Помоги проекту - поделись книгой:
— Понятно, поправилась.
— Так ведь то телка.
— Што телка, што человек, у них, баушка, строения в зубах одна. И тебе надо беспременно коренник удалить. Могу хоть сейчас.
— Да как же, батюшко, сейчас-то? Может, все ж таки к дохтурше съездить?
— Докторша тоже рвать будет! Еще хуже с ней натерпишься. Сила у нее бабья, небось, зацепится, а вырвать сразу не сможет. А кореннику надо так: раз — и готово! Чтобы без сумления!
Лукерья, однако, не соглашалась, по-видимому, не доверяя знаниям Гагулькина, но зубная боль продолжала ее донимать. Она еще некоторое время попричитала, поохала, помотала головой и, не видя далее выхода, согласилась. Гагулькин сбегал в ближайший к сельсовету двор, попросил на подержание большие сапожные клещи, годные для выдергивания гвоздей. Старуха все сидела на лавке с закрытыми глазами, покачивалась и охала. Приготовив инструмент, Гагулькин запрокинул ей голову, левой рукой прижал подбородок и скомандовал:
— Ну-ка, баушка, открой рот шире да руками-то покрепче за лавку возьмись.
Она подчинилась ему, но увидев нацеленные ей в рот клещи, показавшиеся зловеще огромными, вдруг дико выпучила глаза, взвизгнула и начала яростно отбиваться руками и ногами.
— И-и-и-и-и-и! А-а-а-а-а!
— Баушка, баушка! Што ты! — забормотал Гагулькин, испуганно отскакивая от нее, растерянно озираясь по сторонам и явно не зная, что делать для успокоения пациентки. Потом замахнулся на нее клещами и заорал: — Да замолчи ты, старая карга! Кабы знал, так в жизни не взялся бы тебя пользовать! Замолчи! Не ровен час, Еремеев в совет явится!
Лукерья замолчала, затем осторожно дотронулась до щеки, давнула ее ладонью и, полная недоумения и радости, произнесла:
— А! Осподи Исусе! Кажись, перестало!
Но, видимо, еще не поверила этому, подвигала челюстями.
— Так и есть! Перестало! Царица небесная, пресвятая дева Мария! Ох, и натерпелась я страху. Не приведи, господь, еще раз такому случиться! Ну, спасибо, тебе, батюшко, Семен Гаврилович! Ну, спасибо!
Гагулькин, не ожидавший такого необыкновенного исцеления, недоверчиво осмотрел старуху, но так как ей, по-видимому, действительно полегчало, сказал:
— Вот то-то же!
— А зуб где, батюшко? — спросила Лукерья. — Прибрать его надо, иной раз для наговору сгодится.
— На месте твой зуб! Где стоял, там и стоит. Не дала же ты его вырвать.
— Осподи Исусе! Так это со страху, наверно, перестало болеть?
— Может, и со страху! Как знать? Все ж таки зуб не простой, а коренник, поди его разбери, с коей стороны к нему подходить. Вот я как-то читал, один раз также в Мексике было…
— Ну, добрый ты мужик, батюшко! — перебила его Лукерья. — Дай-то бог тебе радостев и успехов в жизни. Ублаготворил ты меня, старуху. Теперича и в Калмацкое не надобно ехать.
Она оглянулась, но поскольку они были вдвоем и никто их видеть не мог, вытянула откуда-то из-под складок широкого сарафана бутылку самогона и три куриных яйца.
— Прими, батюшко!
Гагулькин покосился на этот дар; у него сразу пересохло во рту и заныло в желудке, но, вспомнив предупреждение Еремеева, отодвинулся.
— Бери, батюшко, бери! Все равно: не тебе, так дохтурше отдала бы. Как же без благодарностев, батюшко.
Соблазн был велик, и Гагулькин принял. «На крайний случай, — находя себе оправдание, решил он, — бутылка до вечера постоит в столе, а там отнесу ее домой. Никто не волен запретить мне дома выпивать!» Однако же не зря сказано, что благими намерениями ад вымощен. Не успела Лукерья закрыть за собой дверь, как бес желаний начал крутиться возле Гагулькина и совращать его запахом самогона. Семен крепился, отмахивался, а бес подступал все настойчивее. В конце концов Гагулькин сделал ему маленькую уступку: открыл бутылку, понюхал, капнул самогоном на кончик языка и поставил ее обратно. Бес только того и ждал. Гагулькин сделал ему вторую уступку — отпил из бутылки глоток, закусил сырым яйцом, а дальше уже сама собой бутылка оказалась пустой, от яиц осталась одна скорлупа, в голове зашумело. Сидя за столом и укоряя беса в злокозненном поведении, Гагулькин не заметил, как явился на дежурство Фома Бубенцов, как подъехал участковый милиционер Уфимцев и послал Бубенцова с поручениями.
Состояние блаженства и мирная беседа с соблазнителем закончилась лишь с приходом Рогова.
Павел Иванович взял Гагулькина за лацканы потрепанного пиджака, приподнял со стула, хорошенько встряхнул.
— Опять нализался, образина!
— Па… Паве-ел Ива-нович! — виновато забормотал Гагулькин. — Ей-богу, не… не виноват! Ей-богу! Поднесли!
— Кто поднес? Сказывай, сукин ты сын!
Несмотря на опьянение, Гагулькин все-таки не пожелал рассказать о лечении Лукерьи и о принятой от нее благодарности. Освободившись от железных рук Рогова, он выпрямился, принял гордый вид и, ухмыляясь, заявил:
— Ты пошто меня за грудки берешь? Думаешь, испужаюсь? Нет, брат, Семена Гаврилова Гагулькина скоро не испужаешь! Не таковский Семка Гагулькин!
И без того расстроенный утренними неприятностями, Павел Иванович вышел из себя, прижал Гагулькина в угол и решительно потребовал, от него объяснений. Гагулькин еще пошумел, но затем сник и рассказал не только о Лукерье, но и о Ефросинье, у которой каждый вечер брал самогонный первач.
— К ней не все ходют, а кои поближе — на выбор, — заявил он хвастливо. — Это тебе не Милодора Панова, шинкарка. Той лишь бы деньги платили, а к энтой и при деньгах не скоро подъедешь.
— Кто еще там бывает?
— Еще-то? Фенька Кулезень. А чаще всего Максим Ерофеевич. Фроська-то, должно быть, его полюбовница. Содержит он ее в строгих порядках.
— Та-ак! Теперича все понятно! — отпуская Гагулькина, произнес Павел Иванович и при этом невольно подумал: «Эвон, оказывается, откудова ветер-то дует. Неспроста, значит, Фроська хотела любовь подарить. Но чего же они с Большовым хотят?»
Вызванные на допрос к участковому милиционеру Аникей Лытков, Фенька Кулезень и Милодора Панова вели себя по-разному. Аникей признал себя виноватым в том, что сразу не сказал комиссии о наличном зерне. Феофан Кулезень был трезвый, но, как всегда, держался нахально, однако подозрение в нападении на избача привело его в недоумение. Милодора рассердилась и начала поносить худыми словами всех, кто мог положить на нее, честную вдову, этакое темное пятно. Большов на вызов не явился. Его домашние сказали, будто он еще на рассвете уехал в поле. Собственно, по делу о Балакине ему ничего нельзя было предъявить, и милиционер намеревался спросить его лишь по поводу самогонного аппарата. Потом даже и в этом отпала надобность. После сообщений Гагулькина Павел Иванович попросил участкового пока Большова ни под каким видом не трогать.
Закончив допросы, участковый уехал.
Павел Иванович дождался прихода Федота Еремеева, закрылся с ним в читальне и долго беседовал. Связанные между собой долголетней дружбой, они привыкли друг от друга ничего не скрывать, советоваться и действовать сообща.
Федот Еремеев согласился с Павлом Ивановичем: никаких слухов о том, что Ефросинья торгует самогоном, не было, значит, она незаметно снабжала только определенный круг лиц. В числе их оказался Гагулькин и, несомненно, Фенька Кулезень. Пользовался ли Большов даровым самогоном как желанный гость, либо играл роль поставщика, все эти вопросы надо было выяснить. Но если Большов не поставлял, а лишь пил даровой самогон, то откуда Ефросинья его добывала? Если гнала сама, то где и из чьего зерна? Самогонный аппарат, по-видимому, находился все-таки в Черной дубраве. Его бы найти, а через него веревочка потянется дальше, и, как знать, не откроет ли она хлебные кладовые Максима Ерофеевича, а также затерявшиеся следы тех, кто нападал на Балакина и вылил бензин.
Решили свои предположения никому до времени не высказывать.
— Птички пугливые: чуть стук, чуть бряк — сразу же крылышки расправят и улетят! — сказал Федот Еремеев по адресу Ефросиньи и Максима Большова. — Пусть пока что зернышки клюют, а мы посмотрим со стороны, как их лучше накрыть!
— Семку Мексиканта ты тоже не трогай, — посоветовал Павел Иванович. — Уволить успеешь! Может быть, еще чего-нибудь спьяну сбрехнет. Кстати, проверил бы ты его. Не колдует ли он в пользу кулаков? Жалованье невелико, а на какие денежки пьет?
— Я, когда бумаги подписываю, завсегда читаю до строчки. Но ведь за всяким местом не уследишь. Грамота у нас не особо велика. Разве только где носом учуешь!
— Не всякая пакость пахнет.
— В том и беда!
Отказ Павла Ивановича побывать у Ефросиньи Федот Еремеев не одобрил.
— Черт с ней, что она баба сдобная! Ты же не парнишка, чтобы себя по мужскому делу не обуздать. Ну, и взошел бы к ней в избу, может, малость и помял бы ее для порядка, но зато узнал бы, чего они от тебя хотят? Теперича, вроде, она надсмеялась над тобой. Вот-де дураку какая прынцесса в руки давалась, а он слюни распустил!
— Пусть как угодно брешут, к чистому не пристанет.
— А я так взошел бы!
— Чужая баба вроде белены. Стоит с энтой травы одну ягодку сорвать и в рот положить — одуреешь, за другими ягодками потянешься. Лучше не трогать. Небось, на нас не одна пара глаз смотрит, а тыщи, и размениваться по мелочам нам не с руки. Вот и дома еще у меня непорядок!
— Опять Маланья шумит?
— Шумит!
— Пошумит да перестанет.
Несколько успокоенный дружеским разговором с Федотом Еремеевым, Павел Иванович сходил в казенный амбар и узнал, кто из мужиков сдал зерно за вчерашний день, а в полдень, не заходя домой, опасаясь продолжения ссоры с Маланьей, направился в Дальний околоток. Село раскинулось по берегу озера на большое расстояние. Чтобы удобнее было работать с населением, его еще в первые годы после революции условно разделили на три околотка: Дальний, Центральный и Краянский. В помощь главной сельсоветской комиссии по хлебозаготовкам в Дальнем и Краянском околотках тоже были созданы комиссии, возглавляемые коммунистами. В Краянском после Федора Балакина вел работу Кирьян Савватеич, а в Дальнем — однорукий Ефим Сельницын. Дела у Ефима Сельницына шли худо.
Перед Ефимом на столе лежал револьвер. Сам он был хмур. У стола стоял мужик с Середней улицы Кузьма Пашнин. У него дрожала нижняя губа не то от обиды, не то от напряжения, потому что находился он с глазу на глаз с Ефимом уже не менее двух часов.
— Ты чего, Кузьма Петрович? — входя в горницу, спросил Павел Иванович.
— Да вот, — ответил Пашнин, кивнув в сторону Сельницына, — грозится на меня! Я согласный вывезти десять пудов, а ему мало. Орет, будто я тоже, как протчие, хлеб-от советской власти в земле хороню. Вроде, ему одному власть дорога! Мне, что ли, она чужая? Небось, я тоже, не хуже его, в партизанах ходил да два года с Красной Армией по матушке Расее за бандами гонялся. Теперича же выходит: сам в бандиты попал.
— Так и в самом деле, наверно, мало сулишься вывезти зерна?
— Где же мало-то?! У меня батраков нет, землю сам ковыряю. Конешно, не стану таить: коли все зерно по сусекам посчитать, то наберется пудов сто, однако же, для хозяйства надо оставить?
— Это обязательно, Кузьма Петрович! — подтвердил Рогов. — Мы и говорим лишь о том зерне, кое тебе теперич не нужно, без коего ты до нового урожая сможешь обойтись.
— И я так понимаю. А Ефим требует все подчистую. И грозится! Кабы по добру, то, пожалуй, я бы себе расходы урезал и сдал бы не десять, но может тридцать пудов!
— Вот и вези, сколь сможешь.
— Тогда, стало быть, запишите тридцать. Но Ефиму-то, Павел Иванович, все ж таки разъясни. Пусть перед другими наганом махает! До свиданьица!
— До свиданья! — сказал ему вслед Павел Иванович, после чего обернулся к Сельницыну и строго приказал:
— Сейчас же убери свою пушку, язви тебя! Кишка, поди-ко, тонка, по-людски разговаривать?
— Пусть бога молит, коли цел остался, контра проклятая! — угрюмо ответил Ефим. — Я, што ли, по добру с ним не баял? Пошто сразу не посулился на тридцать пудов?
— Ты хуже контры, — зло бросил ему Павел Иванович. — Револьвером пужаешь, а то в башку твою не падет, что энтим на советскую власть тень наводишь. На собрании ячейки тебя начинали учить, но, видно, мало, не проняло, придется урок повторить.
Разобравшись с делами в Дальнем околотке и убедившись в необходимости послать к Ефиму подкрепление либо вообще заменить его, Рогов вернулся к сельсовету поздним вечером. Прошедшая бессонная ночь, переживания и волнения после утренней встречи с Ефросиньей, ссора с Маланьей, а также проверка работы Ефима Сельницына дались не даром. Устал так, будто пахал пашню целый день, не разгибая спины. Прежде чем войти в помещение, где Федот Еремеев и остальные члены комиссии, снова вызвав первоулочных хозяев, продолжали им доказывать свои расчеты по поселенной книге и требовать сдачи хлебных излишков, он прилег на поляне, задумался. Да, жизнь с Маланьей становилась все труднее! «Уйти, что ли, от нее? — мелькнула у него мысль. — Куда-нибудь, хоть к черту на рога. Небось, станет спокойнее. Когда встал, куда и зачем пошел, где ночевал — никому дела нет. Живи вольным ветром! А ведь так-то изведешься да еще, не ровен час, не выдержишь и вдаришь». Ему вдруг ясно представилось, как он вскипел и ударил Маланью, она горько заплакала, такая состарившаяся и беспомощная. Сердце сразу словно перевернулось. Судя по всему, Маланья, не высказывая прямо, ревновала его. Он еще крепкий, здоровый, а она уже подалась. И тут же вспомнилось утро, босая Ефросинья с нахальной улыбкой. «Ну и что, ноги как ноги! — стараясь быть справедливым, рассудил он. — У моей Маланьи смолоду были не хуже. Зато у Маланьи душа чистая, верная, не то, что у этой девки. Небось, каждый мужик пройдет, сапоги об ее душу вытрет». И, наверно, от того, что он правильно рассудил, не соблазнился, не унизил себя, ему стало весело и легко.
Позднее, предупредив Федота Еремеева о намерении в эту ночь отдохнуть, он все-таки не утерпел и, направляясь домой, на минуту остановился возле Ефросиньиной избы. Прислушался. Окна были закрыты, и оттуда, из избы, не доносилось ни малейшего шороха. Но вот где-то в сенях скрипнула половица, что-то упало на пол, и вслед за тем послышалось приглушенное мужское ругательство. Узнать по голосу ночного Ефросиньина гостя было трудно.
Серега Буран и Санька Субботин, выполняя поручение Рогова и Федота Еремеева, вторую ночь лежали в кустах у выезда в Черную дубраву. Противник всяких слежек, Павел Иванович на этот раз вынужден был разрешить такую крайнюю меру, чтобы скорее разоблачить Большова. Максим Ерофеевич либо кто-то другой, пользующийся его самогонным аппаратом, мог проехать в Дубраву прямым путем только через эти ворота: вправо и влево от них тянулись плетни, отгораживающие поскотину от полей, и пересекая бугры, петляли протоки гнилых, болот.
Наблюдение пока ничего не давало. Невидимая в темноте дорога лежала в глубоком безмолвии. Нудели комары, обжигая лицо и руки острыми укусами. Шуршали в кустах мыши.
Ближе к полуночи, спасаясь от комаров, парни перебрались на бугор, залегли в ложбинке. Наблюдение затруднилось, но зато сюда изредка налетал ветерок, дышалось легче, чем в зарослях кустарника, и можно было разговаривать.
— Я все-таки не понимаю, — сказал Санька, продолжая начатый еще прошлой ночью разговор, — неужто Большов беспрестанно гонит самогон? Чего он, как воду его пьет, что ли?
— Октюба-то большая, желающих много. А таких вроде Феньки Кулезеня либо Мексиканта, хоть каждый день из бочки накачивай, все вылакают да еще и стенки оближут. Прорвы! — поудобнее устраиваясь на траве, отозвался Серега Буран. — Окромя того, через неделю Петров день. Считай, ежели в селе шестьсот дворов и хоть в половине из них станут на празднике самогонку глушить, то сколько ее понадобится? Да и по одной бутылке на двор, небось, не обойдется.
— Мужики у нас в Октюбе здоровущие, это правда! — согласился Санька. — И гульнуть не дураки: как начнут праздновать, считай самое малое на три дня!
— В накладе Большов не останется. Разольются мужики или, к примеру, с похмелья не только все вино выхлещут, но и барду от самогонки прикончат. Эвон, мой батя в прошлом году, после Петрова дня какой номер отколол. Мать брагу ставила на хмелю и на смородинном листе. Гости как разгулялись, то мало что брагу выпили, даже гущи не оставили. Отец наутро проснулся, башка болит, внутрях словно огонь. Так что думаешь: со дна корчаги весь хмель и смородинный лист сожрал.
— А как считаешь, накроем мы Большова? Я думаю, не накрыть, — высказал сомнение Санька. — Хитер он. Вот так подежурим, комаров покормим, ночи не поспим, только и всего. Ежели верст десять круг сделать, то и дорогой от Чайного озерка можно попасть в Дубраву.
— Он все может, — подумав, сказал Серега. — Кони у него добрые. Ему и сто верст не околица.
— Мы ждем, пока кто-то по этой дороге в кадках барду повезет, как прошлый раз Прокопий Ефимович. На поверку окажется иначе. Пора летняя, почему бы прямо в лесу барду не готовить? Поставят бочки в укромном месте, замесят, и пусть она кипит, пока не поспеет. Али Большов не сообразит?
— И то правда, Саньша! В Дубраве из-за волков никто зря не шляется, под каждым кустом надежное укрытие, не считая болотцев и черноталов. Муку доставить туда тоже не велика премудрость: кинул мешок на порожнюю телегу, зипуном прикрыл и поехал, — никто и во внимание не возьмет. Но все ж таки, Саньша, полежим здесь до вторых петухов. Чем черт не шутит, вдруг кто-то поедет!
— Ладно, полежим! — сказал Санька. — Однако, на завтра надо другое придумать.
Они помолчали. В поскотине по-прежнему царило безмолвие, на бугор не доходили даже шорохи кустарников, утонувших в темноте за плетнем. Серега что-то шептал про себя: не то стихи, не то полюбившееся ему место из какой-то книги. Потом Санька сказал:
— Ты знаешь, как я ненавижу!
— Кого? — не сразу поняв, спросил Серега.
— Известно, Максима Ерофеевича! Вот еще на прошлой неделе вроде было терпимо: ну, кулак как кулак, ну, без бати меня оставил и плакал я от него не раз! И все-таки не было еще против него такой ненависти, как сейчас. Была бы моя сила так я ему глотку в клещи зажал бы!
— Да разве у тебя, Саньша, настоящая ненависть? — возразил Серега. — Это ведь так себе, вроде обиды. Охота за зло тем же злом отплатить, вот и все! Но мы ведь не личные счеты сводим, не мстим кулакам за личные обиды, а идем против них с нашим классом. Тут, брат, в деревне класс на класс идет. Каждый отстаивает свой интерес: кулаки — прошлое, а мы — настоящее и будущее. Мы хотим, чтобы всякий человек, к примеру, я, ты, Иван Якуня, мильены мужиков возвысились в жизни.
Санька, все время лежавший на спине, повернулся на бок, скинув картуз, подпер рукой голову.
— Слушай, Серега, а вот о чем ты мечтаешь?
— Мне мечтать ни к чему… не по моему характеру! — Серега говорил, не торопясь, словно скупился сказать лишнее слово: — Я люблю, чтобы все было определенно: куда нацелился, туда и иди. Не сворачивай. Не отступай.
— Без мечты?
— Я же не девка мечтать-то. Замуж выходить не надо. Линию я наметил себе ясную: буду агрономом! Вот уже два года готовлюсь к этому; все книжки в читальне насчет растений перечитал, всякие почвы руками перещупал. В нынешнюю осень, как хлеб уберем, наверно, в город уеду, в рабфак, а там, глядишь, и дальше учиться буду. Выучусь, вернусь обратно в Октюбу и выращу я, Саньша, такую пшеницу, какой никто отродясь не видывал. Собираем мы теперича с каждой десятины от силы восемьдесят пудов, а моя пшеница будет давать двести пудов, и зерно у меня будет веское, крупное. Ничего она бояться не будет: ни засушливого, ни мокрого лета.
— Чудно! — рассмеялся Санька. — Это ж все-таки мечта!
— Ну, как хочешь, так и считай. А я своего добьюсь. И еще вот что, Саньша, ты сады любишь?
— Кто их не любит?
Поделиться книгой: