Помоги проекту - поделись книгой:
— Пошли! — приказал своим парням Макс.
Операторы были вооружены до зубов — в основном автоматическими винтовками «Хеклер-Кох» с ночными прицелами и глушителями. Два вида гранат в их сумках — более мощные термобарические гранаты, предназначенные скорее для того, чтобы сбивать с толку, чем убивать, и знакомые всем по фильмам M67, которые… ну просто взрываются.
Было много способов начать рейд, все зависело от решения командира и ситуации на земле. Обычно это либо «посадка в точке X», когда пилот «Блэк Хока» высаживал команду почти прямо над местом назначения, и это вызывало шок и трепет, когда солдаты врывались внутрь, либо «посадка в точке Y», когда вертолет снижался достаточно далеко, чтобы парни могли незаметно подкрасться к цели. Сегодня вечером мы собирались внушить трепет.
Когда Макс бросился к двери, я сказал ему, что Усама нужен нам живым для допроса.
— Постарайся не убивать его, если он тебя не вынудит.
Он кивнул.
— Мы позволим цели самой принять окончательное решение.
Через несколько секунд вертолеты с ревом взмыли в небо, боевики в полном камуфляже свисали с бортов.
На нашем мониторе в красках можно было видеть, что водитель опустил стекло окно и выставил руку, двигаясь со скоростью 80–90 км/ч.
Через несколько минут вертолеты приземлились возле иракского КПП, в нескольких километрах к северу от универсала. КПП представлял собой хижину на обочине главной дороги с тремя иракскими гвардейцами, которые рандомно останавливали для досмотра машины, въезжающие в Мосул.
Когда вертолеты скрылись из виду, команда направилась к хижине пешком. Портативный монитор позволял им видеть то, что видел беспилотник. Мы также были на связи по радио и я мог слышать все, что происходило на земле. В хижине они велели иракцам оставаться на месте — те, должно быть, были изрядно удивлены, увимдев американский спецназ, — и стали ждать Усаму.
Я всегда нервничал в моменты затишья, которые, казалось, тянулись целую вечность перед ударом. Макс и его команда очень верили в меня. Я сказал им, что Усама, скорее всего, не стал бы сопротивляться, учитывая, что он был административным эмиром, этаким «белым воротничком» от терроризма и, вероятно, даже не носил оружия. Но что, если я ошибался? Что, если бы он не был Усамой? Что, если за рулем был иностранный боевик, который просто хотел убить американцев, и мы дали ему такую возможность?
Я не хотел, чтобы на моих руках была кровь гражданского лица или члена команды. Я беспокоился о том, что могу ошибаться. Нас учили быть правыми, и в моей голове всегда крутились вопросы, заставляющие сомневаться — своего рода лента, подсознательно и быстро воспроизводящая каждую ключевую информацию, которую я ранее собрал о цели, в поисках недостающих фрагментов.
Когда универсал приблизился к удаленному контрольно-пропускному пункту, мое сердце заколотилось. У меня пересохло в горле. Макс со своими людьми теперь находились в поле зрения дрона, ожидая нападения — ожидая, ожидая, ожидая.
Они выскочили из хижины, их было больше дюжины, с оружием наготове и перегородили дорогу.
Машина резко остановилась, когда команда окружила ее. Сначала водитель не хотел выходить. Должно быть, он был в шоке. Несколько десятков парней, появляющихся из ниоткуда, вооруженные до зубов, просто ждут, когда он выберет окончание своей истории. Тянулись секунды. Какого черта он делает?
Один из операторов придвинулся ближе к окну со стороны водителя, держа пистолет наготове.
Остальные последовали за ним, круг смыкался, как петля.
Внезапно дверь распахнулась, руки водителя поднялись, и операторы с молниеносной быстротой скрутили его.
Радио ожило через несколько секунд после того, одним словом: «Джекпот».
Казалось, мои плечи много миль несли бетонный блок. Мурашки пробежали по спине. Все болело.
Я оглядел остальных членов разведывательной команды. Я сделал глубокий вдох. Долю секунды я думал, что мой триумф следует отпраздновать. Может мне даже предложат «дать пять»? Похлопают по спине? Скажут, «отличная работа!».
Нет, ни у кого и в мыслях не было. Все проходили через это раньше. Просто еще один день в офисе.
Беспилотник MQ-9 «Рипер»
В тот день я усвоил несколько уроков. Я понял, что мы были теми немногими, которым дана была сила формировать ход войны, и что впервые у меня была возможность напрямую изменить ситуацию. Мои действия могли изменить мир; это была цель, к которой я стремился. Но решение пойти за Усамой было мучительным. Однако Билл и Джек на своих объектах, казалось, справлялись с этой работой без особых усилий. Я не знал, что от меня потребуется, чтобы достичь их класса.
Пара человек из штурмовой группы остались, чтобы отвезти универсал Усамы с контрольно-пропускного пункта обратно в Коробку для судебной экспертизы. Когда вертолеты доставили большую часть команды и нашего нового задержанного обратно, я приказал дрону обеспечить охрану над головой для парней, возвращающихся в универсале.
Виктор, один из парней, решил прокатиться на капоте — растянулся на спине, как будто лежал на пляже.
Он был одним из самых диких — коренастый и бородатый. Он, должно быть, знал, что я наблюдаю, потому что, когда я увеличил изображение с «Предатора», он показал мне большой палец, когда автомобиль мчался по дороге со скоростью не менее 80 километров в час, поднимая облако пыли.
Ковбои. Казалось, он говорил: «Ты хорош с нами, парень».
Это был большой шаг в завоевании их доверия. Доверие, в котором я нуждался для того, что должно было произойти.
Глава 10. Рыбаки и охотники
— Как дела, разведка? — сказал Виктор, влетая в «Коробку» однажды днем, несколько дней спустя. — У тебя сегодня есть кто-нибудь на обезвреживание?
Большой палец, который он показал мне с капота машины после захвата Усамы, был уже далеким воспоминанием. Он был готов к другой цели. Как ребенок с синдромом дефицита внимания.
— Заснул, разведка? — сказал он, подходя к нашим мониторам. — Чем нас порадуешь?
Виктор был не единственным. Все операторы нервничали, постоянно норовя запрыгнуть на вертолет и направиться к цели. Они заходили в «Коробку» каждый день, интересовались, как дела, когда они смогут выйти, есть ли у нас кто-нибудь на палубе. Кто после Усамы?
Я ничего не ответил. Он постоял несколько минут, наблюдая за мониторами — здоровенный, как медведь, парень с волосами цвета соли с перцем. Просто взглянув на него, можно было сказать, что он много где побывал, и повидал, как погибло много людей. Его нос, похоже, ломали с дюжину раз. В него стреляли по меньшей мере дважды, о чем свидетельствовали шрамы.
— Как насчет него, можем снимем этого? — сказал он.
Одна из камер нашего беспилотника зафиксировала парня в белой дишдаше, курящего сигарету рядом с потрепанной синей машиной. Мы вели его пару дней.
— Мелкая рыбешка, — сказал я. — Не стоит он того.
— Какого хрена мы ждем?
Было легко проникнуться мышлением операторов, особенно потому, что я хотел им понравиться. С ними жизнь всегда сплошным «вперед, вперед, вперед». Выброс адреналина от опасности, окружающей эти миссии, подпитывал их пристрастие к постоянным действиям. Они жаждали ощущения, когда сносят дверь в комнату, полную повстанцев, возбуждения от перестрелок; это сохраняло им рассудок. Гражданские лица склонны думать, что солдаты предпочли бы не воевать, если бы могли этому помешать. Возможно, это было верно для обычных вооруженных сил, но большинство специальных операторов хотели быть там. Они тренировались всю свою жизнь. Это было то, для чего они были выведены. Чем больше времени я проводил с ними, тем больше понимал, что большинство предпочло бы умереть, сражаясь за Америку в любой день недели, вместо того, чтобы перестраховаться и жить нормальной жизнью дома.
Сейчас я начинал чувствовать что-то подобное. Я тоже жаждал крови, ради моих сослуживцев в 82-й, которые регулярно подвергались ударам врага и у которых были связаны руки, чтобы что-то предпринять по этому поводу, ради моей семьи и друзей дома, ради Америки. Я хотел убить как можно больше из них.
Я играл медленную партию с крупной рыбой. Я должен был разгадывать тайны и видеть более крупные связи, в то время как операторы были сосредоточены на действии. Иногда я бросал цели в их сторону по ночам, когда они начинали нервничать. У меня всегда было чем покормить моего ручного зверя. По сельской местности бегали десятки тысяч бевиков.
Но для более крупных целей иногда мне приходилось месяцами преследовать их, прежде чем имело смысл нанести удар или зайти внутрь. Если бы мы просто захватили группу террористов низкого уровня, это не имело бы значения. Эти мелкие убийцы мало говорили. Они уже бывали и в тюрьмах и в «черных», официально несуществующих, допросных базах. Они уже знали правила игры. Но если бы мы проследили за ними, мы могли бы проникнуть в их мир — к явкам, связям, паролям, местам встреч и передачи грузов.
Конечно, в этой игре всегда балансируешь: когда уйти, а когда остаться. Каждая ситуация была разной. Я должен был знать, может ли одна цель привести к более высокопоставленным фигурам или это был универсальный магазин с небольшим взаимодействием с людьми выше по сетевой цепочке.
Это было различие, которого операторы, подобные Виктору, не видели и им было наплевать. Если попросить их назвать имена тех, кого они захватили в плен или убили, они, вероятно, знали бы только несколько самых громких имен. Для них все животные были равны без исключений, просто очередными террористами, ожидающими пулю.
— Ой-вэй, да нормальная рыба, — сказал Вик. — Он даже похож на акулу.
— На пескаря он похож, — парировал я. — Но он может привести нас к акуле.
Я проводил большую часть своих дней, наблюдая за дорогами, сканируя районы и границы, занося в каталог любую подозрительную активность, выстраивая паттерны жизни — как один плохой парень каждый день ходит в одно кафе, пока однажды не принесет посылку к белому зданию на рынке; как другая цель месяцами ложится спать каждую ночь в 9 часов вечера, пока однажды ночью не отправится на полуночную встречу в пустыне; и другой, который каждый день ходит на работу тем же маршрутом, но однажды идет в противоположном направлении к дому, принадлежащему цели, которую мы убили два года назад.
Мы наблюдали за всем. Этакий «Шоу Трумэна», но мрачнее.
Мы искали аномалии и собирали воедино пути к людям, которые участвовали в возможных ударах. Чисто детективная задача, где увидеть небольшую, казалось бы, случайную информацию — например, кто-то остановился в пустыне, чтобы посмотреть на небо, — часто было разницей между жизнью и смертью, и ее решение требовало необычайного терпения для получения конечной отдачи — за одну охоту мы провели более двадцати отдельных операций, прежде чем, наконец, получили наводку на нашу цель.
«Коробка» стала моим миром. Трейлер двойной ширины был погружен в темноту, освещаемую мониторами и огоньками на аппаратуре. Шестеро из нас сидели за длинным столом из сучковатой фанеры, который был сконструирован так, чтобы соответствовать длине комнаты. Компьютеры были разбросаны повсюду, открыты, в чатах постоянно мигал поток сообщений, а картографическое программное обеспечение рисовало трехмерные модели сложного ландшафта близлежащей пустыни и гор. Перед нами на стене выстроился двойной ряд экранов, транслирующих изображения с дронов.
Даже с включенными на полную мощность кондиционерами и настольными вентиляторами в воздухе пахло пригоревшим кофе и потом людей, которые недостаточно принимали душ. В течение дня часто не хватало времени. Ты к этому привык.
Я был самым молодым начальником разведки в моей организации на несколько лет. Это означало, что мне пришлось много работать, чтобы заслужить уважение и проявить себя. Вокруг меня была молодая команда из разных слоев общества. — В основном им было под тридцатник, все как один — технические волшебники, отчасти гики, местами хипстеры — в общем в духе парня из фильма «Военные игры». Все говорили на техническом сленге: «З» (зум-ин, увеличить), «ИК» (перейти в инфракрасное видение), «ВНБ» (вернуться на базу), «ОТ» (дай отправную точку), «ЗОД» («зона ограниченного доступа»). Мы могли бы провести полноценный разговор прямо перед вами на нашем языке, а вы услышали бы только абракадабру.
Здесь редко носили форму. В основном это были брюки-карго и футболки, наушники болтались на шее, когда они не использовались. Один парень всегда носил бейсболку полиции Нью-Йорка, другой — команды «Янки».
Они были новым поколением истребителей, оснащенных по последнему слову техники. Они как будто родились с чипами в головах. Они провели больше времени за экранами компьютеров, чем на стрельбищах. Я тоже.
Лаура была единственной женщиной в команде. Она была ширококостной, с длинными каштановыми волосами и громким голосом. Она, вероятно, была одним из самых умных аналитиков электронной разведки в мире и если ее захватывала идея она начинала тараторить в бешенном темпе. Оскар, наш радист, наоброт, почти никому не сказал ни слова. Поставлен в тихий режим. Джейк был, наверное, единственным, кто был моложе меня. Он был в ВВС с младых ногтей — завербовался после средней школы. Он одевался в рубашки поло и носил редкую бороденку как у подростка. Свято следуя традиции, которую русские называют «dedowschina» мы поливали его дерьмом по малейшему поводу.
