилось положение вдовы.

Существовало одно из важнейших правил наследования, со временем ставшее общепризнанным: «Прочное землевладение должно передаваться людям той же крови, что… владели им издревле». Иногда пользовались другим выражением: «Сохранение имени земли»298. Никто пока еще не оспаривал право сеньора на вступительную пошлину и даже на «смертную пошлину» (heriot), но теперь, что бы ни говорили правоведы, считалось, что земля принадлежит держателю – виллану или свободному, – который пашет, взрыхляет и засевает ее. Более того, эти представления укоренились настолько, что сеньор не мог повышать арендную плату в случае обычного наследования (самые сообразительные землевладельцы и управляющие обязательно делали это, когда держатель умирал без наследника и находился новый держатель).

Пошлина при вступлении в права наследования была довольно большой, устанавливалась по усмотрению сеньора и соответствовала размеру владения: в Элтоне (1313 г.) она составляла «четыре шиллинга для Генри Рида за один дом, ранее принадлежавший его отцу»; «13 шиллингов 4 пенса для Ральфа, сына Гилберта Шепарда, за один дом и восемь акров земли, ранее принадлежавшей его отцу»; «60 шиллингов для Джона, сына Генри Рива, за одну виргату земли, ранее принадлежавшую его отцу». Иногда связь между наследником и умершим держателем не прослеживалась. Так, Ральф, сын Гилберта Шепарда, унаследовал отцовские владения, а другой его сын, Джон, внес вступительную пошлину в два шиллинга «за один дом, ранее принадлежавший Марджери Картер»299.

Манориальным судам иногда приходилось решать сложные вопросы, связанные с наследованием. В 1279 году в деревне Чалгрейв (Бедфордшир) объявился Ричард, сын Томаса Балларда, и «потребовал землю, которая принадлежала его отцу». Расследование показало, что у Ричарда был старший брат по имени Уолтер, который умер и оставил сыновей. Эти сыновья «стали бы очередными наследниками, если бы Уолтер владел землей при жизни, но он не владел землей, поэтому [присяжные] говорят, что очередной наследник – сам Ричард». Однако в поместье действовало следующее правило: «Ни один обычный арендатор не может вступить на эту землю после смерти своего отца, пока жива его мать, без согласия матери, и… его мать будет владеть землей до конца жизни, если пожелает». Поэтому Ричард согласился ежегодно выделять своей матери Эвис определенное количество съестных припасов – озимой пшеницы (frumentum), бобов и яровой пшеницы (tramesium). Ричард уплатил вступительную пошлину в двенадцать пенсов и пообещал оказывать «обязательные и вошедшие в обыкновение» услуги, а также «содержать в порядке дома этого землевладения»300.

Если сын-наследник был несовершеннолетним сиротой, а другого родственника найти не удавалось, землевладелец мог воспользоваться правом «опеки». Так, в Элтоне (1297 г.) Джон Кетел находился «под опекой господина», спал и ел в поместье и, очевидно, получал там одежду; во всяком случае, ему купили пару обуви, которую пришлось чинить за счет поместья301. Джон Дей, который на участке своего отца «разрушил и унес» дом, «тот, что перешел в руки господина ввиду несовершеннолетия Джона, сына и наследника… Ричарда Дея», без сомнения, также пребывал под опекой302.

В тех случаях, когда наследник не обнаруживался, владение отдавали новому держателю. «Один дом, который Джон Стеблер ранее держал в сервитуте за 12 пенсов в год, находится в руках господина, – гласит одна из элтонских судебных записей за 1342 год. – Поэтому велено подыскать одного держателя. После этого, как говорят, пришел Александр Кук и уплатил вступительную пошлину»303.

В элтонских документах отмечено несколько случаев, когда сеньор сдавал в аренду землю умершего арендатора – иногда нескольким жителям деревни, разделив ее на небольшие участками: «три перча», «акр», «четыре акра земли и акр луга». Обычно арендная плата при этом существенно повышалась, а договор заключался «пожизненно»304.

Мы не находим в элтонских записях упоминаний о «смертной пошлине» (heriot), кроме указания на то, что вдова, наследующая землевладение, не платит ее (из чего следует, что сын-наследник был обязан вносить этот платеж)305. Большинство владельцев поместий, однако, взимали ее с вдов. В сборнике кутюмов Бранкастера, норфолкского поместья, принадлежавшего аббатству Рэмси, говорится: «Если [виллан]-виргатарий умирает, господин получает его лучшую домашнюю скотину, если у него есть скотина. Если скотины нет, она дает 32 пенса и держит землю своего мужа, выполняя повинности, которые к ней прилагаются»306. Обычно при наследовании одной виргаты давали корову или лошадь, а полувиргаты – овцу. В некоторых поместьях аббатства Рэмси лучшую скотину получал священник, а не сеньор; это называлось «поминальным взносом» (mortuary)307. Иногда «смертную пошлину» выплачивали деньгами: в Эбботс-Риптоне, Хеммингфорде и Уистоу вдова виргатария вносила пять шиллингов – половину стоимости лошади, быка или коровы308.

В 1279 году в Чалгрейве присяжные разбирали дело о том, кому должно отойти имущество человека, не имевшего скотины, – на него притязали местный сеньор и Церковь. Было решено, что сеньор «должен получить лучшую ткань или зерно, смотря что ему больше понравится, прежде чем святая Церковь сможет получить что-либо от умершего». Они привели в пример «некую Аселину, которая была женой Роджера-старосты», владела восемью акрами земли при жизни деда тогдашнего сеньора «и не имела никакой скотины». Феодал взял в качестве «смертной пошлины» «лучшую ткань, которая у нее была, а именно шерстяную тунику, прежде чем святая Церковь забрала что-либо. Впоследствии Найджел Найт, арендовавший то же владение, умер, будучи держателем, и не оставил скотины, поэтому господин по обычаю взял один серый табард [тунику] в счет дани, выплачиваемой в случае смерти, и он может по праву взять то же самое со всех своих обычных держателей в поместье Чалгрейв»309. В одном исследовании разбираются восемьдесят шесть случаев уплаты «смертной пошлины» в Лэнгли (Сент-Олбанс, Хартфордшир) в 1348 году: у двадцати двух человек ее взяли лошадьми, у семнадцати – коровами, у восьми – быками, у пяти – овцами, остальные же тридцать два вручили сеньору малоценные предметы, вроде мотыги или кувшина, либо не дали «ничего, потому что они бедны»310.

Среди крестьян, как и среди знати, право первородства решало часть проблем, но создавало новые. Благодаря ему владения сохранялись в неприкосновенности, но по мере того, как земли становилось все меньше, старшие сыновья – дворянские и крестьянские, – прежде чем жениться, должны были ждать, когда их отцы умрут или удалятся от дел. Младшие сыновья дворян по традиции покидали отчий дом, чтобы искать счастья на войне или сделать церковную карьеру. Младшие сыновья крестьян могли поступить на службу как простые солдаты или (после уплаты пошлины сеньору) пройти обучение и пополнить ряды низших церковнослужителей. Зажиточные крестьяне зачастую давали младшему отпрыску небольшой надел, нередко купленный у другого крестьянина, – таких предложений на рынке становилось все больше. Как выяснил Эдвард Бриттон, в Бротоне у 44 % семей, принадлежавших к местной элите, двое или более сыновей одновременно проживали в деревне. Младшим сыновьям бедных крестьян приходилось хуже. Как правило, вариантов было два: оставаться дома, отказавшись от вступления в брак и занимаясь поденной работой, или сделаться бродягой и, возможно, преступником311.

Некоторые крестьяне составляли завещания – в XIV веке их число заметно увеличилось, и такие случаи часто отмечались в записях манориального суда. В Кингс-Риптоне (1309 г.) Николас Ньюман завещал один перч земли своей дочери Агнес, а Роджер Дайк – один акр своей сестре Маргарет. В 1322 году Николас, сын Хью, оставил сестре дом и двор, «расположенные рядом с поместьем господина аббата»: все это должно было принадлежать ей до самой кончины, а затем отойти к Джоан, дочери Томаса Купера, причем пол-акра земли на дороге, ведущей в Рэмси, передавались Иво, сыну Генри. Порой человек отписывал землю дочери, сестре или младшему сыну на смертном одре, не соблюдая обычаи, касавшиеся наследования. До «черной смерти» таким образом обычно передавалась не земля, принадлежавшая семье из поколения в поколение, а собственность, которую крестьянин приобрел при жизни. В XV веке крестьяне составляли завещания уже повсеместно312.

Наличие земли, обращающейся на рынке, также облегчало приобретение приданого для дочерей состоятельных селян: последние нередко желали породниться с деревенской семьей такого же достатка, а иногда и с мелкими дворянами, не жертвуя семейными владениями. Приданое дочери середняка могло включать один-два акра земли, но чаще состояло из денег или движимого имущества либо того и другого. Бедняки зачастую выдавали дочерей вообще без приданого. Но если будущий брак влек за собой восхождение по социальной лестнице, приданое бывало значительным313.

Крестьянки не только приносили землю в качестве приданого, но и владели ею, наследовали ее, покупали, продавали и арендовали. Элтонские записи содержат немало упоминаний о сделках с землей, совершенных женщинами: «И [присяжные] говорят, что жена Джеффри Ин Ангуло отдала один акр земли Ричарду из Торп-Уотервилла, священнику»314. «И [присяжные] говорят, что Мюриэл Атте Гейт уступила [продала] один акр своей земли Николасу Миллеру»315.

Сеньор получал свою долю с каждой сделки, касавшейся вилланского имущества. Осязаемым признаком его заинтересованности в браке между двумя крестьянами был меркет – пошлина, которую обычно платила невеста или ее отец. Происхождение меркета, как и его этимология, теряются в раннем Средневековье, но к концу XIII века он настолько распространился, что стал официальным критерием статуса виллана. В 1279 году Реджинальд, сын Бенедикта, представший перед Элтонским манориальным судом, пытался избежать разбирательства дела присяжными, утверждая, что он свободный человек, – безуспешно, поскольку выяснилось, что его сестры платили меркет. Элиас Фримен также был признан несвободным (несмотря на свое имя [Freeman – «свободный»]), поскольку его предок Джон Фримен внес меркет за своих дочерей316.

Ранее меркет считался одним из подушных налогов, но Элеонора Серл убедительно доказала, что приданое было разновидностью наследства, и, соответственно, меркет надо рассматривать скорее как налог на наследство: «Девушка получала землю, движимое имущество или звонкую монету… в качестве своей доли наследства». Серл отмечает, что меркет платили лишь тогда, когда за невестой давали большое приданое. «Глупая или бедная девушка могла выходить замуж, как ей заблагорассудится». Невеста несла обязательства только в том случае, если получала часть семейного имущества.

Величина меркета, разумеется, зависела от размера приданого. В Сент-Олбансе составители запроса на заседание манориального суда поручали также выяснить, «не вышла ли дочь крепостного замуж без разрешения и какое имущество дал ей отец». Если в приданое давали землю, это нередко сопровождалось уплатой меркета. По мнению Серл, пошлина, которую платил виллан за право дать своему сыну духовное образование, была аналогом меркета317.

Как бы ни соотносились меркет и приданое, из элтонских записей ясно, что меркет был тесно связан с владением землей. Когда Марджери, дочь Джона Атте Гейта, заплатила два шиллинга за «выдачу себя замуж», эту сделку занесли в счетную книгу за 1286–1287 годы как пошлину за вступление в наследство (герсум)318, а в книге за 1307 год герсум и меркеты упоминаются вперемешку, как взаимозаменяемые термины319. В реестре аббатства Рэмси, известном как «Liber Gersumarum», фигурируют не только герсумы, но и 426 меркетов320.

Традиционно считается, что меркет платил отец невесты, однако во многих случаях это делала сама девушка, иногда – будущий жених, временами – мать или родственник новобрачной. В сохранившихся элтонских книгах за 1279–1342 годы мы находим среди плательщиков восемь отцов, восемь дочерей и одну мать. Недавно вышло исследование, посвященное «Liber Gersumarum»: из него можно сделать вывод, что дочери платили не реже отцов – в 33 % случаев. В 26 % случаев меркет вносил жених, а в остальных 8 % – другой родственник321. Похоже, все зависело от обстоятельств. Если платила девушка, то, вероятно, она выходила замуж поздно и сама содержала себя – была служанкой либо дояркой или даже выполняла мужские работы, такие как ремонт дорог, внесение удобрений, прополка, косьба, стрижка овец, переноска грузов и пахота322.

В то же время, когда вдова повторно вступала в брак, меркет обычно платил будущий муж, к которому отходили земли первого супруга. Однако, если несвободная женщина выходила замуж за свободного мужчину, считалось, что выгоду от брака получает она, и поэтому меркет вносился невестой или ее отцом, но не женихом323.

Итак, решение о том, кто будет платить меркет, принималось в ходе переговоров о браке и обычно зависело от того, кто больше выиграет от будущего союза. Сумму обсуждали с управляющим сеньора, и виллану приходилось торговаться: он должен был «заключить наилучшую из возможных сделок», как говорится в сборнике кутюмов аббатства Рэмси324. На величину меркета влияли различные обстоятельства: учитывалось, в частности, выходит ли женщина замуж за виллана из своей деревни, или за свободного, или за мужчину из другой деревни, или «за того, за кого пожелает». В трех последних случаях пошлина была выше, чем в первом, поскольку существовал риск того, что сеньор лишится повинностей, выполняемых женщиной, и ее движимого имущества, а также не сможет рассчитывать на ее будущих детей325.

Еще одним важным фактором была платежеспособность семьи. Самый высокий меркет платили женщины, наследовавшие состояние, или вдовы – как правило, от пяти шиллингов до четырех фунтов. Если речь шла не о земле, а только о движимом имуществе, меркет был гораздо меньше и порой составлял всего шесть пенсов. Мюриэл, дочь Ричарда Смита, элтонского коттера, внесла три шиллинга, тогда как Александр Атте Кросс и Хью Ин Ангуло, виргатарии из зажиточных семей, дали за своих дочерей пять шиллингов, а Эмма, жена Ричарда Рива, уплатила за свою дочь шесть шиллингов восемь пенсов326. Многие дочери элтонских вилланов, слишком бедных, чтобы на них налагали пошлины, видимо, выходили замуж без уплаты меркета.

Сама по себе брачная церемония в сельской местности, а точнее, отсутствие таковой была для Церкви давней проблемой. Многие деревенские пары не видели надобности в чем-то большем, нежели поцелуй и обещание, и о природе этого обещания велись многочисленные споры. Крупные правоведы XII века Иоанн Грациан и Петр Ломбардский пытались найти ответ на вопрос о том, что представляет собой законный брак, а папа Александр III (1159–1181 гг.) установил правила: брак становится действительным при произнесении либо «слов настоящего» («Я беру тебя, Джон…»), либо «слов будущего», менее определенного обещания, если за ним следует консумация. Согласие обеих сторон было обязательным. Четвертый Латеранский собор (1215 г.) постановил, что брак должен совершаться публично, а невеста должна получить приданое, но при этом ничего не говорилось о свидетелях и даже об обязательном участии представителей Церкви327.

Большинство союзов были результатом договоренности между семьями, и имущественные соображения иногда имели следствием неравный брак, например такой, о котором говорит Уильям Ленгленд: «Плохая выходит пара, как мне кажется, клянусь Христом, // Когда молодую женщину отдают немощному старику, // Или женятся, только ради ее богатства, на вдове, // Которая никогда не станет носить ребенка, разве что на руках»328.

В «Наставлении о грехах» Роберта Мэннинга немало говорится о вреде таких браков. Если люди сходятся друг с другом лишь ради имущества, а не по любви, это «неправильная свадьба». Тот, кто берет жену «из любви к ее скоту», пожалеет об этом:

Коль в доме пусто и уныло,Тогда и в браке все постыло.Была скотина, да сплыла —Прощай, любовь, и все дела 329.

Еще хуже было «взять женщину против ее воли»330: это строго воспрещалось Церковью и редко случалось в деревне, где, в отличие от замка, большинству браков предшествовали ухаживания и даже интимные отношения.

Крестьяне, вступавшие в брак, обычно произносили клятву у дверей церкви, главного из деревенских публичных мест. Священник спрашивал, не имеется ли препятствий, подразумевая степень родства, запрещенную Церковью для супругов. Жених перечислял имущество, которое получит от него жена, давая ей в знак этого кольцо и небольшую сумму денег для раздачи бедным. Кольцо, по словам проповедника XIV века, должно быть «помещено и надето мужем на четвертый палец женщины, дабы показать, что между ними есть истинная любовь и сердечная привязанность, ведь, как говорят врачи, от сердца женщины тянется жила к четвертому пальцу, и поэтому кольцо надевается на тот же палец, чтобы она хранила единство и любовь с ним, а он с ней»331.

Затем новобрачные обменивались клятвами, после чего могли пройти в церковь, где проводилась церемония венчания. На одной из таких церемоний (XIV в.) священник обратился к будущим супругам: «Досточтимые друзья, мы собрались здесь в это время во имя Отца, Сына и Святого Духа… чтобы соединить, связать и скрепить этих двоих посредством святого таинства брака, совершаемого благодаря сану и достоинству священства. Сказанное таинство брака имеет такую силу и добродетель, что эти двое, которые сейчас обладают двумя телами и двумя душами, на всем протяжении их совместной жизни будут иметь… единую плоть и две души»332.

За церемонией обычно следовал пир под названием «эль невесты» (bride ale), устраивавшийся в частном доме или таверне. В Уорбойсе и некоторых других деревнях жених был обязан угостить слуг поместья обедом с «хлебом, пивом, мясом или рыбой» в «день, когда он берет жену»333.

Но многие деревенские пары по-прежнему произносили свои клятвы в других местах – в лесу, в таверне, в постели, и такие «тайные браки» неизменно раздражали церковные суды. Как правило, девушка подавала в суд на мужчину, отрекшегося от своего обещания, но бывало и наоборот. Только после протестантской Реформации и Тридентского собора Католической церкви (XVI в.) тайные браки были фактически упразднены – теперь в обязательном порядке требовались свидетели334.

«Тайный брак», разумеется, оборачивался соблазнением. Роберт Мэннинг осуждал мужчин, которые

Словами женщин обольщают,Пустыми клятвами смущают,Лишь чтобы с ними переспать…И ежели услышишь «да»,То вас обоих ждет беда 335.

Судебные записи содержат многочисленные упоминания о том, как женщины покидали свои деревни вместе с мужчинами; о браке при этом ничего не говорится. Еще чаще встречаются случаи выплаты лейрвайта (leirwite, legerwite, lecher-wite) – штрафа за внебрачный секс (в буквальном смысле слова – за лежание). В некоторых поместьях при рождении внебрачного ребенка взимался особый штраф под названием «childwite», но в Элтоне внебрачный секс и беременность рассматривались как единое целое. В сохранившихся элтонских записях за период с 1279 по 1342 год перечислены двадцать две выплаты лейрвайта в размере шести пенсов либо двенадцати пенсов, только однажды штраф составил три пенса. Во всех случаях, кроме одного, называется только имя женщины, которая и платила штраф. Единственным исключением стал эпизод, имевший место в 1286 году, когда Мэгги Картер и Ричард Миллер были оштрафованы на шесть пенсов каждый336.

Многие девушки, представшие перед судом, происходили из состоятельных семей. Несмотря на штрафы, добрачный секс, похоже, не вызывал сколь-нибудь серьезного общественного осуждения. Согласно одной из теорий, в крестьянской среде беременность часто предшествовала браку, будучи доказательством того, что женщина не бесплодна. В Элтоне (1307 г.) Ателина Блейкмен заплатила лейрвайт в двенадцать пенсов; в счетах того же года указано, что ее отец заплатил меркет в два шиллинга «за выдачу замуж своей дочери Ателины»337. Как видно, за добрачным сексом последовал брак. Деревенская община, похоже, терпимо относилась к сексуальной жизни молодых людей; в 1316 году присяжные Элтона были оштрафованы «за то, что они скрыли все эти [пять] лейрвайты»338.

Более серьезным проступком было прелюбодеяние, представлявшее угрозу для семьи. Такие дела рассматривались церковными судами, но сеньор тоже взыскивал штраф в свою пользу, обычно с любопытным юридическим обоснованием: стороны «расхитили движимое имущество господина». Джордж Колтон в свое время решил, что эта повторяющаяся фраза – свидетельство того, что сеньор контролировал крестьянские браки339. Но в действительности землевладельцы почти не вмешивались в эти вопросы. К тому же эта формулировка применялась и в отношении мужчин, осужденных за прелюбодеяние. Правдоподобное объяснение заключается в том, что потеря ресурсов, которые могли бы использоваться деревней, служила сеньору предлогом для взимания штрафа в делах, которые в принципе относились к юрисдикции Церкви. Церковный суд определял виновных путем процедур, к которым жители деревни, хорошо знавшие друг друга, вряд ли стали бы прибегать в манориальном суде340. Взяв элтонские записи за 1279–1342 годы, мы найдем в них шесть актов прелюбодеяния, причем в трех случаях упоминаются только женщины, в двух – только мужчины, в одном – и женщина и мужчина. Эдвард Бриттон, изучая судебные документы Бротона с 1294 по 1323 год, обнаружил двадцать четыре случая прелюбодеяния: в десяти из них упоминаются оба виновника, в восьми – только мужчина, в шести – только женщина341.

Развод (английское divorce происходит от латинского divortium – «аннулирование») был постоянной головной болью для церковников, когда они имели дело с представителями знати, – многие искали способы расторгнуть бесплодный или неудачный брак. Однако среди крестьян развод был редкостью, и если происходил, то чаще всего по причине двоеженства. И все же порой супруги расходились, либо неофициально, либо на условиях, определенных церковным судом, хотя такое разбирательство обходилось дорого и не было популярно в деревнях.

В деревне, так же как в замке и городе, детей рожали дома, роды принимала повивальная бабка. Мужчины к роженице не допускались. Судя по литературным источникам, женщина при родах садилась или приседала на корточки342. Роды несли опасность как для матери, так и для ребенка. Новорожденного младенца сразу же готовили к крещению, чтобы он не умер с печатью первородного греха. Если священника не удавалось найти вовремя, обряд должен был совершить кто-нибудь другой, и на этот случай следовало держать наготове воду. Совершающий крещение мог не знать крещальной формулы на латыни и тогда произносил ее на английском или французском языке: «Крещу тебя во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь»343.

Необходимо было следить за правильным порядком слов. Если креститель говорил: «Крещу тебя во имя Отца и Сына и Святого Призрака», таинство становилось недействительным. У Роберта Мэннинга мы находим рассказ о повивальной бабке, исказившей слова:

Сперва к груди его прижала,Когда ж был явлен смерти знак,Вскричав, она сказала так:«Вот, именем Вдовца и СитаКрещение твое добыто».

Когда священник услышал, что было сказано, он воскликнул: «Да пошлют тебе Бог и святой Иоанн скорбь и стыд… по твоей вине погублена душа!» – и запретил ей в дальнейшем принимать роды. Мэннинг заключает:

Как видим, бабке повивальнойЗнать следует обряд крещальный 344.

Джон Мерк в «Наставлении для приходских священников» (начало XV в.) указывал, что если младенец, по всей видимости, умрет – «хотя ребенок и родился, но лишь наполовину / Голова и шея, не более того», повитуха должна «окрестить его и бросить в воду». Если мать умирала до того, как ребенок мог родиться, повитуха должна была вытащить ребенка, используя нож, чтобы спасти ему жизнь или, по крайней мере, дать возможность окрестить его345.

Если все шло хорошо, ребенка мыли, пеленали (хотя и не всегда), звали крестных родителей, после чего крестная мать или повитуха несла ребенка в церковь, где всегда стояла купель со святой водой. Мать при этом не присутствовала, ей разрешалось войти в церковь лишь через несколько недель, пройдя ритуал послеродового очищения (churching).

Предварительные крестильные обряды совершались, как и при бракосочетании, у дверей церкви: священник благословлял ребенка, клал ему в рот соль, символизирующую мудрость и изгоняющую бесов, читал отрывок из Библии, узнавал имя ребенка и выяснял, подходят ли крестные для своей миссии. Затем все шли к купели. Ребенка погружали в воду, крестная мать вытирала его и облачала в крестильную одежду, а священник помазывал миром. Церемония завершалась у алтаря, где крестные родители произносили за ребенка Символ веры. Затем участники крещения отправлялись в дом родителей, где устраивался праздничный обед и вручались подарки346.

Ребенка обычно называли в честь крестного или крестной. В XIII–XIV веках христианские имена, пока еще немногочисленные, чаще были нормандскими, чем англосаксонскими. Перечислим те, которые чаще всего встречались в Элтоне: Джон, Роберт, Генри, Ричард, Уильям, Джеффри, Томас, Реджинальд, Гилберт, Маргарет, Матильда, Алиса, Агнес и Эмма. Реже попадались Николас, Филип, Роджер, Ральф, Стивен, Александр, Майкл, Адам и Эндрю, Сара, Летиция, Эдит и Беатрис. Джозефов и Мэри еще не было.

В отличие от хозяйки замка или многих городских женщин, крестьянская мать, как правило, сама кормила своих детей. Только если у матери не было молока или она умирала, нанимали кормилицу. Судя по документам коронеров, в течение первого года жизни младенцы нередко оставались одни в доме, пока родители работали в поле, ухаживали за животными или занимались другими делами. Детей постарше чаще оставляли с няней, как правило соседкой или молодой девушкой. Недостаточное внимание к ребенку со стороны занятых родителей порой приводило к трагедиям, но при этом нам известно мало случаев детоубийства, обычного явления в Древнем мире347.

Некоторые современные авторы обвиняют средневековых родителей в том, что они не питали каких-либо чувств по отношению к своим детям. Но даже с учетом того, что письменных свидетельств – переписки и мемуаров, – которые отражают подобные чувства, было мало по сравнению с более поздними временами, это обвинение кажется необоснованным. В отчетах коронеров между строк обнаруживаются страдания родителей из-за потери ребенка: один отец искал сына, утонувшего в канаве, «нашел его, вытащил из воды, не смог спасти, и тот умер»348; другой, чьего сына поразила молния в поле, «подбежал к нему, нашел его лежащим там, взял на руки и отнес в дом… думая спасти его»349; мать вытащила сына из канавы, «ибо верила, что сможет спасти его»350; увидев, что сын упал в мельничный пруд, отец «пытался спасти его, вошел в воду, но не смог ничего сделать»351. Бывало, что крестьянин отдавал жизнь за ребенка: например, один отец погиб, защищая свою маленькую дочь от насильника352.

Проповедник XIV века изображает мать и дитя353: «Зимой, когда руки ребенка холодны, мать берет стебли соломы или камыша и просит его потереть их не для того, чтобы согреть стебли, а для того, чтобы согреть руки ребенка [поскольку они будут тереться друг о друга]». Когда ребенок заболевает, «мать берет свечу и дает обет, творя молитву».

В отчетах коронеров изредка попадаются описания детей, занятых работой или игрой: младенец лежит в колыбели у огня; девочка ходит за матерью, помогая помешивать варево в горшке, брать воду из колодца, собирать плоды; мальчик идет с отцом в поле, на мельницу, на рыбалку или играет с луком и стрелами. В одной проповеди показывается, как ребенок задействует свое воображение, играя «с цветами… с палочками и кусочками дерева, чтобы соорудить комнату, кладовую и зал, изготовляя белого коня из палочки, парусник – из огрызков хлеба, большое копье – из стебля амброзии, боевой меч – из осоки, прекрасную даму – из ткани, и затем он поглощен мыслью о том, как нарядно украсить ее цветами»354.

Другой проповедник заявлял, что в ребенке нет злобы, «ни злопамятства, ни гнева на тех, кто бьет его так сильно, чтобы как следует наказать. Но, побив его, покажи чудесный цветок или красное яблоко; он забудет все, что с ним сделали, и придет к тебе, распахнув объятия, чтобы ласкаться и целовать тебя»355.

Малыши играли, те, кто постарше, помогали по хозяйству. Становясь подростками, дети знакомились со взрослым миром труда: девочки работали в доме и во дворе, мальчики – в поле. Вопреки распространенному мнению в эту эпоху деревенских детей не отправляли к другим людям в услужение или для обучения ремеслу. Большинство их оставалось дома356.

В Средние века появились – впервые в мире – больницы и медицинские школы, но эти важные новшества почти не отразились на жизни в деревне. Врачи занимались своим ремеслом в городе и при дворе. Деревенским жителям приходилось лечить себя самим. Даже цирюльники, в чьи обязанности входило бритье, кровопускание (основной вид терапевтической помощи) и удаление зубов (единственная зубоврачебная практика), были лишь в немногих деревнях. В сборниках кутюмов большинства поместий предусматривался отпуск по болезни, продолжительность которого нередко достигала года и одного дня. «Если [виллан] болен так, что не может выйти из дома, – говорится в сборнике кутюмов Холиуэлла, – то он освобождается от всех работ и heusire [одного из платежей в пользу сеньора] до осени, кроме пахоты [предположительно, крестьянин для этого кого-то нанимал]. Осенью он освобождается от половины своей работы, если болен, и получает отдых на все время болезни, продолжительностью до года и одного дня. А если его болезнь продлится более года и одного дня или если он заболеет снова, с этого времени он будет выполнять все работы, относящиеся к его земле»357.

Жизнь была короткой. Даже если крестьянин не скончался в младенческом или детском возрасте и достиг двадцати лет, он не мог надеяться прожить намного больше сорока пяти – порог, за которым начиналась старость (senectus)358. Манориальные записи ничего не говорят о болезнях, хотя к общеизвестным причинам смерти – туберкулезу, пневмонии, тифу, насилию и несчастным случаям, – вероятно, можно прибавить недуги, связанные с нарушением кровообращения, то есть инсульт и инфаркт. В документах коронеров несколько раз упоминается смерть, наступившая вследствие «падучей болезни» – эпилепсии. Немощные – слабоумные, калеки, паралитики, душевнобольные и золотушные (кожные заболевания были особенно распространены, так как мылись редко) – совершали паломничество в Кентербери и к другим святыням.

Однако те, кому в Средневековье приходилось хуже всего, не могли посещать святилища. Проказа, распространявшаяся неведомым образом, внушала ужас, который не прекратился с окончанием Средних веков. Страдавшие ею изолировались от общества, живя поодиночке или сообща, им разрешалось появляться на людях только в особом балахоне и с колокольчиками, предупреждавшими об их приближении. Изоляция прокаженных свидетельствовала о заметном прогрессе медицинской науки, выявившей инфекционную природу заболевания, но в то же время отдавала печальной иронией, поскольку проказа (болезнь Хансена) заразна лишь в незначительной степени. В элтонских судебных записях содержится единственное, да и то косвенное упоминание об этой болезни: в 1342 году «Хью Прокаженный» подвергся штрафу за то, что украл солому сеньора359.

Как и в любом другом обществе, старики и немощные люди, не способные обрабатывать свою землю, зависели от тех, кто был моложе. Самой распространенной формой такой помощи в XIII веке было соглашение между держателем и наследником: по сути, пожилой передавал землю молодому в обмен на его труд. Землевладение передавалось наследнику, который обещал содержать обоих родителей, или одного, оставшегося без супруга, или другого престарелого родственника: они поселялись в отдельном жилище либо в доме наследника, ничего не платя за это. Как правило, сын принимал на себя обязательства, связанные с наделом (повинности, арендная плата, прочие платежи), и давал слово содержать родственника или родственников, указывая, что выделит им отдельный дом или «комнату в конце дома», будет предоставлять пищу, топливо, одежду и снова и снова – «место у очага». Большинство таких соглашений, видимо, были неформальными и не отразились в записях, но порой заключались письменные договоры, упоминаемые в документах манориального суда360.

И в проповедях, и в нравственных наставлениях содержались предостережения родителям, которых призывали не уступать землю сыновьям без таких гарантий. По словам Роберта Мэннинга, люди передавали своим детям землю, чтобы обеспечить себя в старости: лучше, если надел останется у них, «чем просить помощи у чужих». Это проиллюстрировано уже старой к тому времени притчей о «разорванной попоне»: мужчина отдал сыну «всю свою землю, и дом, и весь свой скот в деревне и в поле, чтобы он как следует содержал его в старости». Молодой человек женился и вначале велел жене «хорошо служить отцу, так, как он потребует». Но вскоре его настроение изменилось, он стал «нежнее к жене и ребенку, чем к отцу» и начал считать, что отец зажился на этом свете. Время шло, сын служил ему все хуже и хуже, и отец начал проклинать тот день, когда «отдал так много своему сыну». Однажды старик сильно продрог и попросил сына дать ему одеяло. Тот позвал маленького мальчика, своего сына, велел ему взять мешок, сложить его вдвое и накрыть деда. Ребенок взял мешок и разорвал его на две части. «Почему ты разорвал мешок?» – спросил отец. Мальчик ответил:

Я для тебя содеял это,Хороший ты пример мне дал,Как быть с отцом в твои года.Берет отец твой половину,Вторая же отходит сыну361.

Обычно крестьяне проявляли большую осмотрительность. В Апвуде (1311 г.) Николас, сын Адама, передал свою виргату сыну Джону, оговорив, что он должен получать «разумное содержание на этой земле, до конца своей жизни» и что Джон обязан выдавать ему «каждый год, до конца его жизни» определенное количество зерна362. В Крэнфилде (1294 г.) Элиас де Бретендон заключил со своим сыном Джоном более пространное соглашение: к Джону переходили дом, двор и полвиргаты в обмен на несение повинностей и выплату ренты сеньору. «И… сказанный Джон будет обеспечивать Элиаса и его жену Кристину едой и питьем в достаточной мере, пока они живы, и они поселятся с Джоном [в его доме]». Ничто не было оставлено на волю случая:

«И если выйдет так, хотя в этом и нет уверенности, что в будущем между сторонами возникнут ссоры и разногласия и они не смогут жить вместе, сказанный Джон предоставит Элиасу и Кристине или тому из них, кто переживет другого, дом и двор, где они смогут жить достойно. И он будет давать ежегодно сказанным Элиасу и Кристине или тому из них, кто останется в живых, шесть четвертей твердого зерна в Михайлов день, а именно: три четверти пшеницы, полторы четверти ячменя, полторы четверти гороха и бобов и одну четверть овса». (Очевидно, у составителей были трудности со сложением – в сумме получается не шесть, а семь четвертей.)363

Если уходивший на покой держатель был бездетным, он договаривался о содержании не с родственниками, а с посторонними людьми, что стало частым явлением после Черной смерти. В 1332 году Джон Ин Зе Хейл из Барнета, Хартфордшир, договорился с другим крестьянином, Джоном Атте Барре, о передаче своего дома и земли в обмен на ежегодную выдачу «одного нового одеяния с капюшоном стоимостью 3 шиллинга 4 пенса, двух пар льняных простыней, трех пар новых башмаков, одной пары новых чулок стоимостью 12 пенсов, а также съестного и напитков, как полагается». Договор был не совсем обычным: удалявшийся на покой держатель соглашался работать на того, кто заступал его место, «в полную силу», а новый не только внес вступительную пошлину, как было принято, но и «удовлетворил господина, отдав в счет смертной пошлины сказанного Джона Ин Зе Хейл одну кобылу», хотя тот еще не умер364.

Нарушение договоров о пожизненном содержании рассматривалось манориальными судами, что говорит об одном из наиболее любопытных свойств таких соглашений: заинтересованности сельской общины в их исполнении. «Неисполнение долга перед стариками затрагивало интересы всех», – отмечает Элейн Кларк365. Сын, обязавшийся содержать престарелых родителей, обычно давал клятву в манориальном суде или называл управляющему поместьем имена поручителей. За участие в судебном разбирательстве получатель содержания платил пошлину366.

Уильям Кок из Эллингтона в 1278 году признал, что не выдал своему отцу вовремя пшеницу, ячмень, бобы и горох, и обещал уплатить штраф367. Присяжные из Уорбойса сообщали (1334 г.): «И поскольку Стивен Кузнец не содержал свою мать, как сказано в их соглашении, он [оштрафован] на шесть пенсов. И после этого сказанные присяжные постановили, чтобы упомянутая земля была возвращена его матери и та владела ею до конца жизни. И сказанный Стивен не может получить никакой части этой земли, пока жива его мать»368.

Содержание иногда назначалось по договоренности между сторонами, иногда указывалось в завещании – в основном так делали мужья, обеспечивая будущих вдов, – а иногда выделялось по решению манориального суда. Если держатель становился нетрудоспособным и не мог выполнять своих обязательств, связанных с выдачей содержания, в интересах сеньора – и получателя – было передать обязательство другому369.

Существовала разновидность содержания, появившаяся на заре Средневековья в монастырях, чтобы обеспечивать ушедших на покой монахов. Речь идет о так называемом корродии, который включал ежедневную выдачу хлеба и эля (обычно два каравая и два галлона, около 10 литров, соответственно) и сверх того – одно или два «готовых блюда» с монастырской кухни. В позднее Средневековье корродий уже предлагался только мирянам, став для них способом страхования жизни. Покупатель корродия мог потребовать для себя определенное количество дров в год, комнату в монастыре, иногда со слугой, одежду, свечи и корм для лошадей. Для зажиточных крестьян был доступен корродий, включавший дом и сад, пастбище и денежные выплаты; бедняк мог рассчитывать только на порцию черного хлеба, эля и похлебки370.

Заключались и другие соглашения. Так, в Сток-Прайор вдова и ее несовершеннолетний сын сдали свой надел в аренду односельчанину на двенадцать лет в обмен на ежегодную выдачу зерна разных видов; предполагалось, что через двенадцать лет сын станет взрослым и будет обрабатывать землю сам371.

Договор о выдаче содержания предусматривал, что его получатель сохраняет за собой право пересмотреть сделку; почти всегда имелся в виду земельный надел. В отсутствие такого пункта престарелый селянин мог закончить жизнь наподобие Сабинии, о которой повествует коронерский отчет: в январе 1267 года она пошла в Колмворт, Бедфордшир, просить хлеба, «упала в ручей и утонула»372, или Арнульфа Арджента из Рейвенсдена – «бедный, слабый и немощный», он скитался «от двери к двери в поисках хлеба», а затем упал посреди поля и «скончался от бессилия»373.

Когда смерть была неизбежна, посылали за священником. Тот появлялся, облаченный в стихарь и столу, со Святыми Дарами в руках; перед ним шел служитель с фонарем, звонивший в ручной колокольчик. Если дело было срочным и служителя найти не удавалось, священник мог повесить фонарь и колокольчик на руку или на шею лошади. Как утверждает Роберт Мэннинг, больные мужчины часто не хотели принимать причастие из-за поверия, что в случае выздоровления им придется воздерживаться от плотских отношений:

Причастие давать не сметь им,Ну разве что на ложе смертном:Коль будет жизнь возвращена,Запретна станет им жена.

Сам Мэннинг ополчался на такое суеверие и советовал положиться на Бога:

Причастия всегда просите —И милость Господа узрите374.

Джон Мерк говорил, что, если смерть неминуема, пусть священник не понуждает больного исповедоваться во всех грехах, а советует ему смиренно просить милости у Бога. Если умирающий не мог говорить, но знаками показывал, что желает принять таинства, священник должен был причастить его. Если же умирающий мог говорить, следовало задать ему «семь вопросов»: верит ли он в Символ веры и Священное Писание; признает ли, что оскорбил Бога; сожалеет ли о своих грехах; желает ли исправиться и сделает ли это, если Бог даст ему больше времени; прощает ли своих врагов; искупит ли свои грехи, если останется жив; и наконец, «верите ли вы всецело, что Христос умер за вас и что вы можете спастись только благодаря Страстям Христовым, и призываете ли Бога всем сердцем, насколько возможно?». Больной должен ответить «да» и по совету священника сказать «с твердым и ясным сознанием, если он может… „В руки Твои предаю душу мою“». Если же не может, священник должен произнести это за него, помазать его и причастить375.

Поминки обычно сопровождались пьянством и весельем, что осуждалось Церковью. Роберт Гроссетест предупреждал, что жилище умершего – это дом «скорби и памяти», который не должен превращаться в дом «смеха и игр». Один проповедник XIV века жаловался, что люди, «подобно безумцам, веселятся… по случаю нашей смерти и принимают поминки по нам за свадебное пиршество»376. В 1301 году в деревне Грейт-Рейвли, принадлежавшей аббатству Рэмси, десять жителей Уистоу, пришедших «бдеть ночью над телом Симона из Сатбера», были оштрафованы, так как по пути домой «бросали камни в соседские двери и плохо себя вели»377.

Деревенские похороны обычно выглядели очень скромно. Тело, зашитое в саван и положенное в гроб, покрытый черным покрывалом, вносили в церковь. Служилась месса, иногда произносилась заупокойная проповедь. Одна из них, вошедшая в «Festiall», сборник проповедей Джона Мерка, заканчивается так: «Добрые люди, как видит каждый, вот образ всех нас: в церковь принесли тело. Боже, помилуй его и даруй ему блаженство, которое будет длиться вечно… А потому пусть все мужчины и женщины, наделенные мудростью, будут готовы к этому, ибо мы умрем и не знаем, скоро ли это случится»378.

Селян хоронили в простом деревянном гробу или вообще без гроба на церковном дворе, который назывался «кладбищем» (cemetery, от лат. coemeterium – общежитие), – в месте последнего упокоения умерших христиан. Здесь мужчины и женщины могли спокойно спать, избавившись от трудов и испытаний, до дня воскресения.

Глава VII. Деревня за работой

Для средневекового селянина жизнь определялась работой. К восходу солнца тягловые животные были запряжены в плуги: сегодня мы решили бы, что люди покидают деревню, собираясь работать за ее пределами. В Средневековье все виделось иначе. Поле для крестьян было такой же частью деревни, как пыльные улицы и утопающие в грязи переулки. Если уж на то пошло, земля, которая в буквальном смысле слова обеспечивала их хлебом насущным, являлась деревней даже в большей мере. В географическом смысле средневековая деревня была противоположностью современного города, где люди работают в центре с его офисными небоскребами, а едят и ночуют в спальных районах.

Нам неизвестно, сколько полей было в Элтоне, если говорить о конце XIII века, – два или три. Так или иначе, они подвергались двойному делению: сначала на фурлонги (относительно прямоугольные участки «длиной с борозду», a furrow long), затем на селионы – длинные, узкие полосы, включавшие в себя несколько борозд. Длина такой полосы варьировалась в зависимости от местности и могла составлять несколько сот ярдов: крестьяне стремились делать как можно меньше поворотов при использовании большого плуга. Полоса как единица обработки земли возникла очень давно, возможно еще до появления системы открытых полей. То был участок, который можно спокойно вспахать за день, площадью примерно в пол-акра. Происхождение полосы, вероятно, связано с дроблением земельных наделов – результатом роста населения. К концу XIII века расположение полос стало хаотичным: у одних крестьян их было много, у других – мало, и все они были разбросаны по разным местам и перемешаны. Несомненно одно: каждый, кто владел землей, имел полосы на всех полях (двух или трех), чтобы получать урожай каждый год, независимо от того, какое поле оставалось под паром.

Фурлонг – совокупность полос – был единицей, использовавшейся при посеве: все полосы фурлонга засевались одной и той же культурой. В элтонских судебных записях неоднократно встречаются упоминания о фурлонгах с указанием их принадлежности: «Генри Ин Зе Лейн [оштрафован] на шесть пенсов за плохую вспашку фурлонга в Холиуэлле» – свидетельство того, что господские земли были разбросаны так же, как крестьянские379. В пределах каждого фурлонга имело место параллельное расположение полос, но сами фурлонги, устроенные в соответствии со схемой водоотведения, примыкали друг к другу под различными углами; между ними попадались неровные участки. Для разделения полос служила двойная борозда или невспаханная земля. Между фурлонгами иногда оставляли свободное пространство для разворота плуга. Клинья земли (gores), образовавшиеся из-за асимметричного расположения фурлонгов и особенностей местности, могли обрабатываться мотыгой380. Многие деревни «открытой равнины» сохранили свою структуру до наших дней, и их вид сверху поражает сочетанием правильной геометрии одних участков с беспорядочным расположением других.

За пределами «лоскутного одеяла» пахотных земель простирались луга, пустоши и леса площадью во много сотен акров, которые также были частью деревни и использовались ее жителями в основном для добывания средств к существованию и исполнения обязательств перед сеньором. Но важнейшим признаком деревни «открытой равнины» всегда были два или три больших обрабатываемых поля. Между двух– и трехпольной системами было меньше различий, чем может показаться на первый взгляд. Если использовались три поля, одно из них весь год лежало под паром, второе осенью засевали озимой пшеницей или каким-нибудь еще злаком, на третьем весной сажали ячмень, овес, горох, бобы, другие яровые культуры. На следующий год посевы чередовались.

При двуполье одно поле оставалось под паром, второе же делилось на две части: одна половина отводилась под озимые культуры, другая – под яровые. По сути, двуполье являлось трехпольем, при котором обширные территории лежали под паром. Эта система не имела видимых изъянов, если пахотной земли было в достатке. Но если население деревни росло, что вело к уменьшению количества продовольствия, или крестьянам трудно было устоять перед соблазном продать зерно на рынке ввиду высокого спроса, двуполье могло превратиться в трехполье. Так поступали жители многих деревень в XII и особенно в XIII веке – площадь пашни увеличивалась на одну треть381.

Встречалось, особенно на севере Англии, и многополье. Кое-где сохранилась древняя система из двух полей, «внутреннего» и «внешнего»: первое, небольшое по размерам, постоянно обрабатывалось с внесением удобрений, второе же рассматривалось как земельный резерв. Часть второго поля можно было возделывать несколько лет подряд (что облегчало вспашку), а затем еще на несколько лет оставлять под паром382.

Однако в английском Мидлендсе и большей части Северо-Западной Европы преобладала классическая двух– или трехпольная система, характерная для земледелия «открытой равнины». Вот три ее ключевых элемента: неогороженная пашня, разделенная на фурлонги и полосы; соглашение относительно посева культур, ухода за ними и сбора урожая; совместное использование лугов, пахотной земли, пустошей и стерни.

Все это требовало еще одного, четвертого элемента: свода правил, регулирующих все детали, вместе с механизмами, позволявшими обеспечить их соблюдение. Такие правила вводили, независимо друг от друга, тысячи деревень в Британии и на континенте: сначала они существовали в устной форме, а к концу XIII века обрели и письменную, сделавшись официальными постановлениями. При несоблюдении правил обращались в манориальный суд. Сохранившиеся судебные записи содержат разнообразные постановления и извлечения из множества других. В соответствии с ними для управляющих, бейлифов, старост, свободных держателей и вилланов вводились ограничения и запреты на пахоту, сев, сбор урожая и его перевозку. Особое внимание уделялось воровству и всяческим хитростям, от кражи зерна или «борозды» у соседа до захода с плугом на его землю, что было «серьезным правонарушением в аграрном обществе» (Морис Бересфорд)383. «Реджинальд Бенит, имеющий один перч, присвоил под Вестерестоном три борозды из всех полос, прилегающих к его перчу, и в другом месте, в Арневассеброке, – три борозды из всех полос, прилегающих к его запашке». За это манориальный суд Элтона в 1279 году оштрафовал его на двенадцать пенсов384.

В постановлениях указывалось, когда можно убирать урожай (только в светлое время суток), кому разрешается перевозить его (посторонние не приветствовались) и кому позволено подбирать колосья после жатвы. Во время страды в поле выходили все трудоспособные взрослые. «И [присяжные] говорят, что Парнел осенью подбирала колосья вопреки постановлениям. Поэтому она оштрафована на шесть пенсов»385. «Жена Питера Ро подбирала колосья… несмотря на осенний запрет»386. В постановлениях указывалось, когда на стерне можно выпасать животных и каких именно, когда овец нельзя пускать на луга, когда арендаторы должны восстанавливать канавы, ставить, снимать и чинить заборы. (Постоянной изгородью можно было обносить только господскую землю, и лишь в том случае, если она представляла собой цельный участок.) В течение года скотину неоднократно загоняли на открытые поля и выводили с них; колосящееся поле, стерня и пашня сменяли друг друга.

Регулирование права выпаса имело принципиальное значение для земледелия «открытой равнины». Особенно тщательно оберегали от посягательств владения сеньора: «Роберт Атте Кросс за то, что его тягловые животные нанесли ущерб в господском фурлонге, засеянном ячменем, [оштрафован] на шесть пенсов»387. В некоторых поместьях право на выпас скота зависело от размера надела. По данным переписи, проведенной в Гластонбери (1243 г.), владельцу одной виргаты полагалось пастбище, рассчитанное на четырех волов, двух коров, одну лошадь, три свиньи и двенадцать овец: предполагалось, что именно такое количество скота позволит его земле сохранить плодородие388.

Таким образом, земледелие «открытой равнины» не имело ничего общего со свободным предпринимательством. Все действия строго регламентировались и должны были соответствовать жесткой схеме, которую приняла для себя община. Но нельзя говорить и о каком-либо социализме. Полосы находились в частном владении. У некоторых крестьян их было много, у большинства – лишь несколько, у самых бедных – ни одной. Животные, сельскохозяйственные орудия и другое движимое имущество также были распределены неравномерно. Неимущие коттеры пытались свести концы с концами, работая на сеньора и на зажиточных соседей, у которых не хватало рабочих рук для обработки всей принадлежавшей им земли. Последние, продавая излишки продукции, могли получить прибыль и пустить ее на приобретение новых участков.

Сколько времени крестьянин посвящал обработке своего надела? Это отчасти зависело от его статуса (свободный или несвободный), отчасти от размера землевладения (чем обширнее оно было, тем больше обязательств держатель имел перед сеньором), а отчасти – от местности. В Англии «территория, где вилланы несли тяжелые повинности, от двух дней в неделю, была сравнительно небольшой»; в основном речь шла о восточных графствах389. Что касается остальной страны, то в каждом поместье, конечно, действовали свои правила, но обычно вилланов эксплуатировали не так сильно. В некоторых графствах на востоке и северо-востоке повинности были очень легкими или вовсе отсутствовали.

Хантингдоншир, включавший аббатство Рэмси и Элтон, находился в самом центре региона, где обязательства были обременительными – как правило, два дня барщины в неделю. В Элтоне свободные арендаторы, числом около дюжины, несли небольшие, можно сказать, символические повинности. На коттеров, малоземельных или безземельных, почти не налагали обязательств. Лишь два десятка вилланов-виргатариев еженедельно выполняли тяжелую работу, что в сумме составляло 117 дней в году (девять полувиргатариев трудились пятьдесят восемь с половиной дней)390. Кроме того, у элтонского виргатария имелась особая повинность – обрабатывать пол-акра господского надела летом и зимой, в том числе засевать землю пшеницей, используя собственные семена, убирать урожай, вязать снопы и перевозить их в господский амбар391.

Не вполне ясно, какой была продолжительность рабочего дня, предусмотренная для держателей. В сборнике кутюмов аббатства Рэмси применительно к поместью Эбботс-Риптон говорится о «целом дне» летом «со вторника второй недели после Пасхи до окончания сбора урожая» и «целом дне зимой», но во время Великого поста – только «до девятого часа (середины дня)»392. Кое-где рабочий день длился до девятого часа, если работников не кормили, а при желании удлинить его сеньор был обязан предоставить питание. Еще одним фактором, влиявшим на продолжительность рабочего дня, была выносливость вола (уступавшего в этом смысле лошади)393.

Если говорить о количестве рабочих дней в неделю, то в Элтоне год делился на три части. С 29 сентября (Михайлов день) до 1 августа следующего года виргатарии работали два дня в неделю. С 1 августа до 8 сентября (Рождество Пресвятой Богородицы) – три дня в неделю плюс полтора дня работы в «недостающие» три дня (получавшиеся в результате сложных расчетов для приведения «юлианского» года в соответствие с солнечным). Этот период, когда продолжительность работы на господской земле увеличивалась, назывался «осенние работы». И наконец, с 8 по 29 сентября – пять дней в неделю (так называемые «послеосенние работы»)394. Таким образом, «осенние» и «послеосенние» работы отнимали у элтонского виргатария тридцать один с половиной день – половину самых важных месяцев, августа и сентября, когда ему нужно было собрать, обмолотить и провеять свое зерно.