Как приручить дракона

— КОНЕЧНО, ТЫ ВЕДЬ ТРЕПЛЕШЬСЯ САМ С СОБОЙ! СЯДЬ И ЖРИ УЖЕ, БЕСХРЕБЕТНОЕ СУЩЕСТВО…

— Вот и сяду. Вот и поем. А ты — успокаивайся.

И я сел, облокотился на спинку и откусил большой кусок батона и большой кусок вкуснющей колбасы. И отхлебнул кефира. Честно говоря, здесь, в этом мире и в этом теле мне всё равно нравилось гораздо больше, чем там, на Земле. Конечно, за кромкой остались мои ребятки и школа, и… И много чего. А здесь в одной башке со мной, похоже, жил неизвестный агрессивный сумасшедший, и местный вариант Гоши Пепеляева, которого почему-то пару раз называли двойной фамилией Пепеляев-Горинович. Но это все были мелочи…

По факту тут, в этом ненормальном мире, в состоянии рассудка, которое тоже было насквозь ненормальным, я впервые за десять лет мог вести нормальную жизнь! И это было очень, очень хорошо.

* * *

Глава 6

Первые шаги

Мне всегда нравились костюмы. За костюмом можно спрятаться. Костюм — это статус. Главное, чтобы он был по размеру, а не сидел, как на корове седло. Коллеги говорили, что мне идут коричневые костюмы-тройки,и, кажется в этом была доля истины. Вообще — черный и серый никогда не подходили к моей рыжей шевелюре, а вот коричневый или зеленый — вполне, вполне. Но зеленый костюм — это на день святого Патрика хорошо, вместе с цилиндром. А в школу такой не наденешь.

Интересно, как тут обстоят дела со святым Патриком? Теоретически — если жил тут свой Георгий Серафимович Пепеляев, то и Патрик, в принципе, мог…

А ещё — в костюмах полно карманов, а я карманы очень люблю, в них можно кучу всего положить. Например — обезбол или большой раскладной нож. И то и другое может помочь в трудной ситуации, если на вид ты — крепкий тридцатипятилетний мужчина, а по сути — дряхлый старик, у которого начинается одышка после подъема на два этажа.

Одышки у меня теперь не было, но привычки — остались. Проблема была в том, что костюмы, которые я видел тут в магазинах, мне совсем не нравились: казенные, какие-то безыдейные! Их явно делали для толстопузых короткоруких и кривоногих уродцев, и речь вовсе не про гномов или орков — они-то уродцами не были, вполне себе гармоничные в своей странности существа. Так что я направился в ателье, которое располагалось — внимание! — в самом обычном «Доме быта», каких полно на всем постсоветском пространстве. Цены привели меня в состояние легкого нокдауна. Такие брюки, пиджак и жилет, которые подходили мне — стоили две тысячи. Дурдом! С другой стороны — на заказ, оно, в принципе, и должно стоить дорого! Но в голове я держал мысль про две визитки в кармане: от Сыскного приказа и от Радзивиллов, и потому — сговорился заплатить половину сейчас и половину — по готовности, и на скидку за пару брюк и рубашек.

Вот переоденусь в приличную сорочку и штанцы, постригусь — и вуаля, стану респектабельным джентльменом. Все-таки лохматый тип со всклокоченной бородой в одежде «милитари» доверия не вызывает. Ко мне уже подходили на улице местные стражи порядка — судя по шевронам, какая-то «Полесская вооруженная милиция», спрашивали документы, интересовались содержимым рюкзака, цыкали зубами на мешочки с монетками: как я уже сообразил, мне Сыскной приказ отсыпал невообразимую мелочь! Были ведь монеты и сотенного номинала, их бы всего тридцать штук хватило на весь гонорар!

А ещё в этом самом ателье я стал свидетелем пренеприятнейшей сцены. От подобных сцен я отвык, я и видел-то их всего пару раз, в детстве, на рынке. Тогда наглые типы характерной наружности щемили там «синюков» — дядечек со всякой железячной мелочевкой: инструментами, деталями, антиквариатом. Требовали регулярно отстегивать с выручки какую-то копейку, угрожали расправой… Так-то в нашей Беларуси с подобными закидонами разобрались примерно к середине двухтысячных, и мы прекрасно себя чувствовали без этих атрибутов эпохи первичного накопления капитала, которые коснулись нас краешком и процветала разве что в моем раннем детстве.