Мы почти не покидали — часами, днями, порой месяцами. Было слишком много потенциальных целей. Я часами анализировал паттернами жизни, поскольку беспилотники выполняли свою работу круглосуточно. В одном ухе наушник с хорошей музыкой — я любил «Linkin Park» и «Green Day», в другом — с рабочими переговорами.
Операторы были нашей противоположностью. Они маялись временем простоя, ожидая, пока мы найдем следующую цель. Когда они были не в поле и не на стрельбище, они слонялись по трейлерам, убивая время, болтая чушь, покуривая сигареты, развалившись на дерьмовых диванах, делая все возможное, чтобы отогнать скуку. В основном это означало матчи по «Guitar Hero» на икс-боксах или выпивку до поздней ночи, а то и до утра. Макс был их командиром и проводил большую часть своего времени в «Коробке» со мной или на вертушке, отправлявшейся за плохим парнем.
За раз мы выполняли две или три миссии, десятки за месяц. Всегда все начиналось с взлета беспилотника, иногда трех или четырех за раз, в зависимости от того, за кем мы следили. Мы могли проводить миссию против одной цели, одновременно уточняя местоположение другой с помощью второго дрона в другой части города. Этот новый способ ведения войны сопровождался психологическим бременем невозможности отключиться, концентрация такого количества информации в моих руках означало, что я должен был ее использовать. Я никогда не переставал думать о том, какая цель станет следующей.
Когда мне нужен был перерыв, я выходил на вертолетную площадку и смотрел на небо. Ночью было непроглядно темно и так тихо, что можно было услышать, как падает гильза от пули. Мне нужен был этот покой после целого дня компьютерных мониторов и передатчиков.
Нас окружали толстые цементные Т-образные барьеры. За спиной был американский армейский аванпост, а передо мной рассилались мили и мили песка открытой пустыни.
Однажды ночью Виктор вышел на вертолетную площадку.
— Выглядишь как привидение, разведка, — сказал он.
Я посмотрел на него. Он указал на мои руки, которые были бледнее, чем я когда-либо помнил.
— Белый, как хер, — сказал он. — Ты слишком много просидел в четырех стенах.
Мы только что закончили трехдневную охоту, последние два дня я не спал.
— Надо есть что-то, кроме хлопьев и мороженого, — сказал он, развернулся и ушел.
Я провел еще несколько минут, прежде чем повернуться к своему трейлеру. В темноте я мог слышать, как некоторые операторы играют в покер.
Спальные прицепы были размером с транспортные контейнеры, уложенные рядами, спина к спине. В каждом стояла односпальная кровать, на стене — плоский телевизор с сотнями кабельных каналов. Обычно я пытался лечь спать около 2 или 3 часов ночи, а затем засыпал под звуки телевизора. Я обнаружил, что выработавшаяся привычка помогает.
В ту ночь я лег и включил шоу Стивена Колберта, как делал всегда. Мне нужно было посмеяться. Когда оно закончилось, я включил трансляцию с нашего дрона из «Коробки». Она передавалось по каналу во все наши спальни из оперативного центра. Мне нравилось смотреть, что происходит, хотя в большинство ночей, как и сегодня, камера показывала только море неподвижной тьмы. Наши цели спали, в отличие от меня.
Я продремал три часа, прежде чем отправиться обратно в «Коробку». Всходило солнце. За ночь я продумал план, и взяв банку энергетика принялся отдавать указания. Редко было время, когда я не думал или не разрабатывал стратегию поиска следующей цели. Недостаток сна и двадцатичасовой рабочий день были тяжелыми в первые несколько недель. Но я к этому привык.
Пока мы работали над другими миссиями, следователи выбивали из Усамы информацию в секретной допросной. Все наши задержанные отправились в тактический изолятор, и мы получали результаты допроса раньше всех в армии или правительстве.
Усама был одним из элементов общей картины нового Исламского государства.
В то время в «Аль-Каиде в Ираке» (АКИ) происходили перемены. Она начала перерастать в новую группировку под названием «Исламское государство Ирака», или ИГИ, которая позже станет ИГИЛ, когда переместится в Сирию. Пока мало кто знал много об ИГИ, но мы внимательно наблюдали за ними. Мы знали о реформе группы больше, чем даже некоторые из их собственных бойцов.
ИГИ возникло после смерти лидера АКИ Абу Мусаба аз-Заркави, в июне 2006 года. Мои предшественники в подразделении сыграли значительную роль в его убийстве. Уже на следующий день совет руководства АКИ собрался на секретном объекте в провинции Анбар, чтобы выбрать замену — египтянина по имени Абу Айюб аль-Масри. Мы дали ему кодовое название «Объект Манхэттен».
Пока это продолжалось, Усама бен Ладен и его второй номер в Пакистане, Айман аль-Завахири, хотели полностью реорганизовать «Аль-Каиду в Ираке». Завахири и другие высокопоставленные руководители «Аль-Каиды» считали, что АКИ теряет поддержку со стороны единоверцев-мусульман в Ираке из-за того, что была слишком жестокой и недостаточно исламской для всех убийств в предыдущие годы. Им нужен был религиозный авторитет, который мог бы придать религиозный контекст их дикости и снова сплотить собратьев-мусульман вокруг знамени АКИ.
Завахири выбрал давнего друга, с которым познакомился во время тренировочных лагерей под руководством джихадистов много лет назад в Афганистане. Его звали Абу Умар аль-Багдади, который считается первым лидером ИГИЛ. Мы назвали его «Объект Бруклин». В тот день Завахири приказал АКИ сменить свое название на Исламское государство Ирака.
Для моей команды и других, кто пришел до и после нас, не было никакой разницы между АКИ и ИГИ. Иногда мы получали информацию от источника, который называл одного парня, за которым мы охотились, членом АКИ, а затем другой агент приписывал того же парня к ИГИ.
В день, когда Манхэттен и Бруклин стали лидерами, они заняли первые строчки в нашем списке убийств. Они прекрасно это понимали и немедленно ушли в глубокое подполье. Это была стратегия лидерства, отличная от стратегии Заркави, который предпочитал сражаться бок о бок с другими бойцами в крупномасштабных операциях.
Манхэттен и Бруклин многое узнали о беспилотниках и нашем целеуказании от Заркави до того, как он был убит. Казалось, Заркави знал почти все о наших беспилотниках, поскольку за ним постоянно охотились. Он передавал мудрость другим.
Зная о наших нынешних возможностях, Манхэттен и Бруклин предпочли остаться в тени, скрытые даже от своих собственных бойцов. Мы полагали, что два лидера всегда были вместе и редко встречались со своими лейтенантами лично.
Фоном каждой нашей миссии в Ираке был их поиск. Захватывая людей, мы требовали деталей. Большинство очень мало говорили об этих двоих на допросах — вероятно, потому, что ничего не знали.
То же самое было и с Усамой. Он сказал следователям, что ничего не знал о Манхэттене и Бруклине.
Но он знал еще кое о ком: Абу Насире, эмире ИГИ всей провинции Салах ад-Дин. Я назвал его «Лицом со шрамом».
Это был крупный прорыв. Усама рассказал нам о еженедельной поездке Лица со Шрамом из Мосула в Байджи, чтобы встретиться со своими подчиненными и собрать деньги. Но его обнаружение внезапно получило приоритетный статус: Лицо со шрамом очень скоро планировал новую атаку на военную базу США.
Усама не знал, о какой базе идет речь или каких-либо конкретных деталей относительно времени атаки. Он просто знал, что это скоро произойдет, и что «Лицо со шрамом», скорее всего, задействует другого иностранного террориста-смертника, недавно тайно ввезенного в Ирак с какого-нибудь другого поля боя джихадистов.
Когда я узнал о том, что Усама выдал на допросе той ночью, я встал и вышел наружу, вдохнуть воздух пустыни. Я пытался уснуть, но сейчас не мог; на это не было времени. До начала следующей миссии оставалось всего несколько часов.
И у меня было предчувствие.
Над Манхэттеном и Бруклином уже светало.
Глава 11. Мой первый
Лицо со шрамом был в нашем списке убийств долгое время. Он был бескомпромиссным экстремистом — настолько фанатичным, насколько это возможно. Ходили истории о том, что он несколько раз вызывался лично проникнуть с бомбой на американские базы и подорваться, но его боссы каждый раз запрещали ему жертвовать собой и требовали посылать других. Он был слишком ценен для всего восстания. Тысячи бойцов были в его распоряжении, и он, вероятно, был пятым или шестым по значимости боссом во всей террористической сети. Я сосредоточил внимание нашей команды на нем, нашем новом призраке.
Провинции Салах эд-Дин и Найнава были самыми важными в стране (ИГИ назначила своих лучших парней командовать этими регионами, основываясь на более высокой концентрации боевиков). Однако Лицо со шрамом не был вашим типичным лидером. В отличие от некоторых, он, казалось, не заботился о деньгах. Вся его деятельность была связана с утверждением ислама и убийством любого противника ИГИ. Это был самый опасный вид террористов. Ничто не могло побудить его остановить бойню. Он скорее умрет, чем попадет в плен.
Поделиться книгой: