Волны

-- Кто такой? -- спросил глухо, словно говорил в рукав пальто.

-- Семинар. Только что кончил. Воскобойников... слыхали? Отца Никандра заозерского сынок. Зда-аровенный малый... славный парень! На дело, -- после праздников приедет смотреть. Дай Боже... дай Боже!

-- А Анфиса Евгеньевна как же... к этому...

-- Да девице чего нужно... рада!

-- Та-а-к! -- оказал учитель, затягиваясь горьким ватным дымом и отбрасывая окурок, -- однако ехать надо, вот что!

4.

Продрогшие кони взялись птицей.

Огни деревни наплывали, трепетали, мигали в дрожащем воздухе.

Река грохотала.

Будто там ударами молота разрушались последние преграды, и невидимое что-то, слепое, но непобедимое, рвалось на волю, на простор, бросало в небо холодные брызги гнева, наполняло воздух яростным дыханием.

Временами доносился треск.

-- Леса затопляет, -- говорил работник.

-- Хороший разлив будет, должно быть. Ладно, что село-то на пригорке у нас.

-- Ну, -- сказал работник, -- это что... что на пригорке.

-- А что?

-- В случае чего... упаси бог! В шестьдесят девятом году, сказывают старики, разлив был... ра-зли-в! Деревню, батюшка, до самой церкви затопило... сколь скота погибло, унесло имущества... народу потопило!

-- Ну-у... правда ли?

-- Сказывают.

-- Поганивай-ка, брат!

Лошади уже мчали по улице.

За углом, на пригорке, показалась черным силуэтом церковь, рядом с нею -- длинный, приземистый поповский дом. Все окна его были освещены. На крыльце белело платье... Кто-то захлопал в ладоши и весело закричал:

-- На-а-ши.

Платье мелькнуло с крыльца к тарантасу.

Послышались возгласы удивления и звонкий смех.

-- Ну, ну, -- говорил о. Евгений, вылетая из тарантаса, -- тут смеяться-то нечего... одни слезы!

Он обернулся к учителю:

-- Алексей Иваныч, отогреваться!

-- Я домой! -- хмуро отвечал учитель.

Тронул лошадь.

-- Алексей Иваныч, зайдите! -- раздалось значительно тише со стороны белого платья, опять уже трепетавшего на крыльце.

-- Ну, -- холодно сказал учитель, -- вот переоденусь -- приду.

Голос еще тише сказал ему с какой-то неуловимой ноткой:

-- Непременно приходите!

5.

-- Здравствуй, куруша! -- говорил о. Евгений в прихожей, смачно целуя попадью в губы.

-- Ну-ка ты... курун! -- шутливо тормошила его попадья, -- повернись-ка. Обмок-то, Господи!

-- Я-то ничего. Вот покупки...

-- Иди, переоденься.

В спальне, при красном свете лампады, о. Евгений еще раз напомнил человека, обряженного к похоронам.

-- Хорошо в сухом-то, -- бормотал он, -- тепло!

-- А тут без тебя Митрошка приходил, -- говорила попадья, доставая с гвоздя сухой подрясник.

-- Насчет чего?

-- Свадьба.

-- Подавай Бог. Подавай Бог!

-- Бог-то Бог... не зевай, смотри. Намеднись ходила я шерсть собирать, Митрошка-то говорит: тебе, мать, корову дай, не откажешься.

-- Грубиян.

-- Прижми его.

Попадья была женщина видная, редкой, хотя и холодной красоты. Ее гордо вскинутая голова, с немного презрительным выражением тонких губ и холодным взглядом черных глаз, посажена была на красивые, овальные плечи, с годами становившиеся еще овальнее от жировых отложений.

-- Ну-ка, ты, -- с сердитою шутливостью говорила она, -- ведь на дворе-то праздник... Дочь на возрасте, а у тебя все глупости на уме.

Здесь в спальне было уютно, тепло, тихо.

От красного света лампады предметы бросали неясные, смутные тени, точно все здесь спало розовым сном. Даже бурная угроза, бушевавшая над домом, разбивавшаяся о стены, свистевшая где-то по кривой улице над черными хатами, отражалась здесь только легким колебанием занавески на окне.

-- Пятнадцать возьми! -- говорила попадья, отряхиваясь как курица.

-- От кого это?..

-- От Митрошки-то. Не слушай их речей, что хата раскрыта... то да се... Убил Бог, так и сиди -- нишкни, а не грубиянь.

О. Евгений дрожащими руками застегивал подрясник.

-- Я его... возведу в чин.

-- То-то!

-- Кстати деньги нужны будут скоро. Женишище наклевывается Анфисе-то.

-- Что ты?!

-- Славный парнище, семинарию кончил, в попы идет, о. Никандра заозерского сынок.

-- Вот дал-бы Бог! Только как же мы с учителем-то?

-- Что?

-- Да что-то у них с Анфисой-то как будто есть. А ведь он тоже... семинарию кончил.

-- У отца Никандра деньги... и родня в городе. А у нашего учителя... Тут и разговору быть не может.

-- Конечно. Ну, пойдем чай пить... Иди, иди! Будет...

6.

В заде, где все было приготовлено к чаепитию и горела лампа под зеленым абажуром, -- на круглом столе, на диване, на стульях лежали покупки, а возле них, упавши в кресло, плакала от хохота молодая девица в белом барежевом платье, перехваченном в талии черным кожаным поясом. Девица была совсем юная, с изящными худенькими ручками.

Она прижимала к глазам платок, стараясь удержать слезы.

Но руки падали бессильно на колени, и она откинула головку, заливаясь хохотом.

По комнате с хмурым видом ходил учитель.

Он был очень молод, худощав и строен, в очках, придававших ему серьезный вид.

-- Ну, чему ты ржешь-то, Фима, -- говорила попадья, выплывая из спальни.

-- Да вы... посмотрите только!

Фима протянула ей дамскую шляпку, украшенную пером, незабудками и зелеными листьями, но сплюснутую, мокрую...

-- Боже! -- простонал из-за спины попадьи о. Евгений, я и забыл про нее... сидел на ней! Вот и подарочек к празднику.

Попадья уничтожающе посмотрела на него.

Села разливать чай.

-- Присоединяйтесь! -- указал учителю на стул о. Евгений.

-- Сюда, -- сказала Фима, ставя стакан близко к себе.

Но учитель резким жестом поставил стул к другому концу стола.

Фима приподняла брови, и глаза ее на миг стали большие и томные.

-- На владычнее служение в семинарию не заходили, Алексей Иванович? -- спрашивал о. Евгений, блаженно щурясь на лампу. -- Благолепно. Велелепно. Воистину достойное предстательство пред Господом за жителей града! Владыка это умеет. Сколько блеска... Сияние риз! Какие голоса! Сладостное воздыхание и зовы одного только протодиакона достигают... да... достигают престола Божьего!

-- А я бы, -- внезапно сказал учитель, -- если б моя власть... все семинарии закрыл.

-- За что?! -- даже откинулся на диване о. Евгений.

А попадья поджала губы:

-- Бодливой корове Бог рог не дает.

Фима расхохоталась.

Учитель вспыхнул, встал и нервным жестом отставил стул.

-- Рога. Вот именно! -- вскричал он, -- в семинарии наставляет нам рога сия распутная жена, которую они почему-то называют... наукой!

-- Ну, вы... знаете... -- возмутился о. Евгений, -- вы это, знаете, того...

-- Вместо знания... кутью! Вместо истины... аллилуйю! Вместо познания мира... помилуй мя, Боже! Вот что преподносят нам в семинарии. А вместо понимания жизни что-с? Способы извлечения доходов из всех человеческих чувств!

-- Ого! -- только и мог сказать от удивления о. Евгений.

Но учитель зло смотрел почему-то в глаза попадьи.

-- Вся жизнь... семинария, -- говорил он, -- а где в ней человек? Человек где? Человека нет. Везде развеваются фалды фраков, полы ряс, грудью вперед прут мундиры разных ведомств. И сообразно с одеждой извлечение доходов... из всего-с. Один с пушкою ходит по свету, чтобы, убив, ободрать и захватить. Другой с молитвой из-за угла нападает, одинаково на младенца, живого и покойника! Третий... Да-с! Где человек? Кто человек? Не говорю уже о тех, кто материи служит. Но духу, духу? Священники? Священник... человек? -- спрошу я вас. Нет-с! Это... комбинация.