А тут — однако, здравствуйте. На работящих тетенек откровенно наехали! Рэкет, крышевание и вымогательство — вот как это называется. Три молодых мясистых быка самой обычной человеческой наружности, в кроссовках и спортивных костюмах пинком распахнули дверцу швейного ателье и самым хамским образом потребовали мзды. Не слушая возражений, один из них перепрыгнул прилавок, сунул свою лапу в кассовый аппарат и отсчитал сколько-то монет крупного номинала. Так я, в общем-то, и узнал об их существовании. И крупных монет, и — местных братков,да.

— Холодовцы лишнего не берут, мать! Что моё — мое, что твоё — твое, — цыкнул золотым зубом громила, хотя швея ему скорее в сестры годилась. И уже собрался уходить, как увидал меня: — А ты че пасешь, терпила бородатый?

Вот за каким бесом это ему надо? Я его что — кусаю, трогаю? Я за костюмом пришел, а не в бандитские разборки влезать, я вообще понятия не имею, какие тут расклады, и что происходит, чтобы делать вид, что могу что-то изменить. Да и вообще, как в том анекдоте — «много ли съест одна мышь?» Но… Я ещё с армейской службы понял: прогибаться нельзя. Один раз отведешь взгляд, сдашь назад, пройдёшь мимо, и все — пиши пропало. Потеряешь не только и столько репутацию, сколько самоуважение… Потом можно как угодно долго искать себе оправдание, но внутреннее понимание того, что ты не человек, а тварь дрожащая, придётся изживать очень, очень криво и сложно. И не факт, что получится.

— УБЕЙ! УБЕЙ!! УБЕЙ!!! — рычал голос и в голове моей били боевые барабаны дикого племени каннибалов. — ЭТО ТВОЙ ГОРОД, ТВОИ ЛЮДИ! ТЫ БУДЕШЬ СТОЯТЬ И СМОТРЕТЬ? УБЕЙ!

— Не сейчас, — я сжимал — разжимал кулаки и смотрел быку прямо в глаза.

— Че — не сейчас? — моргнул рэкетир. — Угрожаешь? Ты че — борзый? Хули ты пасешь? Я тебя запомнил, рыжик. Я тебя ещё встречу, город маленький…

— Будь тут чуть потемнее, а мы — чуть попьянее… — зашевелились дружки быка.

А швея заголосила:

— Мальчики, оставьте солдатика в покое! Ну, мальчики! Ну, не надо!

Терпеть не могу бабий вой. Лучше по роже получить, честное слово.

— Солдатик… Хана тебе, солдатик. Эх, Холод ждать не будет, надо по остальным коммерсам пройтись… Но тебе тут не жить. Собирай манатки и вали обратно в свою казарму, ты тут и нахрен не всрался, понял⁈ — он шатнулся в мою сторону, явно провоцируя, а я — изменил стойку и сунул руку в карман — по привычке, за ножом.

Да нет, не резать. Если сжать сложенный нож в ладони и двинуть таким кулаком — удар будет куда более чувствительный и увесистый. Но ножа-то в кармане и не было… Непорядок! Хотя бык этого не знал, и потому напрягся. Они — народ тертый, я — в форме… Вдруг у меня там ствол или ещё что?

— Мальчики! Мальчики! — продолжала надрываться швея.

— Ещё встретимся, — пообещали мне рэкетир.

Но — обошел. Обошел меня, мерзавец, не стал провоцировать и пихать плечом в этой их кретинской манере. И ляпнул дверью, а потом они там, в коридорчике, жизнерадостно загоготали. Эх, мальчики, фиговые у вас были родители, и учителя — тоже… Аж жалко. Такой человеческий материал пропадает почём зря! Здоровые, крупненькие, мясистые!

— Так мне когда за костюмом заходить? — уточнил я.

— За десять дней будет готово, — вздохнула эта резко уставшая, сгорбившаяся женщина. — А рубашечки и брюки я вам сейчас в пакетик положу…

— Кстати, я понял, почему у вас такие цены, — глянул я ей в глаза. — Сильно донимают?

— Да как амнистия эта прошла — вообще мочи нет, — призналась мастерица. — Раньше-то что? Ну, оркам отстегнем, ну, милиции. По-Божески, дело то привычное. А эти? Ну, кто их выпустил-то, а? Что за напасть такая? Почему наши хлопцы, вот как вы — на фронт, а эти тут поотъедались, пообнаглевали, и никакой управы на них нет?

— А правда, что же милиция?

— А что — милиция? Патрульную роту вывели, только отдел наш уездный и остался. И что они могут? Ну, в центре тут ещё как-то, а на окраинах — прости, Господи, какое-то Смутное время! Все ведь в милиции наши, Вышемирские. У всех — жены, дети тут. Страшно! Вот вернутся мальчики — посмотрим тогда! А вас раньше отпустили, да? У меня старшенький в пехоте…

— Страшно, — кивнул я и взял пакет с брюками и рубашками. — Спасибо. А старшенький ваш обязательно вернется, война-то уже почти кончилась…

И пошел на улицу. Ничего я не знал, ни про войну, ни про амнистию, ни ответа на вопрос, почему меня отпустили раньше. Потому что Поисковый батальон? Чем он тут вообще занимается, этот поисковый батальон?

Стоило мне только ляпнуть массивный деревянной дверью «Дома быта», как в голове раздался дикий рев:

— ЧТО значит — НЕ СЕЙЧАС? ПОЧЕМУ ТЫ ОТПУСТИЛ ИХ! МЫ БЫ УБИЛИ ИХ ВСЕХ!!!

— Если ты не перестанешь мне рявкать под руку, то нас упекут в дурку, — сказал я. — Тут не пользуются аирподсами, и человек, говорящий сам с собой, все ещё вызывает подозрения. Поэтому — не влезай, понятно? Кто бы ты ни был!

— ХА-ХА, КАК БУДТО ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ, КТО Я.

— Дракон?

— ДРАКОН, ВЕРНО. ВОЗЬМИ С ПОЛКИ ПИРОЖОК, ГОША!

Ненавижу, когда меня зовут Гоша. Но и Жора бесит. Джордж — тем более. Потому — в основном откликался на фамилию, а в школе — на «Серафимыча». А тут дракон какой-то, и тоже — Гошей зовет. И вообще, какой, к бесу, дракон?

— Но я ведь убил тебя! Ткнул в тебя этой штуковиной, и…

— ШТУКОВИНОЙ! ШТУКОВИНОЙ, А-ХА-ХА-ХА, ОЙ, НЕ МОГУ! КОПЬЕ УБИЙЦЫ ДРАКОНА — ШТУКОВИНА!

— Какое… Кого? — растерялся я.

— ТЕЗКИ ТВОЕГО, ГОША. КОГО Ж ЕЩЕ? ТЫ СКАЖИ МНЕ, ПОЧЕМУ ОТПУСТИЛ ИХ? ОНИ — РАКОВАЯ ОПУХОЛЬ НА ТЕЛЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА, ОТРЫЖКА ВСЕЛЕННОЙ, ГЛИСТЫ В БОЛЬНОМ ТЕЛЕ ЭТОГО ГОРОДА…

— Сколько пафоса, однако… Как жить-то с тобой, таким наивным, будем? Однако, с глюками надо дружить, пускай они и притворяются драконами. Поэтому — поясняю. Я понятия не имею, что могу, чего не могу, что тут можно и чего нельзя, потому что я тут — со вчерашнего дня, это раз. И прежде, чем переходить к стадии самоактуализации и превращаться в местного супергероя, мне надо разобраться с другими, более приземленными, можно даже сказать — физиологическими вещами. Решить вопросы с едой, одеждой, коммунальные платежами, работой и прочими, недостойными внимания драконов, мелочами, без которых я сдохну во второй раз, а мне этого, знаешь ли, совсем не хочется — это два. Все, у меня аргументы закончились. Двух хватит.

— И ДО ТЕХ ПОР ТЫ БУДЕШЬ СПУСКАТЬ С РУК ЭТИМ СКОТАМ ИХ ДЕРЬМО?

— Некоторое дерьмо нельзя спускать с рук, это верно…

— ТОГДА СКОРЕЕ УЖЕ НАЙДИ ВРЕМЯ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ПОНЯТЬ — ЧЕГО ТЫ МОЖЕШЬ И ЧЕГО ТЫ НЕ МОЖЕШЬ. УВЕРЯЮ ТЕБЯ, БУДЕШЬ ПРИЯТНО УДИВЛЕН!

— Звучит интригующе… Пойду постригусь, а потом поем, а то уже люди косятся: стоит рыжий дядька и со стенкой разговаривает. О! Зайти на главпочтамт и узнать про интернет и мобильники. Заодно наушники с гарнитурой возьму, чтобы за психа не принимали…

* * *

Впечатление провинциального пастораля и тихой гавани местный Вышемир растерял более, чем полностью за время моих мытарств по городу. Обстановочка тут была, прямо скажем, не очень. Гнетущая, несмотря на отличную погоду и летний сезон. Представить страшно, как тут грустно поздней осенью!

Городок тысяч на пятьдесят населения выглядел прилично только на небольшом вытянутом отрезке от сквера Эльфийских Добровольцев до Детского парка, между улицей Земской и Набережной. Здесь располагались всякие конторы-управы-госучреждения, хорошие магазины и учреждения культуры, элитные жилые дома. Чем дальше от речки — тем тревожнее все обстояло. Улица Мира располагалась параллельно Земской, метров на триста дальше от реки, и потому могла считаться относительно благополучной. А ещё дальше… Там начинался район бараков — Зверинец, и частный сектор, и Новый район с одинаковыми серыми десятиэтажками и отсутствием минимальной инфраструктуры. Все это до боли напоминало мой родной Вышемир, но у нас от бараков давно избавились, да и частного сектора было меньше, и в Новом районе всё-таки строили не только многоэтажки, но и школы с садиками, и торговые центры…

Под вуалью из летней зелени — каштановых и кленовых аллей, живых изгородей из «хмызняка» (кустарника самых разных пород) — скрывалась мрачноватая изнанка города.

Далеко не все тут зарабатывали на жизнь честным трудом, вкалывая на шурупном и фанерном заводах, горбатясь на консервном или мелькомбинате. Теневая жизнь, какие-то мутные делишки — это было видно невооружённым взглядом! Потрепанные типы около банковских отделений, шарящие по кустам подростки с потерянными глазами, явно сильное разделение по уровню дохода среди «лучших людей города» и всех остальных… Я даже киборга видел! Настоящего, с хромированными руками и какой-то неоновой полосой вместо глаз! Он вылез из шикарного электрокара, за ним выпорхнули две разбитные девахи в ультракоротких юбках и легкомысленных маечках… Они вместе двинули в какое-то заведение с вывеской «КАВАК». Какой кавак? Пока вспомнил про латинку, пока осознал, что это — кабак — странные видения уже скрылись из виду.

Да и ситуация с благоустройством выдавала общую деградацию городской жизни: ямищи на дорогах, некошенная трава, облупленная краска на фасадах, все эти бесконечные граффити и заплеванные электробусные остановки… При этом возникало впечатление, что так было далеко не всегда, и следы разумной и обеспеченной жизни тут присутствовали. Остатки ландшафтного дизайна — пожухлые клумбочки и куцые альпийские горки, разметка под велосипедные дорожки… И спортплощадки: пусть ржавые и давно не крашеные, но добротные, с большим разнообразием снарядов, просто мечта воркаутеров. Не делают велодорожки и альпийские горки в совсем нищих градах и весях! И тем более — не заморачиваются воркаут-площадками. Максимум — турники и брусья на школьном дворе.

