Помоги проекту - поделись книгой:
Джон из Элтона, или Джон Господин (John le Lord), согласно одной судебной записи, был деревенским аристократом, хотя ни в коей мере не относился к дворянам. Небольшое поместье, которым он владел, сложилось из земель, добытых его предками в XII веке тем или иным способом181. Из принадлежавшей ему гайды тридцать шесть акров составляли господский надел182. Он был обязан заседать в аббатском «суде чести», собиравшемся в Бротоне и разбиравшем дела всего поместья, а также присутствовать на каждом третьем заседании королевских судов графства и округа. Его единственный свободный держатель, Джон из Лангетофта, владел виргатой «по хартии» (договору) и платил символическую ежегодную ренту в один пенни. Половина виргаты из гайды принадлежала аббату «безвозмездно, за поминовение в молитвах». Остальная земля делилась между девятью землевладельцами, на каждого приходилось в среднем по восемь акров.
Двадцать два других аббатских держателя, указанные в «Сотенных свитках» как свободные люди, владели различным количеством земли, за которую несли незначительные повинности и платили денежную ренту – от четырех шиллингов и одного пенни до шести шиллингов в год. В отношении троих манориальный суд позже не подтвердил статус свободного человека: признак неопределенности, часто сопутствовавшей вопросу о свободе.
Размер владений этих двадцати двух держателей и объем их повинностей иллюстрируют изменчивость поместного землевладения. Если взять конкретный участок, выяснится, что он не обязательно переходил в неизменном виде от отца к сыну на протяжении нескольких поколений. Раздел имущества, подарки младшим сыновьям, приданое дочерям, приобретения и продажи – все это приводило к тому, что с течением времени владения дробились или, наоборот, округлялись. В 1160 году из двадцати двух свободных держателей осталось только девять; в 1279 году девять основных арендаторов по-прежнему располагали аббатской землей. Но пятеро из них передали (в качестве приданого или наследства) или продали часть земли тринадцати субарендаторам, которые платили им ежегодную ренту.
Одним из субарендаторов был Роберт Чепмен, проходящий в списках как коттер на земле Джона из Элтона. Но его имя (купец) говорит о том, что это был быстро разбогатевший торговец – очевидно, недавно приехавший в Элтон. В 1279 году Роберт владел, кроме дома, тремя участками земли общей площадью восемнадцать акров, которые он, несомненно, приобрел. На другом конце социальной лестницы стоял Джеффри Бландел, чей предок в 1160 году владел тремя виргатами (семьдесят два акра); в 1279 году у Джеффри осталось только полторы виргаты, разделенные между пятью субарендаторами. С держателями крестьянских наделов происходило то же, что и с владельцами поместий: одни шли в гору, другие – под гору.
Сорок восемь элтонских вилланов считались «обычными держателями», которые подчинялись «обычаям поместья», то есть несли повинности и платили сеньору оброк. Из них тридцать девять были виргатариями, девять – полувиргатариями. С ростом населения некоторые виргаты, закрепленные за теми или иными семействами, превращались в полувиргаты. В других местах этот процесс зашел гораздо дальше – кое-где полных виргат не осталось вообще. Ни один виллан в Элтоне не держал более чем одну виргату, хотя в других областях Англии встречались вилланы с обширными наделами183.
Элтонские вилланы выполняли весьма обременительные повинности, подробно перечисленные в переписи, причем обязательства полувиргатариев были наполовину меньше, чем у виргатариев. Данная работа имела денежный эквивалент; арендатор мог освободиться от нее за деньги, которые шли на оплату труда наемных работников.
Для каждого виллана определялась «работа» – то, что необходимо сделать за день. Один день боронования считался одной «работой», как и провеивание тридцати снопов ячменя или двадцати четырех снопов пшеницы, сбор мешка «хорошо очищенных» орехов, работа в винограднике, сооружение изгороди на поле определенной длины, перевозка сена в крестьянской телеге, а при отсутствии телеги – переноска кур, гусей, сыра и яиц «на спине»184.
Стоимость «работы» зависела от времени года. Во время крестьянской страды, с 1 августа по 29 сентября (Михайлов день), труд стоил дороже. В одном из элтонских отчетов указывается, что стоимость одной «работы» составляет полпенни в течение большей части года (с 29 сентября по 1 августа), 2 ½ пенса с 1 августа по 8 сентября и один пенни с 8 по 29 сентября185. Позже систему упростили: полпенни с Михайлова дня по 1 августа, один пенни с 1 августа по Михайлов день186.
В 1286 году шестнадцать из сорока восьми обычных держателей выплачивали деньги взамен всех круглогодичных повинностей, выполняя только особые работы во время сбора урожая187. Ежегодная плата, вносимая ими, называлась censum, поэтому они считались арендаторами ad censum, или «цензуариями». Другие обычные держатели имели статус ad opus (на работе [на выполнении повинностей]) и звались «операриями». Замена повинностей деньгами была довольно удобна для виллана, но влекла за собой и определенные невыгоды. Многое, очевидно, зависело от размера платежей. Джеймс Рэфтис подсчитал, что суммарные выплаты виллана из аббатства Рэмси значительно превышали общую стоимость выполняемых им работ188. Из судебных записей Элтона следует, что иметь статус ad censum считалось невыгодным и что на самом деле эта классификация была произвольной. В 1279 году двое жителей деревни обвинили старосту в том, что он «снимает богатых с ценза и ставит на него бедных» – видимо, за взятки189.
Помимо трудовых повинностей или ценза, обычные держатели, в отличие от свободных, облагались многочисленными особыми поборами. Последние делились на четыре категории: уплачиваемые только вилланами ad opus; уплачиваемые только цензуариями; уплачиваемые теми и другими; монополии, принадлежавшие сеньору.
В первую входили несколько штрафов или сборов, которые, видимо, произошли от услуг или платежей натурой: «woolsilver» – вероятно, выплачивавшийся вместо стрижки овец; «wardpenny» – вместо сторожевой службы; «maltsilver» – за изготовление солода для аббатского эля; «fishsilver» – за поставку рыбы для постных трапез; «vineyard silver» – за работу на винограднике. «Foddercorn» – так называлась выплата натурой в размере одного ринга овса с каждой виргаты. «Filstingpound», по-видимому, был разновидностью страхового взноса, который делали вилланы, чтобы защитить себя от телесных наказаний или от чрезмерных штрафов в манориальном суде. Если дочь виллана вступала во внебрачную связь, она или ее отец платили «лейрвайт» («leirwite», он же «legerwite»).
Вторая категория включала особый сбор с цензуариев: сто двадцать яиц с каждого виргатария, из них шестьдесят на Рождество и столько же на Пасху190. Третья – «heushire» («house hire»), арендную плату за дом на крестьянском участке, а также сборы с французскими названиями, установленные, судя по всему, в результате Нормандского завоевания. Талья была налогом, который в Элтоне уплачивался ежегодно и составлял восемь пенсов191, но в некоторых поместьях он взимался «по желанию господина» – в тот момент, когда он этого пожелает и сколько пожелает. Если виллан получал наследство, он платил соответствующую пошлину или «герсум» – по сути, налог на землю. В большинстве поместий после смерти виллана его семья платила особую дань, обычно отдавая сеньору «лучшую скотину», при этом «вторая лучшая скотина», как правило, доставалась священнику; это был налог на движимое имущество. Если дочь виллана выходила замуж, она или ее отец платили так называемый меркет.
Виллан, покидавший поместье, должен был вносить годовую подать – шеваж (в Элтоне он равнялся, как правило, двум курицам или каплунам). Делать это не всегда было легко. Одни жители платили регулярно – Генрих Атте Уотер, Ричард Ин Зе Лейн, Ричард Бенит, который ушел «на свободное держание», Саймон, сын Генри Маршала. Другие уклонялись, как, например, Адам, сын Генри Маршала, в 1300 году проживавший в Элуолтоне с тремя сестрами. Их «следовало задержать, если они появятся в поместье», но в 1308 году они по-прежнему жили за его пределами192. Еще один брат Маршала, Уолтер, отказался платить подать, и в 1308 году Роберт Гэмел и Джон Даннинг, выступившие в качестве его поручителей, были оштрафованы на двенадцать пенсов и двенадцать каплунов, «поскольку этот самый Уолтер до сих пор не принес господину двух каплунов, которые обязан приносить ему каждый год на Пасху, пока он живет со своим имуществом за пределами поместья сказанного господина, и поскольку они задолжали за четыре прошедших года»193.
Еще сильнее упрямствовал Джон Нолли, который в 1307 году, согласно записям, жил «за пределами господского поместья». В 1312 году Джон был схвачен и содержался «под стражей у старосты и бидла, пока он не найдет, чем обеспечить свое телесное присутствие в господском поместье, вместе со своим имуществом, и не выплатит господину возмещение за пять каплунов, которых задолжал». Далее в отчете говорится: «И поскольку бейлиф свидетельствует, что он до крайности непокорен и отказывается приносить упомянутых каплунов и что он задолжал пять каплунов за пять лет, велено держать его в заточении, пока он не даст упомянутых каплунов, и отныне он должен телесно присутствовать в господском поместье». В 1322 году, однако, суд вновь потребовал задержать Джона, «крепостного человека господина, который без разрешения удалился со своим имуществом из господского поместья». Движимое имущество юридически было собственностью господина и обычно упоминалось, когда речь шла о виллане; он «удалялся со своим имуществом» и получал распоряжение вернуться и возвратить его или заплатить годовую подать194.
Вилланские обязательства, относившиеся к четвертой категории, возникали вследствие монополий сеньора на общественную мельницу, общественную печь, овчарню и манориальный суд.
Далее в перечне арендаторов, приведенном в «Сотенных свитках», стояли двадцать восемь аббатских держателей. В Элтоне все они являлись вилланами (в других поместьях держатели могли быть свободными), но владели лишь небольшим наделом или вообще не имели его и, следовательно, не могли нести значительных повинностей. У каждого были дом и двор, в теории «содержавший один перч»[6]; взамен виллан оказывал помощь во время сенокоса, уборки урожая, стрижки овец и молотьбы, но не пахоты (из-за отсутствия плуга и тяглового скота) и платил талью, меркет и небольшую ренту. У четверых, кроме дома и двора, был участок-croft в пол-акра, однако у восьмерых имелся только двор размером в полперча, у двоих – двор размером в шестую часть перча, а у одного, платившего минимальную ежегодную ренту в шесть пенсов, – «messuage», то есть дом и двор без указания размера. Как и многие другие коттеры, они добывали себе пропитание, выполняя любую доступную им работу. Большинство были поденщиками, но некоторые владели тем или иным ремеслом. Среди «говорящих» фамилий встречаются следующие: Комбер (чесальщик), Шепард (пастух), Смит (кузнец), Миллер (мельник), Картер (возчик) и Дайер (красильщик).
Последним в списке значится священник, владевший на правах свободного держателя одной виргатой церковной земли и еще десятью акрами, за которые он платил аббату ежегодную ренту в полмарки. На его земле проживали четыре крестьянина. Одним был Роджер Клерк (Clericus), вероятно викарий. Остальные трое принадлежали к одной семье и, возможно, являлись слугами священника.
В «Сотенных свитках» не упоминается одна категория держателей, хотя ее представители встречаются в аббатстве Рэмси (XII в.), в Элтоне и некоторых других аббатских деревнях. Это так называемые akermen или bovarii, потомки земледельцев, проживавших в поместье за сто лет до того, обладатели собственного надела, за который они платили ежегодную ренту. Из записей мы узнаем о них очень мало – разве лишь то, что рента в семь фунтов и десять шиллингов, уплачиваемая всеми ими за пять виргат земли, была высокой (тридцать шиллингов за виргату)195.
Слуги сельских жителей не были включены в «Сотенные свитки», но иногда обнаруживаются в списках манориального суда: Эдит Комбер, служанка (ancilla) Уильяма, сына Летиции, «унесла некоторое количество господского гороха»196; Алиса, служанка Николаса Миллера, была оштрафована за кражу сена и соломы197; слугу Джона Вагге оштрафовали за посадку бобов на господском поле198; на Хью, слугу Матильды Прюдом, напал Джон Блэккаф, ранивший его199.
Среди держателей, перечисленных в «Сотенных свитках», были многие ведущие ремесленники деревни. В Элтоне две мельницы управлялись распорядителями сеньора, а прибыль с них шла аббату. Мельник, вероятно, оставлял себе часть муки (multure). В большинстве деревень мельник брал мельницу на откуп, выплачивая сеньору фиксированную сумму; разница между этой суммой и «multure» составляла его доход. Среди селян мельник обычно пользовался недоброй славой. Так, мельник у Чосера
В Элтоне мельник взимал пошлину с тех, кто использовал мельницу в качестве моста для переправы через Нин. В 1300 году мельник лишился своего места за то, что «позволил чужакам переправиться без уплаты пошлины», в обмен на «подарок».
Двое других, Матефрид и Стивен Миллер, в 1294 году подали в суд на Уильяма из Барнуэлла, заявившего, что они взяли два бушеля его солода «недолжным образом»201, – и выиграли процесс. Однако в том же суде присяжные установили, что другой мельник и его жена, Роберт и Ателина Стекедек, «неправомерно удержали у себя» ринг (четыре бушеля) ячменя. Их оштрафовали на шесть пенсов и обязали возместить ущерб202.
В 1286 году два пекаря взяли на откуп элтонские общинные печи: Адам Брид платил ежегодную ренту в размере 13 шиллингов 4 пенсов за одну из них, Генри Смит – 33 шиллинга 4 пенса за другую203. Кузница считалась куда менее ценной. Роберт, сын Генри Смита, платил за нее ежегодно два шиллинга (данные за 1308 год)204.
В судебных документах упоминаются и другие торговцы – например, Томас Дайер, обвиненный Агнес, дочерью Беатрис, в «несправедливом удержании куска льняной ткани», за окраску которой та обещала ему бушель ячменя. Присяжные решили, что Томас «поступил справедливо», поскольку Агнес так и не принесла зерна, и имеет право удерживать ткань до тех пор, пока она не заплатит ему205.
Некоторые деревенские жители подрабатывали мясниками и совершали «за исполнение обязанностей» ежегодный взнос в виде двух каплунов: Ральф Хьюберт, Джеффри Эббот, Уильям из Бамстеда, Роберт Годсвейн, Уильям из Барнуэлла, Томас Годсвейн, Роберт Стекедек (который был также мельником) и Ричард Тайдевелл.
Роберт Чепмен обрабатывал землю и в то же время занимался торговлей. В 1294 году он продал бушель пшеницы Эмме Прюдом206, а позже судился с ней за капюшон, который Эмма согласилась передать Джону, сыну Джона из Элтона, но «не взяла на себя обязательства заплатить» за него207.
Были и другие жители деревни, которые, судя по их именам, занимались ремеслом: Ральф и Джеффри Шумейкеры, Элиас и Стивен Карпентеры, Роджер и Роберт Тейлоры (которые могли изготовлять обувь, строить дома или шить одежду), а также Уильям и Генри Вулмангеры (торговавшие шерстью).
На окраинах деревни кое-как существовали сменявшие друг друга «чужаки», не встроенные в общую систему. Обитателей деревни не раз штрафовали за их «укрывательство». «За пределами места» – как говорили в те времена – были поденщики, странствующие ремесленники и бродяги, причем последние часто появлялись в документах королевских коронеров. В 1312 году шестеро жителей деревни были оштрафованы и получили предписание воздержаться от укрывательства пришлецов. Ричард Ле Уайз приютил Генри Купера и его жену «во вред деревне», Роберт Гэмел – Гилберта из Ланкашира, Марджери, дочь Беатрис, – нищего Юна. Джон Баллард, Джеффри Атте Кросс и Ричард Ле Уайз регулярно принимали у себя чужаков, «к ужасу жителей деревни»208.
Кроме подозрительных пришлецов, в деревне были свои чудаки и помешанные. В 1306 году суд велел Джону Чепмену проследить за тем, чтобы его сын Томас, «отчасти лунатик» (in parte lunaticus), «впредь вел себя прилично, находясь среди соседей»209. В отчетах коронеров зафиксированы и другие случаи, связанные с психическими отклонениями. В 1316 году крестьянка из Йелдена, Бедфордшир, страдавшая от «болезни, называемой безумием», встала с постели, схватила топор, зарубила своего сына и трех дочерей и «повесилась в своем доме, на балке, взяв две пеньковые веревки»210.
Некогда считалось, что среди крестьян в средневековой деревне царило равенство при невысоком уровне жизни. На самом же деле их имущественное положение сильно различалось. Земля была главным богатством и распределялась далеко не поровну. Более того, некоторые держатели, и вилланы и свободные, увеличивали свои владения, покупая или арендуя чужие земли.
Предполагалось, что земля должна сохраняться и передаваться наследникам как единое целое: это позволяло сохранить надел за семьей, а также обеспечить выплату ренты и несение повинностей. Поэтому отчуждение земли – продажа – в теории было запрещено. В действительности продажа и аренда земли нередко упоминаются в судебных документах конца XIII века, это не было чем-то новым. Сеньор давал согласие, так как получал доход от сделки в виде повышенной ренты и соответствующих сборов.
В Элтоне, где проживало немало свободных держателей, многие зафиксированные в документах продажи были совершены свободными людьми: одни постоянно продавали землю, другие покупали, третьи делали то и другое. Джон Херинг появляется в судебных протоколах в 1292 году, по случаю продажи двух с половиной перчей Элис, дочери Бейтмана из Клипшема211, и затем в 1300 году, когда он продал один акр Джоан, жене Гилберта Энгейна из Уэнсфорда, а также пол-акра Ричарду из Торп-Уотервилла212. В 1312 году Томас Чаузи продал пол-акра Реджинальду из Ярвелла и два перча Ричарду Карпентеру213. В 1322 году Ричард Фраунсис продал пол-акра Джону Смиту и столько же – Ричарду Элиоту214; последний тем временем приобрел еще два акра у Джона Кетела, который также продал один перч Ричарду Чаплину из Уэнсфорда215; одновременно Джон Кетел купил пол-акра луга у Клемента Крейна216. Перейдем к вилланам: Мюриэль Атте Гейт и Уильям Харп продали по акру Николасу Миллеру «без соизволения господина», оба уплатили по шесть пенсов штрафа217. Единственной крупной сделкой до 1350 года была та, которую заключили Реджинальд Чайлд и Джон, сын Генри Рива: в 1325 году они разделили между собой виргату земли, принадлежавшей Джону Вагге. Видимо, соизволения получено не было, и их оштрафовали на два шиллинга, «поскольку на то есть решение суда», хотя сделка, похоже, осталась в силе218.
Изучая сделки с землей в принадлежавшей аббатству Рэмси деревне Кингс-Риптон, где проживал только один свободный держатель, Энн де Виндт выявила 292 такие сделки среди несвободных держателей за период с 1280 по 1397 год. В большинстве случаев речь шла об участках площадью от полутора до двух с половиной акров на «открытой равнине», остальные акты купли-продажи касались домов, вспомогательных построек, участков под дома и огороженных земель. Примерно треть населения в то или иное время участвовала в сделках с недвижимостью. При этом в 36 % случаев продавались участки площадью менее одного акра, в 57 % – от одного до десяти акров, в 7 % – от десяти до двадцати акров. Одни покупатели, очевидно, были новопоселенцами, которым требовался надел. Другие, по всей видимости, приобретали землю для дочерей и младших сыновей. Третьи сдавали купленные участки субарендаторам, становясь крестьянами-землевладельцами. Во второй половине XIV века почти в каждой английской деревне насчитывалось несколько семей, владевших достаточным количеством земли, чтобы составить крестьянскую элиту219.
Богатство могло заключаться не только в земле. В XIII веке редко где разводили овец или крупный рогатый скот вместо выращивания зерновых, однако многие сельские жители держали животных. Сведения о поголовье скудны, но кое-что можно узнать из документов о сборе королевских налогов, взимавшихся время от времени для покрытия военных расходов. Велся учет скота, зерна и других продуктов, находившихся в собственности селян. Майкл Постан извлек ценную информацию из описи 1291 года, где содержатся данные о пяти деревнях аббатства Рэмси. Элтон не входил в их число, но в целом цифры можно считать типичными для региона. У среднего жителя деревни, платившего налоги, имелось 6,2 овцы, 4,5 коровы и теленка, 3,1 свиньи, 2,35 лошади и вола. Из этого не следует, что каждый обитатель деревни владел примерно 16 животными. Кроме того, как показывает Постан, многие деревенские налогоплательщики не держали овец, а на нескольких богатых крестьян приходилась большая часть поголовья. Пахотные животные, коровы и свиньи распределялись более равномерно220; правда, другой исследователь, говоря об Англии в целом, утверждает, что «у большинства людей было ровно столько тяглового скота, коров и овец, сколько требовалось для пропитания»221.
В записях Элтонского манориального суда начала XIII века перечисляются жители деревни, в основном обычные держатели с виргатами, а также несколько коттеров, чей «скот» или «тягловый скот» оказывался, в нарушение установленного порядка, «на лугу господина» или «на зерне господина». В 1312 году животные, принадлежавшие двенадцати жителям деревни, паслись на полях в то время, когда деревенские правила запрещали делать это, или «топтали зерно» других селян222. Несколько жителей деревни, судя по этим документам, имели лошадей, многие – овец или свиней.
Деревенские бедняки неоднократно упоминаются в судебных записях из-за того, что им прощали штрафы за правонарушения. Большинство были коттерами. В документах коронеров отразились маленькие трагедии обездоленных деревенских жителей, которые «ходили от двери к двери в поисках хлеба». Беатрис Боун, «бедная женщина», в 1273 году просила милостыню в Турви, Бедфордшир, и наконец «упала от слабости и немощи и умерла там… между первым и третьим часом»[8]. Два дня спустя ее нашла родственница223. Джоан, «несчастное дитя в возрасте пяти лет», ходила по Ризли в поисках хлеба, упала с моста и утонула224.
Возможно, для большинства жителей деревни не меньшую важность, чем юридический статус или богатство, имело их положение среди односельчан, место в общине. Как и в двух других деревнях аббатства Рэмси, исследованных Эдвардом Бриттоном (Бротон)225 и Эдвином де Виндтом (Холиуэлл-кам-Нидингворт)226, в Элтоне обнаруживается внутренняя иерархия: местные должностные лица – староста, бидл, присяжные, пробователь эля, глава титинга (административной единицы) – оказывались представителями нескольких семейств. Все они выбирались жителями деревни. То были ответственные должности, требовавшие принесения присяги; плохое исполнение обязанностей каралось штрафом. Всего в записях за 1279–1346 годы фигурирует более двухсот элтонских семейств, но только сорок девять поставляли должностных лиц227. Однако и среди этих избранных семейств наблюдалось неравенство: в восьми из них четыре и более члена семьи занимали 101 должность, в четырнадцати два члена семьи занимали 39 должностей, в двадцати семи один член семьи занимал 41 должность. Таким образом, половину всех должностей занимали выходцы из восьми семейств, что соответствовало 3,5 % от общего числа домохозяйств. Число должностей в расчете на одного члена семьи варьировалось от одной до шести.
Большинство семей, дававших должностных лиц, включая те восемь, которые проявляли чрезвычайную активность в этом отношении, были семьями вилланов-виргатариев. На четырех членов семьи Ин Ангуло (буквальный перевод – «в углу», английский эквивалент неизвестен) приходилось в общей сложности четырнадцать должностей: Джеффри, указанный в «Сотенных свитках» 1279 года как виллан-виргатарий, был присяжным в 1279 году; Майкл – присяжным в 1294, 1300, 1306, 1307 и 1312 годах; Хью – присяжным в 1300, 1307, 1312 и 1331 годах, старостой в 1323–1324 годах и вновь в 1324–1325 годах; Уильям – присяжным в 1318 и 1322 годах. Из пяти Гэмелов Роджер был присяжным в 1279 и 1294 годах, пробователем эля в 1279 году; Роберт – присяжным в 1292 и 1308 годах; Филип – присяжным в 1300 году, пробователем эля в 1312-м; Джон – присяжным в 1308 и 1312 годах и пробователем эля в 1331 году; Эдмунд – присяжным в 1342 году и пробователем эля в том же году. Четверо Брингтонов были присяжными, из них Реджинальд – трижды. Четверо представителей семейства Чайлд занимали восемь должностей – трое были присяжными, а Уильям Чайлд три раза избирался старостой. Четверо Эбавбруков были присяжными, а один из них, кроме того, пробователем эля. Четверо Атте Кроссов занимали выборные должности, причем Александр четыре раза был присяжным и один раз – старостой. Гослины дали присяжных, двух старост и бидла. Ривы были присяжными, пробователями эля и, естественно, старостами.
Поразительно, что эти же семьи часто упоминаются в судебных записях в связи со ссорами, исками, нарушениями закона и актами насилия: тем самым подтверждаются наблюдения Эдварда Бриттона относительно Бротона. Членов трех наиболее видных семей в 1279 году обязали уплатить штраф и возместить убытки – Александр Атте Кросс, Гилберт, сын Ричарда Рива, и Генри, сын Генри Эбавбрука, «сильно избили» сына еще одного виргатария, Реджинальда Ле Уайза228. В 1294 году Роджер Гослин «пустил кровь Ричеру Чаплину». В том же году жены двоих мужчин из семейства Ин Ангуло поссорились, и жена Майкла, Элис, «сделала хэмсокен» в отношении жены Джеффри, также звавшейся Элис, то есть напала на женщину в ее собственном доме; жена Майкла заплатила штраф и еще шесть пенсов за «разрешение договориться» со своей невесткой. Ричард Бенит, дважды избиравшийся присяжным, «сильно избил Томаса Клерка и набросился на него в его собственном доме». Джон, сын Джона Эбавбрука – оба занимали публичные должности, – «взял животных Мод, жены Джона Эбавбрука» (очевидно, она приходилась ему мачехой), «и вывел их из ее дома»229.
В 1306 году, по всей видимости, произошла массовая драка с участием членов семей, относившихся к деревенской элите. Джон Кетел, дважды бывший присяжным и дважды – пробователем эля, «проломил голову» Николасу, сыну Ричарда Смита, а также сильно избил Ричарда Бенита «и, более того, набросился на него». Джон, сын Генри Смита, четырежды присяжный, «ударил Роберта Стекедека и пустил ему кровь», а его брат Генри Смит «преследовал Джона [Смита]… с ножом, чтобы ударить и ранить его»230.
Представители деревенской верхушки судились между собой за долги, обвиняли друг друга в клевете, совершали различные правонарушения: опаздывали на осеннюю жатву, посылали на нее не всех своих домочадцев, «не вязали осенью господскую пшеницу, как это делали [их] соседи». Дочери глав семейств несколько раз осуждались за «блуд»: в 1303 году – Матильда, дочь Джона Эбавбрука231; в 1307-м – Ателина Блейкмен232; в 1312-м – Элис, дочь Роберта Атте Кросса233; в 1316-м – две женщины из семейства Ин Ангуло, Мюриэль и Элис234.
В общем, лишь несколько семей активно участвовали в деревенских делах, стоя на страже закона или же преступая его. Официальные должности, видимо, позволяли им поддерживать и улучшать свое положение в обществе. В итоге они стали отдаленным подобием шекспировских Тибальта и Меркуцио, и развязки деревенских драм были примерно такими же, как у великого драматурга.
Судебные записи лаконичны, но все же по ним можно составить представление о нескольких деревенских персонажах. Один из них – Генри Годсвейн, виргатарий, пробователь эля и присяжный; в 1279 году он был оштрафован «за то, что отказался выполнять вторую осеннюю барщину и помешал ее выполнению, велев всем уйти домой раньше времени, без разрешения бейлифов, что нанесло господину ущерб в полмарки»235. Другой – Джон из Элтона (младший), постоянно вступавший в стычки с соседями: ссора с его же свободным держателем Джоном из Лангетофта (1292 г.)236; ссора с Эммой Прюдом (1294 г.)237; осужден за прелюбодеяние, совершенное с Алисой, женой Реджинальда Ле Уайза (1292 г.)238; осужден за проникновение во владения Джона Херинга (1292 г.)239; наконец, случай, произошедший в 1306 году, когда он напал на своего держателя Джона Чепмена и «выгнал того из его собственного дома», а заодно унес сено Джоан, жены Роберта Чепмена240.
Не все задиры происходили из лучших семейств деревни. Была семья, которая не дала ни одного должностного лица, но часто упоминалась в судебных записях. Речь идет о Прюдомах. Уильям был коттером Джона из Элтона, Уолтер – свободным виргатарием. Эмма, жена Уолтера, и Матильда – возможно, жена Уильяма, – упоминаются несколько раз: они ссорились с соседями, были истцами и ответчиками в суде, фигурировали в делах как варщицы пива. Из этого семейства вышел единственный среди элтонцев убийца, чье имя появляется в протоколах манориального суда (такими случаями занимались королевские суды): Ричард Прюдом, в 1300 году осужденный за убийство Гослины Крейн241. Саббы также были известны преимущественно участием в ссорах и актах насилия; Эмма Сабб подверглась штрафу за то, что являлась «fornicatrix» (блудницей), «а так как это простая женщина», ее назвали просто «шлюхой»242.
За устоявшимися формулами и лапидарными латинскими фразами судебных писцов нелегко расслышать подлинную речь селян. Пруденс Эндрю в «Неизменной звезде», романе о крестьянском восстании 1381 года, следуя распространенной традиции, вкладывает в уста своего героя слова, ставящие его в интеллектуальном отношении лишь немногим выше осла, с которым он временами спит. Надежных исторических источников, дающих представление о повседневной речи английского крестьянства, нет (кое-какие намеки встречаются у Чосера). В этом смысле очень ценны протоколы допросов, учиненных инквизицией в пиренейской деревне Монтайю – приблизительно в то же время, когда создавались документы элтонского суда243. Крестьяне Монтайю свободно, даже многословно, толкуют о политике, религии и нравственности, философствуют, демонстрируют живой ум, воображение, юмор и мудрость. Записи элтонского суда – единственный источник, который дает представление о неформальном общении крестьян. Однажды жители деревни собрались у церкви в воскресенье перед Днем Всех Святых, и три представителя влиятельных семейств – Ричер, сын Гослина, и Ричард Рив с женой – сцепились с Майклом Ривом, «изрекая самые непристойные слова перед всем приходом». Эти трое обвинили Майкла в грешках, которые часто приписывались старостам: «Что осенью он снял урожай зерна, взяв обычных держателей аббата, посланных на барщину, и вспахал свои земли в Эверсхолмфилде деревенскими общинными плугами; что он освобождал держателей от работ и служб при условии, что те сдадут ему свои земли по низкой цене»; наконец, «что он брал взятки с богатых, не желавших становиться цензуариями, и [вместо этого] ставил бедных ad censum».
Майкл подал иск о клевете. Присяжные признали его «не виновным ни по одной статье», оштрафовали Ричарда Рива и Ричера Гослина на два шиллинга и двенадцать пенсов соответственно и обязали Ричарда выплатить Майклу за ущерб немалую сумму – десять шиллингов. Позднее Майкл простил им все, выговорив себе только два шиллинга244.
Глава V. Как жили обитатели деревни
Все элтонцы – свободные, вилланы, люди с неопределенным правовым положением, виргатарии, полувиргатарии, скотоводы, слуги и ремесленники – жили в домах, которым было присуще одно и то же свойство, а именно недолговечность. Плохо построенные, из непрочных материалов, они сооружались заново едва ли не с каждым поколением. В Уоррем-Перси есть дом, видоизменявшийся девять раз на протяжении чуть более трех веков, – следы этих работ сохранились до нашего времени. Как представляется, нередко поводом для перестройки был переход надела к очередному наследнику. По не вполне понятным причинам новый дом часто возводился рядом со старым, по измененному плану, с новым фундаментом, для которого вырывали новые ямы или траншеи245.
Держатель не всегда решал сам, перестраивать дом или нет. Крестьянин, к которому переходил надел, мог быть связан договором, который предусматривал строительство нового дома определенного размера и в течение определенного времени. Иногда сеньор соглашался поставлять древесину или оказывать другую помощь246. Сеньор был заинтересован в надлежащем содержании домов и хозяйственных построек в своей деревне, и манориальный суд поддерживал его в этом. Жительнице Элтона Альдузе Чаплин в 1306 году пришлось найти поручителей, согласившихся гарантировать, что она «до следующего заседания [суда] починит свой жилой дом и приведет его в такое же хорошее состояние, в каком получила его»247. Двумя годами позднее Уильям Рувхед точно так же обязался починить и перестроить свой жилой дом, приведя его в такое же хорошее состояние, в каком он получил его за герсум [платеж, вносимый при получении недвижимости]248, а в 1331 году трое жителей деревни выплатили по 12 пенсов штрафа, поскольку не «заботились о [своих] постройках»249.
Все деревенские дома относились к базовому для Средневековья «зальному типу», так же как усадебные дома, амбары и даже церкви. В них имелось одно помещение с высоким потолком, размер которого варьировался в зависимости от числа «пролетов» или каркасных секций. В крестьянских домах площадь «пролета» обычно составляла около полутора квадратных метров250.
Дом богатого селянина, такого как Джон из Элтона, мог состоять из четырех или даже пяти «пролетов», с входом в центре длинной стороны. В одном конце, вероятно, располагались небольшие служебные помещения, отделенные от остального дома: кладовая для напитков и кладовая для хлеба, посуды и утвари; между ними делали проход в кухонную пристройку. Второй этаж, так называемый солар, находился над служебными помещениями или в другом конце дома. Здесь, наверху, возможно, располагалась спальня. Большой зал обогревался либо известным с древности центральным очагом, либо камином со встроенным в стену дымоходом. В первое время залы, как церкви, разделялись на некое подобие нефов, и площадь уменьшалась из-за стоявших в два ряда столбов, поддерживавших крышу. Изогнутая несущая конструкция частично решила эту проблему, а к концу XIII века плотники вновь открыли для себя стропила, известные еще грекам и римлянам. Треугольная конструкция давала возможность стропилам выдерживать значительный вес251.
Крестьянин среднего достатка, виргатарий вроде Александра Атте Кросса, вероятно, жил в трехэтажном доме – такие встречались чаще всего. Коттер, как Ричард Трун, мог иметь небольшой дом в один или два этажа. Как правило, под одной крышей жили и люди, и животные, но хлев чаще всего делился на части. Иногда он располагался под прямым углом к жилым помещениям, что предвещало европейские фермы будущего, с домом и хозяйственными постройками вокруг центрального двора252.
Внутренние помещения освещались окнами со ставнями, но без стекол, и дверями, часто открытыми в дневное время, – дети и животные свободно входили в дом и выходили из него. Полы из утоптанной земли устилались соломой или камышом. В центре находился возвышавшийся над полом каменный очаг, где горел огонь. Топливом служили дрова или торф (обычно использовавшийся в Элтоне)253; дым выходил через отверстие в крыше. Некоторые очаги имели колпаки или воронки для отвода дыма в импровизированный дымоход, на конце которого порой закрепляли бочку с выбитыми доньями. Дом всегда был полон дыма – огонь горел весь день: вода, молоко или каша кипятились и варились в горшках на подставке либо в чайниках из латуни или железа, снабженных ножками. На ночь очаг могли прикрывать большой глиняной крышкой в виде круга с отверстиями254.
Писатель XIII века, противопоставляя радостную жизнь монахини браку с его треволнениями, изобразил переполох в крестьянском жилище: жена слышит крик ребенка, спешит в дом и обнаруживает, что «кошка добралась до бекона, а собака – до свиной шкуры. Пирог подгорает на камне [очага], теленок лакает молоко. Горшок кипит на огне, а муж-грубиян осыпает ее руганью»255.
Кое-что о внутренности крестьянского жилища мы узнаем из средневековых проповедей: зал, «черный от дыма», кошка, которая сидит у огня и часто подпаливает шерсть, пол, устланный на Пасху зелеными стеблями тростника и цветами, а в зимнее время – соломой. Вот хозяйка дома за уборкой: «Она берет метлу и сгребает грязь со всего дома в одно место; а чтобы не поднималась пыль… с большим усилием отправляет все это за дверь». Но работа никогда не заканчивается: «Ибо в субботу днем слуги подметают дом и отправляют все нечистоты и грязь за дверь, в кучу. А что потом? Приходят каплуны и куры, расшвыривают это, и все делается нехорошо, как прежде». Мы видим, как женщина занимается стиркой, замачивает одежду в щелоке (домодельном, из золы и воды), колотит и чистит ее, а затем развешивает для сушки. Собаку выгнали из кухни, плеснув на нее горячей воды из таза, и она дерется за кость, растягивается на солнце, где на нее садятся мухи, или жадно наблюдает за тем, как люди едят, пока ей не бросят кусочек, «после чего она отворачивается»256.
Члены семьи ели, сидя на скамьях или табуретах за столом на козлах, который разбирался на ночь. Стулья были редкостью. В шкафу или буфете хранились деревянные и глиняные миски, кувшины и деревянные ложки. Окорока, мешки и корзины подвешивали к стропилам, подальше от крыс и мышей. Одежду, постельные принадлежности, полотенца и столовое белье складывали в сундуки. У зажиточных крестьян встречались серебряные ложки, латунные горшки и оловянная посуда257.
Для мытья – которое случалось нечасто – в Средневековье использовали бочку без верха. Все члены семьи, вероятно, мылись друг за другом, чтобы носить и нагревать как можно меньше воды258. Спали на соломенных тюфяках, положенных на пол, – либо в зале, либо на чердаке, куда забирались по лестнице. Муж и жена ложились вместе, ребенок мог спать с ними или в колыбели у огня.
Манориальные записи содержат множество сведений о том, чем питался аббат Рэмси, особенно по праздникам: жаворонки, утки, лосось, козлята, на Пасху – цыплята, на Рождество – кабан, по разным другим случаям – каплуны и гуси259. Стол монахов был не таким изысканным. Для них Элтон (и другие поместья) присылал бекон, говядину, баранину, сельдь, масло, сыр, бобы, гусей, кур и яйца, а также муку тонкого и грубого помола. Обитатели curia, включая старосту, бидла, некоторых слуг и «время от времени – различных работников и посетителей», также получали более или менее сытную пищу, включая зерновые в большом количестве, горох, бобы, бекон, кур, уток, сыр и масло. Питание составляло существенную часть вознаграждения слуг и работников поместья. Жорж Дюби приводит в пример возчиков из аббатства Батл, требовавших ржаной хлеб, эль и сыр по утрам, мясо или рыбу – в полдень260.
О рационе обычного крестьянина мы знаем меньше. Селянин XIII века занимался по преимуществу земледелием, а не скотоводством, так как его главной потребностью было добыть себе пропитание – еду и напитки на основе зерновых. Целью был не достаток как таковой, а удовлетворение основных нужд261. Речь идет о хлебе, похлебке (или каше) и эле. Почти вся пшеница шла на продажу, и для изготовления еды и напитков крестьянину оставались ячмень и овес. Хлеб пекли по большей части из суржанки (maslin), смеси пшеничной и ржаной или ячменной и ржаной муки. Получались грубые с виду темные караваи весом от двух килограммов, которые потреблялись в огромных количествах мужчинами, женщинами и детьми262.
В бедных крестьянских семьях, таких как Труны или Саладины из Элтона, похлебку предпочитали хлебу по соображениям экономии: она не требовала помола, что позволяло не платить мельнику и избежать естественной потери продукта во время приготовления муки. Ячменные зерна, которые шли на похлебку, прорастали во влажном теплом месте, а затем варились в горшке. Воду можно было слить, подсластить медом и пить («ячменная вода») или оставить сбраживаться, чтобы получилось пиво. Горох и бобы, использовавшиеся и при варке похлебки, и при выпечке хлеба, были одним из немногих в то время источников белка и аминокислот. В похлебку порой добавляли немного жирного бекона или соленой свинины, а также лук и чеснок с огорода. Весной и летом в распоряжении крестьянина оказывались овощи: капуста, салат, лук-порей, шпинат и петрушка. Кое-кто сажал у себя на участке фруктовые деревья – яблоневые, грушевые, вишневые. Орехи, ягоды и коренья собирали в лесу. Фрукты обычно варили – считалось, что сырые плоды вредны для здоровья. Не считая ядовитых или очень горьких растений, «все, что росло, шло в горшок, даже примула и листья земляники»263. Зима и ранняя весна были голодным временем: запасы зерна заканчивались, а дикая природа ничего не давала.
Наваристая или жидкая, ароматная или не очень, похлебка была основной пищей многих деревенских семей. Всякий раз, когда семья садилась за стол, начиная с завтрака, старались подавать слабый эль, сваренный дома или купленный у соседа, – но часто крестьяне были вынуждены обходиться водой. Больше всего не хватало белка: фасоль и горох давали его в недостаточном количестве. Дефицит восполняли за счет яиц, в гораздо меньшей степени – за счет мяса и сыра; в этом смысле зажиточным крестьянам было легче, чем беднякам и середнякам. По мнению Косминского, «вилланы-полувиргатарии, а тем более виргатарии все же могли бы без затруднений сводить концы с концами, если бы на них не ложилась всей тяжестью феодальная эксплуатация», то есть трудовые повинности и другие обязательства; но четверти виргаты (от пяти до восьми акров) крестьянину не хватало даже в отсутствие ренты и отработок264. По расчетам Генри Беннета, для обеспечения прожиточного минимума было необходимо иметь от пяти до десяти акров, «скорее десять, чем пять». Согласно последним оценкам (исследование Герберта Хэллэма, 1988), среднестатистической семье из 4,75 человека требовалось двенадцать акров. Дж. З. Титоу отмечает, что при двуполье семья нуждалась в более обширном наделе, чем при трехполье, поскольку площадь пара в этом случае увеличивалась. Сисели Хауэлл, изучая данные по мидлендской деревне Кибворт-Харкорт, пришла к выводу, что лишь начиная с середины XVI века полувиргатарий мог снимать со своей земли свыше восьми бушелей зерна в год на человека и таким образом обеспечивать семью пропитанием. Бедняки выживали только за счет поденной работы265.
Помимо нехватки белка, в Средневековье часто наблюдался недостаток жиров, кальция, витаминов A, C и D266. Кроме того, пища нередко была бедна калориями, поэтому добавление в рацион эля было полезно и для здоровья, и для хорошего настроения. Скудное питание жителей деревни имело и положительные стороны – низкое содержание белков и жиров, что сближает его с современной диетой для сердечников, а активное потребление клетчатки предохраняло от рака.
Середняки, такие как Александр Атте Кросс или Генри Эбавбрук, вероятно, держали пару коров или несколько овец, чтобы в доме постоянно были молоко, сыр и масло. Большинство семей разводили кур и свиней, обеспечивая себя яйцами и иногда – мясом, но животные, как и пшеница, часто шли на продажу, чтобы вносить ренту и другие платежи. Соленую и сушеную рыбу покупали, как и угрей, которых, впрочем, можно было ловить в Нине или – нарушая закон – в мельничной запруде.
В средневековой литературе отразилась потребность в белках и жирах, которых не хватало малоимущим. Ирландский поэт XII века описывает сон, в котором кораблик, «сделанный из сала, плывет по сладкому молочному морю», а посреди озера стоит замок, к которому ведет мост из масла; окружающий его частокол – из бекона, двери – из сыворотки, колонны – из зрелого сыра, столбы – из свинины. Замок обведен рвом, полным бульона с пряностями и блестками жира на поверхности. Стражники приветствуют мечтателя, протягивая ему связки жирных сарделек267.
Люди недоедали, особенно в годы периодических неурожаев, один из которых в начале XIV века вызвал всеобщий голод в Англии и Северо-Западной Европе. Еще большим несчастьем стала пришедшая позднее «черная смерть» – чума: население Европы уменьшилось настолько, что наступило относительное изобилие еды и крестьяне стали питаться пшеницей. Поэт Джон Гоуэр (ум. в 1408 г.) вспоминал о предшествующих голодных временах не с сожалением, а скорее с негодованием и ностальгией, что отражало отношение элиты к низшим классам:
«В старину работники не ели пшеничного хлеба; их хлеб был из обычного зерна или бобов, а пили они из родника. Сыр и молоко были для них пиршеством; редко у них случалось другое пиршество, кроме этого. Одежда их была уныло-серой; мир таких людей был упорядоченным внутри их сословия»268.
Крестьянские «одеяния» часто изображались миниатюристами, иллюстрировавшими рукописи, но лишь изредка оказывались «уныло-серыми»; чаще всего мы видим яркие цвета – синий, красный, зеленый. Неясно, насколько точны воспоминания Гоуэра. Крестьяне имели доступ к красителям для тканей, и в Элтоне был свой красильщик.
На протяжении раннего Средневековья одежда знати и горожан менялась. Сначала представители обоих полов ходили в длинных, свободных одеждах. Затем мужчины стали предпочитать короткие цельнокроеные куртки в обтяжку, с облегающими рукавами, женщины – платья со шлейфами и объемными рукавами, замысловатые головные уборы, остроносые туфли. Крестьянская одежда, однако, оставалась почти неизменной. Мужчины носили короткую тунику с поясом и короткие – чуть ниже колена – чулки либо длинные рейтузы, пристегивавшиеся к матерчатому поясу. Костюм дополняли капюшон или матерчатая шапочка, толстые перчатки или рукавицы и кожаные башмаки на массивной деревянной подошве. Женщины надевали длинные свободные платья, подпоясанные на талии, иногда – туники без рукавов поверх нижнего белья с рукавами; голову и шею прикрывал чепец. Нижняя одежда, когда ее носили, обычно была из льна, верхняя – из шерсти.
Туника зажиточного крестьянина могла быть обшита мехом по краям, как та зеленая туника с беличьей оторочкой, которую в 1279 году нашли трое мальчишек из Элтона, передав затем старосте269. Малоимущий же крестьянин мог выглядеть как бедняк из аллегорической поэмы Уильяма Ленгленда «Видение о Петре Пахаре» (XIV в.): «плащ из грубой ткани», волосы торчат сквозь дыры в капюшоне, а пальцы ног – сквозь дыры в тяжелых башмаках, чулки спустились, грубые рукавицы, потертые на пальцах и покрытые грязью, и сам он «весь измазан грязью, когда идет за плугом», а рядом с ним шагает его жена с палкой, чтобы погонять скотину, в тунике, подобранной до колен, завернутая в кусок материи для провеивания зерна, чтобы уберечься от холода, ее босые ноги кровоточат от льда, которым скованы борозды270.
Мир деревни был миром труда, но сельские жители все же находили время для игр. Каждое время года скрашивалось праздниками, которые вписывались в христианский календарь. Многие из них были древними языческими празднествами, которые Церковь сделала своими, несколько изменив их смысл. В каждый из сезонов долгого – от урожая до урожая – трудового года был хотя бы один праздник, когда останавливалась работа, устраивались игры, подавали мясо, пироги и эль.
Первого ноября зажигали костры – древний языческий обряд умилостивления духов умерших, теперь совершавшийся в честь Дня Всех Святых. День святого Мартина (11 ноября) был праздником пахарей, по случаю которого кое-где пекли лепешки с семечками и печенье, а также делали frumenty, пудинг из вареной пшеницы с молоком, смородиной, изюмом и специями.
Двухнедельный период от сочельника до Богоявления (6 января) был самым длинным праздником в году. В описании Лондона XII века говорится, что «дома всех жителей, а также их приходские церкви были украшены остролистом, плющом, лавром и всякой другой зеленью, которую можно отыскать в это время года»271. Селяне были обязаны, помимо обычных выплат, поставлять хлеб, яйца и кур для господского стола, но зато на две недели освобождались от трудовых повинностей, а владельцы некоторых поместий приглашали их на рождественский ужин, устраивавшийся в зале.
Рождественское вознаграждение нередко соответствовало статусу поощряемого. В поместье Уэлского собора существовала традиция отправлять приглашения двум крестьянам, один из которых владел обширным наделом, а другой – небольшим. Первый мог явиться на ужин с двумя друзьями, им подавали «столько пива, сколько они выпьют за день», говядину и бекон с горчицей, тушеную курицу, сыр, и ставили на стол две свечи, одна за другой, чтобы те горели, «пока они сидят и пьют». Второй приносил с собой скатерть, чашку и траншуар (толстый кусок хлеба, на который клали жареное мясо), но мог «унести все, что осталось на его скатерти, и обязан был иметь для себя и своих соседей каравай, разрезанный на три части, чтобы играть со сказанным караваем в старинную рождественскую игру»272. «Старинная рождественская игра», вероятно, была разновидностью игры в «бобового короля»: в пироге или буханке хлеба запекали боб и тот, кто его находил, становился королем празднества. В некоторых поместьях, относившихся к аббатству Гластонбери, столы для рождественского пира накрывали в главном зале, причем держатель приносил с собой дрова, тарелку, кружку и скатерть. Подавались хлеб, бульон, пиво, два вида мяса, и вилланы имели право остаться в поместье и выпивать после обеда273. В Элтоне слугам при поместье полагалось особое рождественское угощение: в 1311 году оно состояло из четырех гусей и трех куриц274.
В некоторых деревнях первый понедельник после Богоявления отмечался женщинами как «прядильный понедельник», а мужчинами – как «плужный понедельник», и по этому случаю иногда устраивались соревнования в пахоте. В 1291 году в ноттингемширском Карлтоне присяжные подтвердили, что по древнему обычаю сеньор, священник и каждый свободный мужчина деревни «утром дня Богоявления», после восхода солнца, должны явиться со своими плугами на определенное поле, которое обрабатывалось «всей общиной сказанной деревни», и «провести столько гряд, сколько сможет, с одной бороздой для каждой гряды; столько земли он вправе засеять за год, если пожелает, не спрашивая разрешения»275.
Праздник Сретения (2 февраля) был посвящен «очищению» Марии после рождения ребенка. В этот день устраивали шествие со свечами. За Сретением следовал «жирный вторник», последний день перед постом, праздник с играми и забавами.
На Пасху жители деревни приносили сеньору яйца, он же, в свою очередь, устраивал обед для слуг и некоторых держателей. Как и на Рождество, вилланы не работали на господской земле целую неделю. Пасхальная неделя сопровождалась разнообразными играми. Понедельник и вторник после Пасхальной недели были двухдневным праздником, когда ложились поздно, а в XIII веке, кроме того, предавались забаве: сначала молодые деревенские женщины брали мужчин «в плен» и отпускали за выкуп, на следующий день роли менялись276.
В Майский день деревенская молодежь «приводила май», отправляясь в лес, чтобы срезать зелень для украшения дома. Иногда участники празднества проводили ночь в лесу.
Далее шли Молебственные дни, когда селяне обходили границы деревни, и Троицын день, по случаю которого полагался очередной недельный отдых. В Иванов день (24 июня) на вершинах холмов зажигали костры, а деревенские мальчики несли в поля горящие головни, чтобы отгонять будто бы выходивших в это время драконов. Затем поджигалось колесо и пускалось по склону холма в знак того, что солнце достигло высшей точки и отныне будет спускаться277.
День поклонения веригам апостола Петра (1 августа) знаменовал конец сенокоса и начало жатвы, когда крестьяне были обязаны трудиться на земле сеньора. Последний устраивал для них обед: в Элтоне (1286 г.) для этого выделялись вол, бычок, теленок, восемнадцать голубей, семь голов сыра и большое количество зерна, из которого делали хлеб и похлебку278. В одном оксфордширском поместье жители деревни по обычаю собирались в зале и заводили песню, «зазывая урожай»279. В элтонских записях периодически упоминается «repegos», праздник, во время которого жарили гуся280.
Один праздник – День бодрствования – везде отмечался по-разному. Вероятно, уже в XIII веке (во всяком случае, не позднее) он заключался в том, что люди не спали всю ночь, утром шли на мессу в честь святого покровителя, а день проводили в различных забавах. Для последних нередко служил церковный двор, что не нравилось духовенству. Роберт Мэннинг писал в своем «Наставлении о грехах» (1303 г.), стихотворном переводе французского трактата XIII века «Manuel des Pechiez»:
Тогдашний проповедник осуждал развлечения простых людей: «Пустые игры и шутки, рождественские песенки, глупые выходки… подарки фиглярам, чтобы выслушивать от них пустые россказни… драки… борьба, другие упражнения, требующие силы»282.
Многие деревенские игры были одинаково популярны у детей, подростков и взрослых и дошли до наших дней: жмурки, игра в бары, боулинг. И стар и млад играли в шашки, шахматы, триктрак, но чаще всего – в кости. Из подвижных развлечений упомянем футбол, борьбу, плавание, рыбалку, стрельбу из лука и нечто вроде тенниса, когда вместо ракетки мяч отбивали рукой, обернутой тканью. На иллюстрациях к Псалтыри Латрелла (ок. 1340 г.) мы видим загадочные игры с палками, мячами и различными приспособлениями – отдаленные прообразы современных командных видов спорта. Самыми же зрелищными забавами были бои быков и петушиные бои.
Однако любимым времяпровождением взрослых, несомненно, была выпивка. Мужчины и женщины собирались в «таверне» – как правило, то был дом соседа, недавно сварившего эль. Напиток стоил дешево, причем цена была фиксированной: три галлона (около 13 литров) за пенни. Средневековые селяне проводили там вечер точно так же, как современные – в местном пабе. В XIII веке, как, впрочем, и позднее, возлияния сопровождались несчастными случаями, ссорами и насилием. Скупые записи манориальных судов рассказывают о некоторых печальных событиях. Протоколы королевских коронеров, сообщающие о происшествиях со смертельным исходом, зачастую пестрят живописными подробностями. В 1276 году житель Элстоу Осберт Ле Уэйл, сын Уильяма Кристмаса, проведя вечер в Бедфорде, возвращался домой около полуночи, «пьяный и отвратительно объевшийся», упал и ударился о камень, так что «голова его разбилась вся целиком»283. Один упал с лошади, возвращаясь домой из таверны; другой свалился в колодец на рыночной площади и утонул; третий облегчался в пруду и ушел под воду; четвертый нес горшок с элем по деревенской улице, был укушен собакой, споткнулся, подбирая камень, и ударился головой о стену; ребенок соскользнул с коленей пьяной матери и оказался в кастрюле с горячим молоком, стоявшей на очаге284.
Попойкам нередко сопутствовали жестокие ссоры, о чем свидетельствуют документы бедфордширских коронеров. В 1266 году, «приблизительно во время отхода ко сну», трое мужчин, выпивавших в таверне города Бедфорд, поссорились на королевской дороге; двое из них напали на третьего и ударили его серпом в сердце285. В Бромхэме (1272 г.) четверо мужчин, которые пьянствовали в таверне, начали приставать к проходившему мимо Ральфу, сыну бромхэмского викария, потребовав от него назвать себя. Ральф с вызовом ответил: «Человек, а ты кто такой?» Один из сидевших в таверне, Роберт Барнард из Вутона, «будучи пьян», ударил Ральфа топором по голове. Вдова Ральфа показала, что все четверо напали на ее мужа с топорами и шестами, и обвинила хозяина таверны и его жену в подстрекательстве к нападению286. В другой раз убили ни в чем не повинную женщину. Четверо жителей Вутона, нагрузившись в Бедфорде, возвращались домой, когда один из них внезапно, «без всяких иных побуждений», повернулся, натянул лук и прицелился в человека, следовавшего за ними. Единственная женщина в компании вутонцев, Марджери Ле Уайт, бросилась между двумя мужчинами, получила стрелу в горло «и мигом умерла»287.
Насилие не всегда было связано с выпивкой. Элтонские судебные записи сообщают о многочисленных ссорах, но обычно не раскрывают их причин. Из коронерских актов становится ясно, что размолвки возникали из-за долгов – например, из-за полпенни, которые один брат одолжил другому, – краж (бушель муки, корзина, курица), незаконного проникновения в жилище, а один раз попросту вследствие «застарелой ненависти». Порой вражда вспыхивала из-за женщин: два брата в Радуэлле (Бедфордшир) обнаружили свою сестру Джулиану «лежащей под стогом сена» с молодым человеком, который «мгновенно встал и ударил [одного из братьев] по макушке, в мозг, по-видимому топором, и тот сразу же умер». Любовники бежали288. Вмешательство в домашние распри не всегда приносило плоды: так, когда Роберт Хэринг из Астона в Бедфордшире и его жена Сибил поссорились, обедавший с ними друг попытался помирить супругов и скончался от удара топором289.
Иногда насилие принимало большой размах. Коронер из Бедфордшира сообщал об убийствах, ставших результатом различных событий: стычки между приближенными одного рыцаря и людьми настоятеля аббатства Лэнтони; осады церкви в ходе спора о праве на участок земли, при множестве участников с обеих сторон; настоящей битвы между деревнями Сент-Нотс и Литтл-Барфорд290.
Мы говорим о тех, кто нарушал закон время от времени, но по сельской местности, кроме того, бродили шайки закоренелых преступников. В записях бедфордширских коронеров говорится о злодеяниях банды грабителей, которые в 1267 году пришли с мечами и топорами в деревню Ханидон – во время вечерни или около того, – схватили мальчика по имени Филип, «который шел из отцовского дома», «избили, жестоко обошлись с ним и ранили его» и заставили идти с ними к Ральфу, сыну Джеффри. Узнав голос мальчика, Ральф открыл дверь, разбойники набросились на него, ранили и связали, убили мать и слугу Ральфа, разграбили дом. Затем они ворвались в семь других домов, вынесли добро, убили и ранили еще нескольких человек. Филипу удалось бежать и поднять тревогу, но грабители скрылись и, по-видимому, так и не были задержаны291.
Другая шайка «преступников и воров» в 1269 году точно так же напала на деревню Рокстон. Злоумышленники проломили стену дома и унесли «все имущество», потом ворвались в соседний дом и убили женщину, лежавшую в постели, наконец, вторглись в дом Джона Сапожника, сломав дверь и окна, вытащили самого Джона наружу и прикончили, а его жену, дочь и слугу ранили. Вторая дочь спряталась «между корзиной и сундуком» и убежала, чтобы подать сигнал тревоги. Грабителей опознала умирающая жена Джона Сапожника: оказалось, что один – бывший слуга настоятеля Ньюнемского аббатства, остальные же – сборщики десятины для Колдуэлского аббатства и «перчаточники из Бедфорда». Все были задержаны и преданы суду292.
Один вор стал жертвой, совершая преступление: он проник в дом по лестнице, чтобы украсть окорок, висевший на стропиле. Хозяйка дома Матильда Болл увидела, что он уходит, и подняла тревогу, вор разволновался, упал с лестницы и сломал шею293.
Глава VI. Брак и семья
Поделиться книгой: