Мальчик-наоборот

Ганна Ожоговская

Мальчик-наоборот

На самом деле

Меня зовут Яцек Чарне́цкий, и я совершенно нормальный ученик четвёртого класса. Но моя мама почему-то говорит, что я — «страшный ребёнок».

Во-первых, какой же я ребёнок, если мне уже девять лет и четыре месяца? К тому же я ежедневно становлюсь на целые сутки старше, и, значит, не позже чем через восемь месяцев мне стукнет десять. А кроме того, я уже прочёл две книги для юношества.

Во-вторых, какой же я «страшный», если меня никто не боится? Во всяком случае, ни один старшеклассник.

А если хотите знать, какой я на самом деле, то могу сказать: я — неудачник. Конечно, я про это не сам догадался, меня Олеся надоумила. А Олеся всё знает. Во-первых, она сидит на первой парте, а во-вторых, у неё есть тётка, неудачница — первый сорт! Только поступит куда-нибудь на работу, недели две походит, и сразу ей становится ясно, что это «не та» работа или люди там «не те». И так не один раз, не два, а каждый раз одно и то же.

Олесина тётя всё никак не могла понять: откуда такое невезенье? Но вот однажды пошла она к гадалке, и та ей всё объяснила. Оказывается, родилась-то Олесина тётя тридцать первого, а это нехорошее число: цифры переставить, получится тринадцать! А уж если у кого-нибудь в биографии имеется цифра тринадцать, то дело плохо! Такого человека преследует судьба, тот неудачник.

Меня это просто поразило, хотя у нас дома гадалкам никто не верит, а папа говорит, что гадалки все врут. Но какое же это враньё? Ведь если в числе 31 цифры переставить, действительно получится 13!

Рассказал я обо всём об этом Ме́теку Сташе́вскому с нашего двора. Он у нас известный умник. Но Метек только поморщился:

— Да ну тебя!

— А вот тебе и «ну», — говорю, — я это всё на себе чувствую!

— А ты при чём? — спрашивает Метек. — Ты что, тоже тридцать первого родился?

— Не тридцать первого, а четырнадцатого, а это тоже около тринадцати. Потому-то и меня, как Олесину тётю, судьба преследует. Ни в чём не везёт!

— Э, брось ты! — Метек снова поморщился. — Не помню я, чтобы тебе не везло.

— А как же я в третьем классе чуть на второй год не остался? Да и вообще, чуть в школе что случится — всё на меня валят, а дома ещё от мамы достаётся…

Но Метек, оказывается, человек не очень-то понятливый. В важных вопросах он вовсе не разбирается. По его мнению, я чуть не остался на второй год не из-за судьбы, а из-за собственных двоек. И мне просто счастье улыбнулось, что в четвёртый класс перевели.

— Считай, что тебе крупно повезло, дураку! — говорит. — Какой же ты неудачник?

Сказал и ушёл. А я-то ещё хотел этому человеку одолжить удочку на каникулы! Но теперь — пусть дожидается! «Повезло»!.. Да если бы он знал, что надо мной всю весну до самых каникул дома просто издевались. И мама, и папа, и бабушка, и все тётки, родные и двоюродные, только и бубнили: «Учись, учись…» А за окном солнце, а мальчишки на дворе в футбол гоняют, а я…

Или, например, бабушка. То она добрая, всё для меня сделает, что ни попросишь. А то вдруг у бабушки начинает болеть левая нога — и сразу она делается сердитая, всё ей мешает, злится по любому пустяку. Нога у бабушки болит, конечно, от старости, но я не пойму, почему только одна нога. Вроде бы обе ноги одинаково старые, значит, обе должны болеть?

Я сказал бабушке об этом, а она опять рассердилась. Я, говорит, насмехаюсь над ней. Ничуть! Мне и самому неприятно, когда у неё начинает нога болеть, потому что потом обязательно портится погода, идёт дождь и приходится после школы сидеть дома.

Или в школе, например, учительница по арифметике — тоже странный человек. Как-то я списал у приятеля из параллельного класса не ту задачу, которую она задала, а другую. Так учительница такой шум подняла! Уж потом я её раскусил: понял, что она никаких замен не терпит, и стал осторожнее.

Весёлое путешествие

Сперва мама велела мне самому собрать все вещи для лагеря и запаковать чемодан. А потом, когда чемодан не захотел закрыться, приказала выкинуть «всё ненужное».

Напрасно я ей доказывал, что не клал никаких ненужных вещей, — мама так на меня глянула, что пришлось всё начать сначала.

«Ладно уж, — подумал я, — пусть мама сама убедится».

И действительно, когда всё было вынуто и вложено обратно, ненужными оказались только зубная щётка и три носовых платка. Впрочем, один платок я, так и быть, оставил в чемодане, хотя летом насморка не бывает. И вообще с платками одно огорчение: очень они теряются!

Но чемодан всё равно не хотел закрываться. Тут пришёл Метек и посоветовал сесть сверху на крышку. Не помогло. Тогда сел Метек, а он весит на целый килограмм больше меня. Всё равно не помогло. Мы хотели было сесть вдвоём, но тут вошла мама и очень рассердилась. Этот чемодан, говорит, памятный подарок, ещё папа нашей бабушки с ним в Америку ездил. До сих пор, говорит, он был как новенький, а теперь, в моих руках, ему конец придёт!

Мама опять всё вынула и начала сама упаковывать. Конечно, зубная щётка поместилась, а всё самое необходимое осталось. Родители ничего не понимают в таких вещах, как бечёвка, проволока, гвозди или, к примеру, кусок старой автомобильной шины. Совсем малюсенький обломок доски и тот не уместился. Я чуть не заревел: ведь в лагере человек иной раз жизнь готов отдать за кусок проволоки или несколько крепких гвоздей.

И тогда я сказал маме прямо, что каникулы мои уже отравлены, что она совершенно не ценит мою бережливость и я предпочитаю остаться дома.

— Какую ещё бережливость? — спрашивает мама.

— А такую: я, например, собирался потерять в лагере только один носовой платок, а ты положила в чемодан целых три. Значит, когда я их потеряю, ты снова будешь рассказывать, как вы с отцом в поте лица на меня трудитесь, а я думаю, будто всё с неба валится. Так вот, ничего подобного я не думаю и потому хочу взять с собой только один платок.

— И потерять?

— Но я же не виноват, что у человека нет кармана, как, например, у кенгуру. Животное, а устроено гораздо лучше, чем люди: карман прямо в шкуре, на брюхе! Когда кенгурёнок спит, бегает или купается — всё равно карман при нём, и туда можно положить платок…

— Кенгуру обходятся без носовых платков, — говорит мама.

— Вот видишь! У кенгуру вечный карман, и то от него мама не требует, чтобы он носил носовой платок!

— О, пресвятая Мария! — воскликнула мама. — Как бы я хотела, чтобы ты не плёл таких глупостей!..

Я обиделся, но мама даже внимания на это не обратила: заперла чемодан и ушла в кухню — приготовить мне еды в дорогу. Я, конечно, успел вложить в чемодан пяток гвоздей, моточек проволоки, клубок бечёвки. Но доска пропала: мама унесла её на кухню.

На вокзал я хотел ехать один, но мама заявила, что усадит меня в вагон собственноручно, иначе она ночью глаз не сомкнёт. Ведь никогда не известно, какое чудо может со мной приключиться. Она ничуть не удивится, если по дороге в лагерь я сверну куда-нибудь и высажусь на луне.

Эта мысль мне понравилась. Вот бы правда на луне очутиться.

Стыдно мне было ехать по городу с мамой, будто я маленький. Но на вокзале я увидел, что все ребята были или с мамами, или с папами, а некоторых даже вся семья провожала. Толчея страшная!

К счастью, начальник лагеря приказал прощаться побыстрее, построил нас парами и вывел на перрон. Родители остались за оградой. Они ещё долго что-то кричали — никто ничего не слышал, но догадаться было не трудно.

Все ребята хотели сидеть у окна, но, конечно, к окну пробились только самые сильные. Я тоже высунулся, хотел маме платочком помахать — мол, будь спокойна: еду! Но в эту секунду паровоз рванул, и какая-то женщина, ехавшая вместе с нами, схватила меня сзади за ремешок от брюк; я, конечно, испугался, и ветер вырвал платочек из моих рук.

Славное начало!..

Я огорчился, но ненадолго. Ведь от огорчений можно заболеть, а мама мне болеть не велела.

В вагоне было весело и шумно. Один только Ва́цек — он тоже живёт на нашей улице — грустный сидел у окна. Наверно, жалел, что без мамы едет. Я давно заметил, что он очень привязан к дому. Никогда не увидишь его одного: то с мамой, то с папой или даже с маленькой сестрёнкой, которую ещё в коляске возят. А чаще всего — с собакой. Очень семейный человек!

Едва поезд тронулся, все почувствовали, что страшно голодны. Распаковали свои запасы и принялись за еду. Только Вацек не притронулся к своему пакету. Всё смотрел в окно, прижавшись к стеклу носом. И на нас — никакого внимания. Я заметил, что у него глаза мокрые. Плакса!

Но То́мек — он сидел возле меня — всё объяснил; оказывается, у Вацека вчера любимый пёс попал под грузовик и сразу умер. Томек даже помогал хоронить этого пса.

— Мы выбрали красивое место — в садике, под кустом сирени, — рассказывал Томек, — и большой такой камень сверху положили. Да, это страшное горе!..

Тут к нам в купе заглянула та женщина, что меня тогда за ремешок удержала. Ребята наперебой стали расспрашивать её насчёт того места, куда нас везут.

— А лес там есть? — спросил Ро́мек.

— Есть, и большой.

— А дикие звери в нём водятся?

— Не знаю, — говорит она. — Но думаю, что там встречаются зайцы, барсуки, а может, и олени.

— Олени, — протянул Ромек, — какие же это звери? Я думал — львы и тигры.

— К счастью, ни тигры, ни львы в Польше не водятся. К счастью, потому что иначе я в лагере и минуты покоя не знала бы. Живи в вечном страхе!

— Кому страх, а кому и нет, — расхвастался Ромек. — Надо только знать специальные охотничьи приёмы.

— Какие? — заинтересовались ребята.

— А вот например: если нести перед львом зажжённый факел, то лев ничего тебе не сделает! Проверено!

— Точно! — подтвердил Томек. — Волки тоже огня боятся.

— А вы как считаете, это правда? — обратился Севе́рек к женщине.

— Вполне возможно, что правда, — ответила она, — но при одном условии.

Все сразу заинтересовались. Даже Вацек оторвался от своего окна.

— При том условии, что этот факел надо нести быстро-быстро — чтоб пятки сверкали! А то и ног не унесёшь.

Ой, смеху было! И вообще всё путешествие прошло очень весело.

Я украшаю умывальную комнату

Наш лагерь действительно расположился в хорошем месте. Красиво! И лес близко, и речка. Мелкая, правда, речушка — не глубже, чем по пояс, но дно твёрдое и чистое. Купаться можно!

Мы с Томеком как приехали, сразу же ознакомились с обстановкой, в каждую щёлочку заглянули. Около дома — парк, в нём огромные деревья. Есть очень подходящие, но есть и такие, что никак не заберёшься. Мы попробовали. Томек оцарапал ногу, а я порвал рубашку. Точнее, не порвал, а просто рукав почти целиком ампутировался. Нитки теперь очень плохие: только человек заденет за что-нибудь — вся одежда в клочья.

Дом наш небольшой, деревянный, построенный специально для лагеря. Столовая — огромная. Мы с Томеком и Севереком сразу решили, что в плохую погоду здесь вполне можно в футбол играть.

По обе стороны от столовой — спальни и умывалки. Спальни большие, умывалки маленькие. А внизу, в подвалах, разные кухни, кладовые, склады. Мы, конечно, всё это обследовали. Где двери были заперты, в щёлку заглянули. Ничего особенного: уголь, картофель, мешки какие-то. Томек, который каждый год ездит в лагерь и понимает что к чему, сказал:

— Всё подготовлено! Здорово будет!

Не в добрый час он это сказал. Моя бабушка не зря говорит, что нельзя ничего хвалить вслух: «Сглазишь!» Вот и Томек сглазил наш первый день в лагере. Едва он сказал свои слова, раздался звонок, и мы побежали сломя голову на площадку перед крыльцом. На крыльце уже стоял начальник лагеря, рядом воспитатели; они смотрели на нас будто со сцены. А мы выстроились по четыре в ряд, справа ребята, слева девочки.

Начальник лагеря стал говорить речь.

Я слушал, и мне становилось грустно. Взрослые всегда выдумают что-нибудь такое, чтобы у детей свободной минутки не оставалось. Даже в лагерях! То дежурство, то шефство…

Я так задумался, что даже не очень хорошо слышал, о чём говорил начальник лагеря.

Потом ребята начали вызываться на всякие работы, дежурства, некоторые захотели взять шефство над разными лагерными помещениями, чтобы там всё хорошо оборудовать.

Томек даже меня не спросил и вызвался оборудовать столовую. Самый большой зал! Где у него мозги? И ещё меня уговаривал. Я, конечно, отказался, коротко и решительно.

Но напрасно я надеялся, что мне хоть в этот раз повезёт и воспитатель меня не заметит.

Как бы не так! Он подошёл и спросил, где я хочу работать.

— В умывальной, — сказал я. (Умывальные по крайней мере маленькие и уже чистенькие.)

Воспитатель подумал немного, а потом согласился:

— Хорошо. Погляди, что там можно сделать.

В помощь мне он выделил Северека, который тоже ещё не вызвался ни на какую работу. Этот Северек — хороший товарищ, только очень медлительный. Не было случая, чтобы он куда-нибудь спешил. Мы прозвали Северека Грушкой, потому что у него голова будто груша, хвостиком вниз.

Когда все разошлись выполнять свои поручения, я ему сказал:

— Пошли, Грушка, в умывалку, посмотрим, что там можно сделать.

— А куда спешить? — сказал Грушка. — Впрочем, можно и пойти.

Пошли. Смотреть там особенно нечего. Пол. Потолок. Стены. У одной стены — жестяные умывальники. Над ними полка — наверно, для зубных щёток. У другой стены — несколько табуреток, низкая лавка. Над лавкой — вешалки, под лавкой — тазы. Для мытья ног, что ли? Ну ясно: даже в лагере не могут оставить наши ноги в покое! Я тяжело вздохнул и говорю Грушке:

— Что мы тут можем сделать? Если даже эти стены позолотить, а на полу постелить шёлковый ковёр — всё равно уютней здесь не станет. Гиблое место. Если бы я не был мужчиной, плакал бы тут с утра до вечера.

— Как это? — перепугался Северек. — Что ты говоришь? Неужели нас тут наказывать будут? Я маме пожалуюсь!

— Глупый ты. Только наказаний боишься. А уши мыть? А ноги? И так каждый день, понимаешь? Ежедневно! Вот увидишь, сегодня же вечером заставят. Можешь маме писать, только разве она поймёт? Как же, жди!

— Это ещё ничего, — с облегчением вздохнул Северек. — А я уже испугался. Но вообще-то ты прав: ноги мыть — приятного мало.

— Главное, что и не нужно, — говорю. — Эскимосы вообще не моются, а, говорят, живут очень счастливо.

— А может, и нам так попробовать? — говорит Северек.

— Как же! Разрешат тебе!

— Ну тогда и рассуждать нечего. Что бы тут такое сообразить? — Северек огляделся. — Может, букет цветов на середину поставить?

— А в чём? Ни одной вазы нет.

— В таз поставим! Мы же не виноваты, что ничего другого нету. Ну, я пошёл за цветами, девчонки наверняка уже собрали. Только имей в виду, я вернусь не очень скоро.

— Иди, иди! Цветы — это любому дураку пришло бы в голову, а я люблю такое сделать, до чего никто не додумается. Понимаешь?