А тут, прямо на набережной, недалеко от Детского парка, располагался очень приличный спортивный городок, пусть и неприглядный на вид. К нему-то я и направился, благо — народу там почти не было, только на брусьях в дальнем углу кучковалась компашка из пяти-шерсти разновозрастных подростков мужского пола — дочерна загорелых и тощих.

Любой историк знает — у всякого общественного или экономического явления есть причины и предпосылки, в том числе — у местной разрухи. Мне ужас как хотелось до них докопаться, до этих самых причин. И что-то мне подсказывало — ничего сверхъестественного, фантастического или магического тут не было. Детройт в США, например, загнулся по вполне рациональным причинам. Про Припять я и вовсе молчу. Интересно, а как тут обстоит дело с Чернобылем?

— А ТЕБЕ НЕ НАСРАТЬ НА ЧЕРНОБЫЛЬ? — рявкнул голос, который мне пока что было непривычно звать драконом. — ДАВАЙ, ЗАЛЕЗАЙ НА ТУРНИК, ГОША. ПРОВЕРЬ, НА ЧТО ТЫ ТЕПЕРЬ СПОСОБЕН!

И я залез. И сходу сделал сначала несколько подтягиваний разными хватами, подержал уголок, потом — осилил выход на две, подъем с переворотом, и еще — капитанский подъем и выход принца… Все это было легко, мышцы приятно гудели, тело радовалось нагрузкам! Да я мог бы, аки Тарзан, тут по снарядам скакать, если бы захотел! Такой координации и лёгкости движений у меня и в двадцать не было, до манифестации дерьмовой болячки…

— Однако! — сказал я, аккуратно спрыгивая на землю. — Главное — без фанатизма.

— Нихрена себе, дядя! — заорали пацаны, которые пялились на меня все это время. — Нихрена себе рыжий! Ты гимнаст? Цирковой? А нам покажешь, как это?

Вот же гады малолетние, без ножа режут! Училка — это навсегда. Призвание и проклятие…

— Вот что, пацаны… — я почесал бороду. — Буду здесь завтра, скажем, в девятнадцать ноль-ноль, чтоб не жарко уже, но и стемнеть не успело. Кто хочет — подходите, будем заниматься. Мне надо форму восстанавливать, планирую ходить каждый день, если что-то будет интересно по тренировкам, режиму, питанию — подскажу, без проблем.

— А вы откуда, из армии? Потому такая одежка? А как вас зовут? Кто вас научил трюки крутить? А вы вышемирский? А с какого района? — зачастили они. — За тренировки дорого берете?

— Вчера демобилизовался, — откликнулся я. — Тут, на Мира живу, недалеко. Пепеляев моя фамилия. Денег не возьму, а вот если музыку принесёте — это будет здорово.

— А можно, мы ещё пацанов позовем?- оживились они.

Да, да, да. Конечно. Вечная мальчишеская блажь. Пацанов они позовут! Если из этих шести сюда придёт четверо, а в итоге постоянно заниматься будет один или два — это получится колоссальная победа. Но и в такой расклад я не особенно верил: летом в городе и его окрестностях есть гораздо более увлекательные занятия, чем зависать на турниках с каким-то взрослым незнакомым типом.

— Зовите пацанов, — кивнул я. — В качестве аванса — подскажите, где тут самая нормальная парикмахерская?

— Так это… «Гензель и Гретель!» На улице Карла и Марлы! — провозгласил белобрысый длинный шкет, и остальные пацаны согласно закивали.

Я едва удержался, чтобы не заржать, с трудом подавил улыбку. Ну и параллели, ну и кошмар! Кажется, знаю, где эта улица располагается…

— И что, правда, хорошо стригут?

— Стригут обычно… Там Гретель работает, ну, и другие гномки… Так у них такие большие си-и-и-и… Синие глаза! — белобрысый руками показал совсем не глаза. — Любо-дорого!

Я снова фыркнул. Сколько ему — четырнадцать? А уже туда же!

— Ну, спасибо. Пойду стричься и на си-и-и-ние глаза смотреть! Пока, пацаны!

— Пока, Пепеляев! — откликнулся белобрысый шкет.

Определенно, к нему стоило бы присмотреться, если бы я был его учителем. Из таких может выйти толк, если он не озлобится и не скурвится.

И я пошёл стричься, а пацаны полезли на турник, пытаясь повторить, то, что увидели, и горячо обсуждая технику и ухватки. Только бы не убились от дурного энтузиазма!

* * *

вот тут можно уже книжке лайк поставить, нет в этом ничего зазорного)) не понравится — уберете его потом)

Глава 7

Физиология

Проблему с базовыми потребностями я решил за три дня. Забил продуктами холодильник и буфет, провел ревизию белья, одежды, канцелярских принадлежностей и бытовой техники. Выяснил, где в городе находится милиция, больница, главпочтамт и библиотека, рынки, продуктовые и промтоварные магазины — всё это располагалось примерно там же, где и в моем Вышемире, в центре, на том самом заветном пятачке между Набережной и Земской.

Вымыл и вычистил всю квартиру, выкинул кучу ненужных на мой сегодняшний взгляд вещей и начал присматриваться по поводу ликвидации ещё и к ковру, и к удушающей стенке из шифоньеров и комодов, но в стенке было много книжек, а книжки я любил. И любил активно: кроме уборки, спорта и разведки я провел эти три дня уткнувшись в бумажные страницы пыльных томов, напечатанных на латинке. Мозголомство, конечно, но обойтись без этого было нельзя: нужно было привыкать! Тем более — книжки тут накопились крутейшие. Например — «История Европы» Евгения Тарле, одного из лучших историков-писателей 20 века! Или — этнографический словарь Ратцеля. Оказывается, и тут, в этой реальности эти талантливые ученые плодотворно трудились, и их книги воистину стали для меня кладезем информации по прошлому этого мира и его этническому и расовому составу! Кроме Тарле и Ратцеля тут имелись свои Пушкин, Лермонтов, Достоевский и много других, великих и знаменитых.

А ковёр, оказывается, закрывал собой сейф. Небольшой, встроенный в стену. Это стало некоторой неожиданностью, потому как на моей памяти никакого сейфа в квартире семьи Пепеляевых на улице Мира в доме номер 3 не имелось. Там, на Земле, в моем Вышемире, в той квартире и прятать-то особо нечего было, потому что никакого богатства династия педагогов Пепеляевых не нажила. Отец мой, Серафим Пепеляев, умер, когда мне было пятнадцать лет — погиб по-дурацки, на пожаре, вытаскивал котика с чердака. На свою нынешнюю соображалку я думаю, что к тому моменту наша наследственная болячка его здорово допекла, но он не подавал виду, не хотел, чтобы мы его жалели. Возможно, уже начал проявляться ШМТ, и он решил уйти вот так — пусть как кретин, но героически. В общем-то, я своим побегом из больнички тоже попытался исполнить что-то эдакое.

А мама — умерла в ковид, в больничке, под ИВЛ. Худо мне тогда пришлось.

Была в том мире у меня еще младшая сестра — Сонька, София Серафимовна Пепеляева, но она жила с мужем на Кипре. Они оба трудились айтишниками, уехали после 2020 года. Ну, так сложились обстоятельства. Или не сложились — это как посмотреть.

Тут у Гоши родственников не наблюдалось, что было странно и тоже требовало своего расследования. Этим я решил заняться одновременно с сейфом, попозже. А пока стоило позаботиться о будущем — относительно комфортном и безопасном. Потому что все эти драконьи пафосные рычания, поскакушки по турничкам и радостные утренние пробежки по пятнадцать километров — это так себе методика против злых ребят с тяжёлыми предметами в руках. Мне нужно было какое-то оружие, нужна была стабильность, нужны были деньги — то есть работа.

В идеале — учитывая стычку с быками в ателье — мне не помешала бы крепкая крыша. Не в плане кровли, а в плане прикрытия со стороны кого-то большого и сильного. Но такие связи приобретаются или путем оказания кому-то каких-то услуг, или — за большие деньги, или — через наращивание репутации, сиречь — социального капитала. У меня были два контакта — Радзивиллов и Сыскного приказа — и я, если честно, всё еще сомневался, кого выбрать. Конечно, вся моя натура вроде как склонялась в сторону земских ярыжек: во-первых, контора государственная, во-вторых, Рикович этот — вроде неплохой дядька, в третьих — по деньгам меня не обманули, выплатили сколько обещали, сразу и на руки, наличными.

С другой стороны, частники обычно платят больше. Но наглый боров Жевуский на первый взгляд показался натуральным говнюком, а на людей у меня чуйка хорошая, в девяти случаях из десяти первое впечатление меня не обманывает. Да и дешевый понт с открыванием дверей в больничную палату путем применения паранормальных способностей — это просто фу, очень похабно выглядело.

Для того, чтобы связаться с Сыскным приказом, мне банально нужен был телефон, а его в квартире не имелось. Походил, поискал аппарат по шкафам и тумбочкам, снова выбесился от их обилия — и не нашел. Наверное, Гоша тут тоже мобильный предпочитал. Может, в армии его посеял, может, еще где… Да и бумажные книги — это хорошо, даже замечательно — но о текущем положении вещей в Вышемире и мире все-таки лучше узнавать из оперативных источников, то есть — из интернета, или Сети, как ее тут называли.

В общем, после пробежки и душа утром в пятницу я понял, что откладывать больше смысла нет, да и деньги после заказа костюма банально могли закончиться на днях. Нужно идти на Главпочтамт — пробивать тему с Сетью и мобильной связью — и в Управление народного просвещения. Ну, и в Земский банк, потому что не верил я, что у местного Гоши не осталось совсем никаких сбережений. По намекам и недомолвкам соседей выходило, что денежное довольствие у служивых людей государевых было вполне приличным… Опять же социальной рекламы про «Служите в государевом войске по контракту!» было полно, а там земской мотопехоте обещали десять тысяч денег на руки сразу и по шесть тысяч в месяц — очень хорошие деньги для Вышемира! Учитель на руки получал в три-четыре раза меньше.

Обрядившись в брюки, рубашку и вполне приличные полуботинки, я распихал по карманам несколько крупных монет, документы и ключи, и глянул на себя в зеркало. У-у-у, чертов хипстер!

Модная прическа андеркат, аккуратно подстриженная борода и усы, очочков в роговой оправе только не хватает — и получится вот эта самая пародия на дровосека, над которой все прикалывались в годы моей юности. Но ходить как рыжее лохматое солнце необстриженному или, наоборот, сбрить бороду и сделать себе полубокс — это мне не подходило. Бритый и стриженый я выгляжу жалобно и грустно. Выглядел. Тогда, в те мои двадцать или двадцать пять. Потому и бриться перестал, как только приличная борода начала расти, и очень обрадовался, что тутошний Гоша тоже это понял, а местная армия к бородам претензий не имеет… Хотя, может, у него за время комы отросла растительность на физиономии, какая разница?

А если бороду не укорачивать — то получается Хайреддин Барбаросса, он же — Рыжая Борода, пират и сволочь. Так что — выбираем среднее арифметическое между жалобным юношей и сволочным пиратом: получается чертов хипстер. Однако, тогда пусть будет хипстер.

* * *

Я сбежал по ступеням и вышел из подъезда, вдыхая утренний свежий воздух. Солнце еще не вступило в свои права, не прожарило асфальт и бетон, так что дышалось легко, гулялось — тоже. За эти пару дней у меня уже сложилась традиция: я каждое утро перед походом в город покупал яблоко на углу — в палатке с фруктами, у страшной, как смертный грех, орочьей бабы. Яблочки были отменные — красные, наливные, крупные…

— Местные-нах! — утверждала баба. — И персики — местные, и дыни, и киви-х, и бананы-ять! Клянусь-нах! Ты что — не веришь-ять?

Манера орков разговаривать забавляла и раздражала одновременно. Эта тема — проглатывать матерные приставки или окончания — она была неподражаемой!

Насвистывая что-то веселенькое, я свернул за угол дома, заглянул под тень палаточного козырька и сказал: