Приезжает дядя Фред

— Я говорю о вашей племяннице Джулии Паркер. То есть о племяннице вашей жены.

— Племянница моей жены — моя племянница, — сердечно сказал лорд Икенхэм. — Наш семейный девиз — все пополам.

— Мы с Джулией хотели бы пожениться.

— Прекрасно, в чем же дело?

— Они нам не разрешают.

— Кто это — они?

— Ее родители, дядя Чарли Паркер, дядя Генри Паркер я все остальные родственники. Они считают, что я недостоин Джулии.

— Нравственные принципы современных молодых людей часто отличаются шаткостью.

— Не в этом дело. По их мнению, я недостоин войти в семью Паркеров — они люди гордые.

— А чем, собственно, они так гордятся? Они, что, — пэры Англии?

— Нет, не пэры.

— Тогда какого черта, — с горячностью сказал лорд Икенхэм, — они задирают нос? Только пэры и графы имеют право на гонор, ибо, что ни говори, графство — вещь серьезная.

— Кроме того, у меня был неприятный разговор с отцом Джулии. Сам не знаю, как это получилось, но я обозвал его безмозглым старым… О-о! — воскликнул вдруг парень, оборвав свой рассказ. Он отскочил от окна и одним гигантским прыжком достиг середины комнаты. Понго, нервная система которого и без того была уже основательно разрушена, прикусил себе язык, будучи не в состоянии справиться с какими-то новыми осложнениями.

— Они стоят у вашей двери! Джулия и ее родители! Я не думал, что они явятся вместе.

— У вас нет желания с ними встретиться?

— Конечно, нет!

— Тогда пригнитесь немного и спрячьтесь за диваном, мистер Робинсон, — сказал лорд Икенхэм, и румяный юноша, взвесив полученный совет и найдя его разумным, укрылся в предложенном месте. Послышался входной звонок, и лорд Икенхэм с Понго направились к двери.

— Послушайте, — прошипел Понго. Он дрожал, как осиновый лист.

— Говори же, я слушаю тебя, мой мальчик.

— Я хочу сказать, что…

— Что?

— Вы же не станете впускать сюда этих, этих…

— Обязательно впущу, — сказал лорд Икенхэм. — Мы, Роддисы, славимся своим радушием. Но поскольку наши новые гости могут знать, что у мистера Роддиса нет сына, нам придется вернуться к прежнему варианту. Итак, ты опять, мой дорогой, превращаешься в местного ветеринара, пришедшего осмотреть птицу. Когда я войду в гостиную, я хотел бы обнаружить тебя у клетки, глазеющим на попугая с самым ученым видом. Время от времени ты можешь слегка постукивать карандашом по собственным зубам. И постарайся, пожалуйста, пахнуть йодоформом. Это придаст больше достоверности ситуации.

Понго поплелся к клетке и с такой отрешенностью уставился на птицу, что только услышав, как чей-то голос рядом с ним произнес слово «Итак…», он осознал, что в комнате появились посторонние. Повернув голову, «ветеринар» увидел, что титулованный разбойник и чума графства Икенхэм вернулся в гостиную в сопровождении группы людей. Группа эта состояла из суровой на вид, немолодой женщины, пожилого мужчины и юной девушки.

Надо сказать, что Понго, в общем, заслуживает доверия в вопросе об оценках, даваемых им девушкам. Поэтому когда он сказал нам, что вошедшая молодая особа была «настоящий персик», мы поняли, что более подходящего слова для ее описания не найдешь. Девушке было не больше девятнадцати лет, и ее личико, говорит Понго, напоминало нежный бутон розы в момент, когда тот еще подернут предрассветной июньской росой. Так говорил Понго.

Мне, правда, трудно поверить, что он хоть раз в жизни видел, как выглядит роза на рассвете, — я слишком хорошо помню, какого труда стоило нам в университетские годы разбудить его утром, даже если речь шла о завтраке, назначенном на девять тридцать.

— Бьюсь об заклад, — произнесла меж тем пожилая женщина, — что вы понятия не имеете, кто я такая. Я сестра Лауры — Конни. Это — Клод, мой муж. А это наша дочь Джулия. Лаура дома?

— Очень сожалею, но ее нет, — сказал лорд Икенхэм. Женщина приглядывалась к нему с таким выражением лица, словно он не полностью соответствовал ее предположениям.

— Я думала, что вы моложе, — сказала она.

— Моложе, чем кто? — терпеливо спросил лорд Икенхэм.

— Моложе, чем вы есть.

— Увы, никто не может быть моложе, чем он есть, — вздохнул лорд Икенхэм. — Но каждый делает, что может, в этом направлении, и, должен вам признаться, что, в общем, я доволен тем, как прожил ряд своих последних лет.

Тут в поле зрения женщины попал Понго, который, видимо, не произвел на нее благоприятного впечатления.

— А это еще что такое?

— Это ветеринар, обслуживающий моего попугая.

— Я не могу говорить в его присутствии.

— Не обращайте на него внимания, — сказал дядюшка. — Бедняга абсолютно глух. — И, бросив на Понго выразительный взгляд, который содержал в себе приказ поменьше смотреть на девушку и побольше на попугая, лорд Икенхэм предложил всей компании присесть в гостиной.

— Итак… — начал он.

В течение нескольких мгновений в комнате царила тишина, затем послышались звуки приглушенного рыдания, исходившие, как показалось Понго, от Джулии. Понго не видел, что происходило в комнате. Он взирал на попугая, который, в свою очередь, смотрел на него в свойственной этим птицам оскорбительной манере — одним глазом.

Наконец женщина снова заговорила.

— Хотя Лаура. — сказала она, — и не сочла нужным пригласить меня на свою свадьбу (после чего наши контакты были, естественно, прерваны и мы не виделись пять лет), необходимость вынудила меня сегодня переступить порог ее дома. Бывают моменты, когда приходится забывать об обидах. Хочется верить, что в трудный для семьи час родственники сплотятся и поддержат друг друга.

— Я вас прекрасно понимаю, — сказал лорд Икенхэм, — это как в армии — солдатская верность боевому знамени.

— В общем, я предлагаю перечеркнуть прошлое. Поверьте, я не стала бы обращаться к вам, если б не крайние обстоятельства. Я… прощаю вас и взываю к вам о помощи.

Понго был очень растроган, и попугай, как ему показалось, тоже: по крайней мере, птица моргнула и откашлялась. Женщина меж тем продолжала:

— Я прошу вас и Лауру временно, на недельку-другую, приютить нашу Джулию у себя — пока я не решу, как мне поступить с ней. Через две недели у нее экзамены по фортепиано, так что ее нельзя сейчас отослать из Лондона. Дело в том, что Джулия влюбилась. Точнее — ей кажется, что она влюбилась.

— И вовсе мне это не кажется, — произнесла Джулия. Голос ее был так хорош, что Понго Туистлтону отчаянно захотелось обернуться и взглянуть на девушку. Глаза Джулии, говорит он, сияли, словно две звездочки, а на лице светилась душа, впервые проснувшаяся к жизни. Что эта красавица нашла в румяном парне, который даже среди других, таких же розовощеких парней, ровным счетом ничем не выделялся, Понго никак не мог взять в толк. Тщетно искал он ответа на мучивший его вопрос.

— Вчера Клод и я прибыли в Лондон, надеясь порадовать дочь своим визитом. Мы, естественно, поехали прямо в пансион, в котором она живет, и, как вы думаете, что мы там обнаружили?

— Клопов.

— Отнюдь. Письмо от мужчины. Я с ужасом узнала, что человек, о котором мне ровным счетом ничего не известно, собирается жениться на моей дочери! Я, конечно, потребовала, чтоб он немедленно явился, и, когда я его увидела, мне стало ясно, что он абсолютно неприемлем. Он маринует угрей!

— Что-что?

— Он работает на фабрике, где маринуют угрей!

— По-моему, — рассудительно заметил лорд Икенхэм, — это обстоятельство говорит, скорее, в его пользу. Умение мариновать угрей свидетельствует о необыкновенно высоких способностях. Не так уж много людей, которые в состоянии справиться с этой задачей. Если б кто-нибудь вздумал, например, обратиться ко мне с просьбой замариновать угря, я был бы в полной растерянности. Уверен, что не меньшее смущение испытали бы в этой ситуации Уинстон Черчилль и Рамсей Макдональд.

На женщину, однако, эти доводы не произвели впечатления.

— Ха! — усмехнулась она. — Вам, наверно, не приходит в голову задуматься над тем, что сказал бы брат моего мужа Чарли Паркер, если б я разрешила его племяннице выйти замуж за этого типа!

— О! — сказал Клод, который весьма походил на высокую унылую птицу с обвисшими крыльями и рыжими усами.

— Или брат моего мужа Генри Паркер!

— А-а! — сказал Клод. — Или кузен Альф Паркер.

— Кузен Альф умер бы со стыда.

Джулия так пылко всхлипнула, что, как рассказывал Понго, ему стоило большого труда не броситься к ней и не попытаться ее утешить.

— Я тебе, мама, уже сто раз говорила — Уилберфорс бросит мариновать угрей, как только ему подвернется что-либо лучшее.

— Не знаю, что, собственно, может быть лучше маринованного угря? — недоуменно спросил лорд Икенхэм, внимательно слушавший весь разговор.

— Уилберфорс честолюбив, и, поверьте, скоро все увидят, что такое Уилберфорс.

Слова Джулии оказались пророческими, ибо именно в эту минуту румяный малый неожиданно для всех возник над спинкой дивана, как рыба, которая иногда взлетает над поверхностью воды.

— Джулия! — воскликнул он.

— Уилби! — восторженно откликнулась девушка. Понго клянется, что никогда не испытывал большего отвращения, чем в момент, когда она кинулась на грудь этому типу, прильнув к нему, как плющ приникает к старой садовой стене. Румяный малый сам по себе был, в общем, безразличен Понго, но девушка произвела на него глубокое впечатление. И Понго было весьма неприятно видеть, что она так радовалась этому Уилби.

Мать Джулии, после того поистине кратчайшего мгновения, которое необходимо женщине, чтобы прийти в себя от естественного изумления, возникающего при виде выскакивающих из-за диванов специалистов по маринадам, вернулась к жизни и, встав между дочерью и Уилберфорсом, развела их по сторонам, подобно судье на ринге, который не боится встать между двумя боксерами-тяжеловесами.

— Джулия Паркер, — сказала она, — мне стыдно за тебя.

— И мне, — откликнулся Клод.

— Я краснею, дочь моя.

— И я, — подтвердил Клод. — Обнимать мужчину, который назвал твоего отца безмозглым бог знает чем…

— Мне кажется, — задумчиво сказал лорд Икенхэм, — что прежде чем мы двинемся дальше, нам следует решить, был ли он прав в своем определении и, честно говоря…

— Уилберфорс согласен извиниться.

— Конечно, я извинюсь. Нечестно ставить человеку в вину слова, которые вырвались у него в пылу спора.

— Мистер Робинсон, — холодно произнесла женщина. — Вы прекрасно знаете, что дело не только в словах, которые вы сочли возможным произнести по тому или иному поводу. Если вы слушали то, что я говорила несколькими минутами раньше, то вы должны понять…

— Как не понять! Дядюшки Чарли и Генри Паркеры, кузен Альф и все прочее. Кучка снобов!

— Что-о?

— Чванливые самодовольные снобы со своими жалкими сословными предрассудками. Думают, что они представляют собой нечто важное только потому, что у них есть деньги. Между прочим, было бы интересно узнать, каким образом сколотили они свои капиталы.

— На что, собственно, вы намекаете?

— Не будем вдаваться в детали!

— Ваши мерзкие инсинуации…

— Ах, Конни, — промолвил лорд Икенхэм, глубоко вздохнув, — мы-то с вами отлично знаем, что мистер Робинсон прав. Сколько ни старайся, истину не скроешь от людей.

— Что-о?

— Послушайте, неужели вы и в самом деле не помните, каким образом «разбогател» наш Чарли?

— Что за чушь вы несете?

— Вспоминать об этом, конечно, неприятно — о таких вещах обычно не упоминается. Но уж раз мы вспомнили Чарли Паркера, то вы могли бы, мне кажется, признать, что манера «одалживать» деньги под двухсотпятидесятипроцентный интерес не может рассматриваться как невинное хобби, принятое в хорошем обществе. Если вы помните, именно об этом говорил прокурор на суде.

— В первый раз слышу об этом, — воскликнула красавица Джулия.

— О-о! — сказал лорд Икенхэм. — Так вы скрывали эту историю от малютки?

— Ложь!

— А головокружительный номер, проделанный Генри Паркером, — ведь он, надо сказать, чудом избежал тогда тюрьмы. И в самом деле, Конни, разве это хорошо, когда банковский служащий (даже если он и приходится братом вашему мужу!) берет из кассы пятьдесят фунтов стерлингов, чтобы поставить их на верную лошадку в большом дерби? Все-таки это не совсем честно, Конни. Истинно порядочные люди так не поступают. Правда (и я готов это подтвердить кому угодно), выиграв в тот раз свои пять тысяч фунтов, Генри больше не обращался к казенным деньгам. И все же, даже восхищаясь его умением судить о скаковых лошадях, нельзя, мне думается, такую финансовую практику считать безукоризненной. Что же касается кузена Альфа…

Женщина по имени Конни издавала какие-то странные горловые звуки. Понго говорит, что у него когда-то была лошадь, которая изъяснялась с ним аналогичным образом, когда он заставлял ее преодолевать слишком высокие препятствия. Звуки, говорит Понго, представляли собой нечто среднее между бульканьем и взрывами.

— Во всем этом нет ни слова правды! — выговорила наконец она, справившись со своими голосовыми связками. — Ни слова. По-моему, вы просто спятили.

Лорд Икенхэм пожал плечами.

— Как вам угодно, Конни. Я только хотел сказать, что хотя суд присяжных, изучавший специально подготовленные для него свидетельские показания, вынужден был воздержаться от прямого обвинения кузена Альфа по делу о контрабандном ввозе наркотиков, мы-то знаем, что он занимался этим ремеслом много лет. Я нисколько не презираю его за это, уверяю вас, Конни. Если человек ухитряется регулярно ввозить в страну кокаин и не попадает при этом в руки полиции — я от всей души желаю ему успеха. На здоровье, говорю я ему. Разговор этот я завел только потому, что, как мне кажется, не так уж безупречна наша семья, чтобы воротить нос от скромного ремесленника, предлагающего свою честную руку и сердце одной из наших девочек. Если вам интересно узнать мое мнение, Конни, так я должен вам прямо сказать: возможность выдать Джулию в семью, где маринуют угрей, надо рассматривать как большую удачу.

— Я тоже так считаю, — твердо заявила Джулия.

— Ты что же, веришь тому, что он здесь наговорил?

— Каждому его слову.

— Я тоже, — подтвердил румяный тип.

Женщина фыркнула. Было ясно, что нервы ее напряжены до предела.

— Да-а, — произнесла она, — я никогда не любила Лауру, но, бог свидетель, я никогда не желала ей такого мужа.

— Мужа? — с искренним изумлением переспросил лорд Икенхэм. — Что, собственно, дает вам повод предполагать, что мы с Лаурой состоим в браке?