Помоги проекту - поделись книгой:
Санька пас стадо на буграх, между болотами, терпко пахнущими гнилыми водорослями и болотным илом.
Когда солнце поднялось над окружающими поскотину лесами, Павел Иванович верхом на буланой сельсоветской лошади проехал по направлению к Черной дубраве. Помахал Саньке рукой. Вскоре по той же дороге на вороном жеребце, впряженном в легкий ходок, погнал Большов, хмурый, как сыч. Торопился, понукал жеребца, оставляя за ходком большой пыльный хвост.
Когда пыль на дороге улеглась, Санька прилег на поляну. Здесь было привычно, просторно. Стало только боязно за Павла Ивановича: как бы его в Черной дубраве Большов и Юдин не порушили. Но потом он подумал, что ни днем, ни ночью Павел Иванович не расстается с наганом, и успокоился.
Коровы мирно щипали траву. Над бугром с тревожным криком летал чибис. От безделья Санька начал следить за его полетом. Чудная это птица: птенцы из гнезда давно уже улетели, вон там, на голой кочке, осталось пустое гнездо, а чибис все еще тревожится.
По всей поскотине, изнывающей от жаркого солнца, низко над пожухлой, выеденной и вытоптанной травой, над горбатыми буграми висело трепещущее марево, словно бездымным пламенем горела накаленная зноем земля.
Стадо можно было бы отогнать подальше, на круглый остров между болотинами, там прохладнее, но Санька решил не уходить от дороги. С острова дорога плохо приметна, скоро не различить, кто идет или едет, а тут мышь не проскочит, видать все, как на ладони.
Тишина. Слышно, как трещат кузнечики, звенит крылышками стрекоза, нудит запутавшаяся в траве пчела.
Санька осторожно высвободил ее из травы, она вылезла на самый кончик засохшей былинки, почистила и натерла прозрачные крылышки, затем сорвалась, взвилась кверху и исчезла.
— Лети, дуреха, в лес, ничего тут не найдешь, — добродушно сказал ей вслед Санька.
Он любит пчел. Жизнь у них устроена как-то удивительно хорошо. Этакие маленькие насекомые, а живут лучше, чем люди.
Посмотришь на мужиков, каждый, как чибис, заботится только о своем гнезде, каждый тащит к себе в амбар. А у пчел все общее. С раннего утра до позднего вечера собирают мед и воск, не ссорятся, не обманывают друг друга, а складывают взятки в один улей. Ни богатых, ни бедных у них нет, все между собой равные. Лодырей в свой дом не пускают. Кто вздумает на чужом горбу ехать, тому крылышки обкусят и с лётки вниз головой. Вот так бы и мужикам в деревне жить. Таким, как Максиму Большову, давно пора крылышки обкусить: или работай наравне со всеми, не живи обманом, либо подыхай с голоду.
До полудня в поскотине никого не было видно. Словно вымерла Октюба.
После полудня Санька достал из сумки калач, холодную картошку и бутылку с молоком, плотно поел и задремал. Сонная одурь навалилась сразу, отяжелила веки, налила истомой. Не видел, как ушли коровы на остров, ближе к воде, напились и легли отдыхать, пережевывать жвачку. Не слышал, как проехала по дороге телега, а с телеги покосился на него Прокопий Юдин. Не слышал, как вскоре, следом за ним, подъехал Павел Иванович.
Слез с коня, наклонился над Санькой, тронул за плечо:
— Эй ты, пастух! Где твое стадо?
Очнулся Санька, протер глаза, узнав Рогова, покраснел.
— Пригрело солнышком, небось?
— Ага-а, пригрело.
— И то сказать, эвон жара какая стоит! Как в пекле. Пойдем, что ли, искупаемся…
Павел Иванович был спокоен и по-прежнему ласков, но возле губ лежала у него упрямая складка. Прихмуривались брови, строговато смотрели глаза.
После купанья выбрались на остров, ближе к стаду. Павел Иванович свернул цигарку, пустил в небо сизоватую струйку табачного дыма и, не глядя на Саньку, словно делая для себя вывод, заметил:
— Волки ходят след в след, да и прячутся ловко: рядом пройдешь, не увидишь.
Санька понял его.
— Стало быть, не нашел, дядя Павел?
— Не нашел. По всем лесам, почитай, обскакал, даже и признаков нет.
— И у Большова?
— С его загородки как раз и начал. Возле полевой избы вроде телега останавливалась. На траве, помятой колесами, какая-то пакость, должно, самогонная барда после перегонки. Для коней, что ли, была привезена, не знаю. А у избы оказался сам Максим Ерофеевич.
— Он следом за тобой проехал.
— Я так и догадался. Жеребец еще возле ходка стоял, остывал. Наверно, гнал Макся рысью, ближней дорогой, потому меня опередил. Спрашивает чего, дескать, ко мне на поле пожаловал? Ищешь чего-то, что ли? А сам глазами сверлит и клешней своей кнутовище давит. Эх ты, гад, думаю, не чиста, значит, твоя совесть, иначе не ломал бы кнутовище. Однако, виду не подал. Говорю: ездил, дескать, в Дубраву, хлеба смотрел.
— Наверно, не поверил.
— Понятно, он же не дурак, умеет соображать. Но теперича словить его станет еще труднее. Насторожился.
Павел Иванович с досады хлопнул ладонью по коленке.
— Может, в земле самогонный аппарат прячут? — осторожно высказал предположение Санька, сожалея о том, что ночью не довел дело до конца и тем самым дал возможность кулакам ускользнуть.
— А то где же? — задумчиво подтвердил Павел Иванович. — У волков и повадки волчьи. Определенно в земле яму выкопали и дерном прикрыли. Поди-ка найди это место. Матушка-земля велика, Дубравинские леса густые, болотистые.
Неудача давила Рогова, словно тяжелый камень. Он замолчал, сгорбился, бросил в сторону окурок цигарки и тут же снова достал кисет, начал свертывать новую. Санька сбегал к стаду, вернул ушедших на другой бугор молодых телок. Вернувшись, сел возле Павла Ивановича по-татарски, подвернув под себя босые ноги. Хотелось ему сказать Рогову: не горюй, мол, не переживай, все равно придет время, никуда Большов не скроется со своим самогонным аппаратом. Но не сказал. Должно быть, дело не только в том, что не нашелся этот аппарат.
Павел Иванович сидел на поляне, продолжая курить. В жарком мареве сизый дымок мгновенно растворялся. На брюках, в которых Павел Иванович ходил в будни и в праздники, как раз на коленке, лоснилась большая заплата. Он гладил ее шершавой рукой, но глаза его были устремлены куда-то вдаль.
— Переживаешь все ж таки, дядя Павел?
— Как тебе сказать? — вздохнул Павел Иванович. — Конечно, переживаю, но больше сейчас о другом думаю. Эх, Санька! Не за горами уже время, когда не надо будет гоняться за кулаками, заботиться о каждом фунте зерна. Обмоется земля, скинет с себя нечисть, и наступит на ней хорошая жизнь. Перепашут люди межи, станут между собой равными, появятся на полях машины. Ты что-нибудь из сочинений Владимира Ильича Ленина читал?
Санька покраснел, и Павел Иванович, все поняв, продолжал:
— А зря. Забиваешь голову всякими стишками, до настоящего чтения не доходишь. Какая у тебя книжка в сумке-то лежит?
— Графа Толстого «Анна Каренина».
— Ну вот, видишь как: графа Толстого! Да еще, небось, про любовь? А ты комсомолец, тебе надо не графов читать, а наши пролетарские книжки. Учиться, как новую жизнь-то строить. Наперед всего надо читать Ленина.
— Толстой тоже учит жизни.
— Не знаю, не доводилось мне его читать, недосуг было. Может, он и хорошо пишет, а все ж таки до Ленина ему далеко. Только Ленин открывает нам глаза на правду жизни, ему верь всей душой и никому боле, никакому сочинителю, потому как ближе Ленина никто к народу не стоит. Ну, так вот: появятся на полях машины, хлеба будут расти высокие, колосья, смотри, во-о-о какие длинные, и зерно в них будет не то, что теперешнее, щуплое, а крупное, тяжелое, и много того зерна будет на земле, всем людям хватит да еще, наверно, и останется. А хлеб, братец мой, всему нашему делу основа. Кушать-то ведь всем надо одинаково: что нам, мужикам, то и рабочему человеку. Я вот когда на германской войне был, то от знающих людей слышал, будто французы воробьев жареных едят, потом жужелиц всяких, вустриц (это, слышь, такая раковина морская — вустрица), потому что земель у них мало, да и сеять-то они не охотники, но наш брат, русский человек, хлеб любит. И вот, Санька, когда не станем мы с тобой за рогаль держаться и ковыряться в земле сабаном, а сядем на машину да поднимем пустоши, и залежи, и всякую целину, и когда будет у нас зерна вдоволь, пусть-ка тогда кто-нибудь нас голой рукой хватит! Не пойдем уж мы с тобой тогда к Максе Большову, не будем просить: продай-де, гражданин, хлеба для советской власти. Пусть он тогда к нам придет, мы люди не жадные, дадим хлеба, ешь от пуза, сколько надо! Не знаю вот, дождемся ли мы этого времени, доживем ли?
— Доживем, дядя Павел!
— Ты, может, и доживешь. А мне трудно. Годы уходят, да и время-то теперь жестокое. Того и гляди, кто-нибудь пулю в затылок влепит или эвон, как Федора, камнем из-за угла. Кулак за свое добро держится крепко, новая жизнь для него что петля. По-мирному с ним не разойтись.
Он опять вздохнул глубоко и порывисто. На его высокий загорелый лоб набежала морщинка.
— А ведь сильно охота, Санька, дождаться той новой жизни, своими глазами посмотреть, как она расцветет…
— Кулаков мало, а нас, дядя Павел, ведь много! Всех кулаки не перебьют, — уверенно сказал Санька.
Павел Иванович усмехнулся:
— Конечно, им против новой жизни не устоять. Она, новая-то жизнь, как солнце. Коли заря занялась, солнце взойдет и поднимется высоко в небеса.
Новая жизнь всегда очень интересовала Саньку. О ней он читал в газетах, слышал немало разговоров на собраниях и уже много раз думал: какая она должна быть? Знал, что будет она лучше теперешней, но все-таки какая? И вдруг вот сейчас, здесь на бугре, она представилась ему в виде огромной алой радуги над умытой дождем землей, а под ней, под радугой, неохватные глазом поля, рокочущие машины, похожие на тот трактор, что прибыл вчера из Калмацкого.
Санька закрыл глаза, чтобы как можно дольше удержать перед собой это чудесное видение.
Павел Иванович помолчал, затем, поднимаясь с поляны и намереваясь уезжать, с сожалением сказал:
— Эх, жалко, промазал ты, Санька! Другой раз не забудь: всякого зверя ловят по свежему следу. — Однако, увидев, как парень понурил голову, подбодрил: — Ничего, брат, это со всяким бывает. Даже у птицы крылья сразу не вырастают. А вырастут крылья, взлетит она выше и будет видеть далеко.
Рогов вскочил на коня и, гикнув, помчался вскачь. Заклубилась за ним пыль. Испуганный чибис снова закружился над бугром и болотом, то падая почти до земли, то оглашая дремлющую поскотину тревожным криком.
На высоком крыльце сельского совета, опершись локтем на перила, стоял Прокопий Ефимович Юдин. Рядом с ним такие же, как и он, только калибром поменьше, первоулочные богачи Егор Саломатов, Степан Синицын, Андрон Чиликин и Михей Шерстобитов. Разговаривали они вполголоса, осторожно, потому что дверь в сельсовет постоянно открывалась: люди то входили, то выходили.
Все ожидали вызова. В сельсовете заседала главная Октюбинская комиссия по хлебозаготовкам: Павел Иванович Рогов, Федот Еремеев, Антон Белошаньгин и дед Половсков.
Прокопий Ефимович уже высидел перед комиссией три часа, но не сдался.
— Дознались откудов-то лешаки, — рассказывал он со злорадством и легкой усмешкой, — как я прошлой ночью в Черную дубраву на подводе гонял и там самогонку варил. Вот и гнули: где? Они мне вопрос, но я им тоже вопрос: вы что, мол, своими глазами все видели али как? Вы, мол, гражданы, хоть и начальники, но все ж таки не забывайте: не пойман — не вор! Это мало ли кому что в башку взбредет на меня набрехать! Набрехать можно, власть ваша, ну, совесть тоже поиметь нужно. Мне и так самому жрать нечего, а вы еще о какой-то самогонке толмачите. Креста на вас нет!
— Поди-ко, отбился? — полушепотом спросил Синицын.
— Не так, слышь, скоро! Пристали, словно репей ко хвосту. Я доказываю: не ездил, а Пашка с Федотом одно свое: ездил! И насчет хлеба нас-де тоже обманываешь!
Долговязый Егор Саломатов слегка подтолкнул Юдина в бок:
— Хороша ли самогонка-то получилась? Не подгорела?
— Первач чище слезы. По крепости — огонь!
— Ты еще табаку подмешай! При такой крепости да с табаком ни один гость двух стаканов не выдержит, особливо ежели натощак.
— Добрый, стало быть, у Максима Ерофеича самогонный завод? — вмешался в разговор Андрон Чиликин. — Пожалуй, и мне надо попользоваться.
— Цыц ты-ы, Андрон! — зашипел на него Прокопий Ефимович. — Тише говорить не можешь? Обязательно гудеть во всю глотку. — Затем, обращаясь к остальным собеседникам, сказал: — А попользоваться завсегда можно. Аппарат у Максима без сумления, настоящий, самогонку гонит легко. К тому же в надежном месте. Пашка Рогов сегодня его пробовал найти, но ни с чем с Дубравы вернулся.
— Ну, Большов-то ловкий, вокруг пальца обведет, — заметил Михей Шерстобитов.
— Уж ловок-то, да-а!
— Как бы рога не сломал.
— Именно так! Против Пашки устоять не легко.
— Пашка теперича злой. За избача и за бельзин на нас, первоулошных, клеплют. К тому же и заготовка идет никуды. Окромя нас, хлебушка ни у кого, видать, нету. Собирались обоз отправить, но двух возов не набрали.
— А вы вот чего, хозяева: уговор не забывайте! — усмехнувшись в бороду, наставительно сказал Прокопий Ефимович. — Хлеба и у нас нет! Для близиру подачку дать надо, но дальше ни шагу.
Некоторое время спустя, когда обо всем, кажется, уже было переговорено и ожидание стало надоедать, Егор Саломатов сходил в помещение, заглянул в комнату, где заседала комиссия и, вернувшись, доложил:
— Все еще Максима Ерофеича исповедуют.
И опять на крыльце пошел приглушенный разговор.
Бледными, чуть видимыми призраками, проступали в темноте ближние дома, палисады, высокий колодезный журавль. Потом чуткое ухо Прокопия Ефимовича уловило из темноты чьи-то легкие шаги. Все примолкли. По шагам слышно, идет не свой, не первоулочный человек. Так оно и есть! К крыльцу подошел Санька Субботин. Все знали его: этот парень из молодых, да ранний. Правая рука Павла Рогова! Уже немало добрых хозяев он в стенгазете размалевал. На прошлой неделе Егора Саломатова высмеял перед всей Октюбой за то, что держал Егор батрака без договора с батрачкомом и по старой памяти заставлял работать сверх меры. Мало того, что обидные слова написал щенок, так еще и картинку поместил. И ведь похоже малюет-то, сразу узнать можно: где хозяин и где батрак! Потому-то, взглянув на него, Егор почесал кулаки, но тотчас же отвернулся, сплюнул — лучше подальше от греха!
Санька прошел по крыльцу, словно сквозь строй, чувствуя на спине острые недружелюбные взгляды.
В помещении сельсовета стоял густой табачный дым. На большом, залитом чернилами столе горела керосиновая лампа с надбитым стеклом. Язычок пламени освещал тусклым светом стол, а дальше царил полумрак. Возле стен, за недостатком скамеек, на грязном, затоптанном полу сидели мужики из бедняцкого актива. В углу, возле печки, Фома Бубенцов и Илюха Шунайлов играли в самодельные шашки.
В желтом полукружье света перед Павлом Ивановичем была развернута на столе поселенная книга, прозванная «поминальником»; в ней кроме фамилии владельцев дворов и количества едоков числилось тягло, рогатый скот, птица и количество посевных площадей.
Справа от Рогова, постукивая карандашом по столу, разместился председатель сельсовета Федот Еремеев, слева — Антон Белошаньгин и дед Половсков. Дед позевывал, жмурил глаза и, по-видимому, чувствовал себя очень усталым.
А напротив, пряча руки под стол, горбясь, словно готовясь к прыжку, сидел Большов.
Санька явился по вызову Сереги Бурана. Не найдя его среди мужиков, он в раздумье остановился у дверей, но, взглянув на Большова и поняв, что сгорбился тот не зря, Санька пробрался ближе к столу, уселся на подоконник.
Максим Ерофеевич метнул исподлобья сердитый взгляд, но не обернулся. Судя по всему, он и так уже был раздражен.
— Значит так, Максим Ерофеевич, — по-видимому, уже не в первый раз спрашивал Рогов, — все-таки непонятно, где ты находился прошедшую ночь?
— Сказываю, с вечера гостевал у отца Никодима, это вон хотя бы твой подручный может подтвердить, — покосился Большов на Саньку, — потом допоздна по хозяйству управлялся. Нам ведь робить надо, так что обивать чужие пороги недосуг.
— Как же ты все-таки в ограде у Прокопия Ефимовича оказался? И зачем?
— У Юдина не бывал. Мне с ним днем-то судачиться не о чем, не то ли что ночью. Да и о чем ночью говорить? К чужим бабам ходить на пару с ним, вроде, уж совестно, насчет грабежей не приучены. А кого и грабить-то у нас в Октюбе? Тебя, что ли, или эвон дедку Половскова?
— Не увиливай, Максим Ерофеевич, от прямого ответа. Ведь нам-то хорошо известно, зачем ты у Юдина побывал.
— Знаю, разведка у вас работает. Без подглядки, небось, даже в пригон по нужде сходить нельзя, — ядовито возразил Большов. — Однако же, подбирали бы вы для разведки людей посурьезнее, нежели вон энтот сопляк Субботин. И знаете тоже кого подсылать! Он вам наговорит про меня сорок коробов. От горшка еще не отрос, а уже за отца счеты сводит. Еже и за избача на меня скажет!
— Врешь ты, Максим Ерофеевич! — не выдержал напраслины Санька. — Никогда я за тобой не подсматривал.
— Ладно, Санька, — не меняя тона, сказал Павел Иванович. — А тебе, Максим Ерофеевич, все это не к лицу. Никакой разведки у нас нет, но все же заметь: ведь шила в мешке не утаишь! У народа глаз много.
— Сказываю, не бывал у Прокопия!
— Стало быть, и самогонного аппарата у тебя нету?
— Сейчас-то о чем вы хотите со мной баять? — вопросом на вопрос ответил Большов. — Спрашивай чего-нибудь одно: либо за хлеб, либо за вино!
— В этом никакой разницы нет, Максим Ерофеевич. На самогон вы ведь не мякину переводите, а натуральный хлеб.
Поделиться книгой: