Какое-то время Боуэрс жевал молча.

- Мне нужно подумать над этим.

- Сколько вам нужно времени? Поймите, за границей мы постоянно рискуем попасть под наблюдение. КГБ внедряет своих людей даже на такие конференции.

- Хотя бы до вечера. Я встречусь с вами в баре, скажем, в восемь. Как вы думаете, там будет безопасно говорить?

Дьяшкин покачал головой.

- Я не хочу говорить. Сейчас мне нужен только ваш ответ - да или нет.

- Хорошо, я не стану говорить. Но если я закажу вам выпить, то ответ - да. О'кей?

- Сделано, как вы говорите.

К столику подошли еще двое.

- Густав и Сэнди. - приветственно сказал Боуэрс. - Вы как раз вовремя, нам уже становилось скучно. Я не рассказывал вам мою теорию о совершенной бомбе?

Вечером Боуэрс позвонил в американское посольство в Токио. Вернувшись в отель, он спустился в бар. ТОчно в восемь часов к нему подошел Дьяшкин.

- Привет! повернулся к нему Боуэрс. - Сегодня был денек, а? Что ты будешь, Игорь? Я угощаю.

Русский выбрал водку с содовой.

Они немного поговорили, потом Дьяшкин указал на оранжевую папку, которую Боуэрс положил на стул. Это была папка, которую выдали всем участникам конференции, вместе с повесткой дня, текстами докладов, другой информацией.

- Возьмите у регистратора другую папку. Завтра в три часа будет доклад по лазерным солитонам. Будьте там, и положите папку на пол у вашего кресла. Я обменяю ее на свою, там будут детали предложения, которое я хотел бы передать американским властям.

11

- Дробные серии Фурье-Винера-Брауна с независимыми гауссианам и сходятся к сумме для всех Н больше нуля. Но если Н больше единицы, то сумма становится дифференцируемой...

День заканчивался. Лежа на своей койке в камере, Мак-Кейн слушал, как Рашаззи терпеливо объясняет что-то Хаберу, склонившись над кучей книг и тетрадей, сваленных на столе в центре комнаты. Он познакомился с ними вечером, когда они вернулись с работ. Рашаззи, или Разз, как все его звали, был израильтянин, молодой, красивый, темноглазый, обладавший безграничной энергией и энтузиазмом человек. Хабер был немцем из Западной Германии, седоволосый, с розовым морщинистым лицом, в очках. Он вел себя так, как будто живет в санатории, а не в тюрьме. Впрочем, Мак-Кейн подозревал, что это притворство. Оба были учеными, Рашаззи говорил, что он - биолог из университета Тель Авив. Может быть, подумал Мак-Кейн. Может быть, и нет.

В "секциях", расположенных в блоке одна напротив другой, размещалось по восемь человек: две двойных секции двухъярусных нар в каждой. В передней секции - сразу за дверями блока - на койках у одной стены помещались Рашаззи, Хабер и Ко, и у другой стены - Мак-Кейн с зигандийцем Мунгабо наверху, а за ними, у задней стены - ирландец по имени Скэнлон. Ко и Скэнлона в секции сейчас не было.

- Где ты это взял, свинья?

- Это честная игра, ты, дешевка!

- И твой отец был свиньей, и твоя мать была свиньей...

Из соседней секции слышались голоса. Похоже было на сибирские диалекты из советской Центральной Азии. Игра началась сразу после ужина, и ругань началась почти тогда же. Кто-то курил и по блоку поплыл странно пахнущий дымок. Рашаззи предупредил Мак-Кейна, что там все время творится такое, так что беспокоиться нечего. Среди тех, кто жил в других секциях, напротив и в конце блока, Мак-Кейн услышал обрывки чешского, узнал несколько русских. Верхняя койка заскрипела, когда Мунгабо перевернулся с боку на бок. Мак-Кейн поднял глаза. Да, о побеге не приходилось и думать. Найти подходящую тему для раздумья здесь, наверное, будет трудно, подумал он.

Одинокий человек подошел к ним из дальнего конца блока и остановился возле первой койки. Сверху раздался голос Мунгабо:

- Не нужно, сегодня ничего не нужно.

Человек не обращал на него внимания. Мак-Кейн выглянул и понял, что мужчина смотрит на него. Тощий и высокий, около тридцати лет, блондин с длинными волосами, закрывавшими шею и желтыми усами. На орлином лице выделялись ясные пронизывающие глаза. Если ему добавить бороду, он с успехом сыграл бы главную роль в любом фильме по библейским сюжетам.

- Здравствуйте. Я думаю, нам надо познакомиться. - он говорил спокойным, размеренным голосом, с акцентом среднего запада. Мак-Кейн свесил ноги с койки и сел. Тот протянул руку:

- Пол Нолан, Спрингфилд, Иллинойс.

- Лью Эрншоу, откуда угодно, но на самом деле из Айовы.

Нолан сел на край койки Скэнлона.

- И как вас сюда угораздило? - непринужденно спросил он. Мак-Кейн не спешил с ответом, и тогда Нолан продолжил:

- Ходят слухи, что во время экскурсии на Первое мая арестовали пару американских журналистов. Во не один из них?

Глаза Мак-Кейна сузились.

- Я не уверен, что мне хочется отвечать на такие вопросы.

Нолан снисходительно улыбнулся, словно ожидая такого ответа. Мак-Кейну не нравились слишком улыбчивые люди.

- Мудро. Я начинал, как юрист, знаете ли. Это оказалось не то, о чем я думал. Пороки и зависть, как будто вернуться назад в джунгли. Ни чувства достоинства, никакой этики не осталось. Только деньги. Продали душу корпорациям. И я вышел из игры. Попал на государственную работу, в юридическом отделе АИП в Вашингтоне.

- Агентство Индустриальной Политики давно разогнали.

- Да, конечно, это было давно... - Нолан собирался продолжить, но, похоже, передумал.

- Как бы там ни было, я пришел, чтобы сказать: с вами хочет поговорить Лученко. Его камера там, на другом конце.

Мак-Кейн поднял брови, удивившись тому, что американец бегает с поручениями для русского старосты. Потом пожал плечами и поднялся.

- О'кей. Пошли.

Они прошли мимо игроков, все еще изрыгающих разнообразнейшую брань, мимо следующей секции. Бородач у центрального стола заваривал чай у большого кипятильника, слушая своего соседа:

- Она никогда никому ни в чем не верила. Она звонила мне и спрашивала, где ее дочь. Я отвечал: "Она вышла" - и через пять минут она звонит опять и спрашивает то же самое. Даже голос меняла, но я-то знал, что это она, потому что...

В следующей секции были в основном азиаты, у одной стены, а у другой лежал с книжкой одинокий здоровяк с высоким лбом.

Проходя через следующую секцию, Мак-Кейн услышал обрывки разговора, какой-то мужчина, судя по голосу, поляк, рассказывал своим товарищам:

- Они остановились под Варшавой и два месяца ждали, пока немцы разделаются с польским сопротивлением. Они специально так сделали.

- Ерунда. - ответил кто-то. - Они не могли идти дальше. Они же наступали весь июль.

Первый голос упал до шепота:

- Эй, Смовак, кто это?

- Новичок - в передней секции.

В разговор вмешался сидящий рядом пожилой:

- Мой отец был там - с армией Конева...

- Американец. - добавил Смовак.

Еще один заключенный лежит на койке, мрачно глядя на стоящую на тумбочке фотографию женщины... В конце концов они добрались до последней секции. Пять секций, в каждой место для восьми человек: блок вмещает сорок.

У последнего стола их ждали двое. Сидящий с краю был толстым, почти круглым, его редеющие волосы были зачесаны назад, типично, по-русски. Пухлое круглое лицо с тройным подбородком. Мак-Кейну пришло в голову, что этот толстяк более естественно выглядел бы у доски с указкой, или в палисаднике пригородного дома, подстригая розы. Тот, что помоложе, напротив, был крепко сложен, с всклокоченными черными вьющимися волосами и подбородком, по цвету напоминающим вороненую сталь. Его глаза уже изучали Мак-Кейна, как возможного противника.

Круглолицый кивнул Мак-Кейну на стул и тот сел напротив вышибалы. Никто не протянул ему руку, а сам он решил не напрашиваться. Нолан, которого Мак-Кейн уже успел про себя назвать "Иисусом Ползучим", сел через два стула от него.

Перед круглолицым на столе лежала картонная папка для бумаг цвета буйволовой кожи, а рядом - папка с какими-то таблицами.

- Вы - новый американец, мистер Эрншоу, два-семь-один-ноль-шесть. сказал он, глянув в бумаги. - Из Пасифик Ньюс, Калифорния.

- Правильно.

- Тут сказано, что вы журналист.

- А-га.

- Меня зовут Лученко. Я староста этого блока. Это Йосип Майскевик.

Мак-Кейн вежливо кивнул. Майскевик продолжал молча глядеть на него.

- Вы знаете местные правила?

- Мне немного рассказали об этом в моей секции, когда меня доставили.

- Не думайте о Замке, как о карательном заведении. Здесь всего лишь поощряется социально предпочтительное поведение и отношение к делу. Здесь действует не принуждение, а инициатива и привилегии. Но привилегии надо заслужить. Я отвечаю за выполнение правил в нашем блоке. Если вы захотите связаться с официальными лицами, или у вас будут жалобы - обращайтесь ко мне. Кроме того, я назначаю на работы. Вы будете работать в Центре, в механической мастерской, начиная с завтрашнего утра.

Лученко продолжал объяснять правила, процедуры, и тому подобное. Над ним стоит старшина блока, также заключенный. Старшина блока может обращаться непосредственно к коменданту блока, о котором говорил капитан, принимавший Мак-Кейна. Начальником блока В был полковник Бочавин. Над ним стоял комендант Федоров, но судя по всему, он крайне редко спускался с небес, чтобы лично встретиться с заключенными. Неисправимых, не желавших включаться в процесс перековки, ждали неприятности и одиночное заключение в карцере. Система наказаний была более или менее стандартной, и новички скоро осваивались с ней, зная сколько за что можно получить. Опоздание в свой блок за час до отбоя - три дня, оскорбление охранника, который в тот день был в плохом настроении - неделя, Драка с другими заключенными или отказ работать - тут вы уже попадали в категорию месяц-и-больше. Нападение на охранника обходилось не больше трех дней - "до того, как вас расстреляют", - с улыбкой пояснил Нолан.

- Я думаю, что вы будете благоразумны. - подвел черту Лученко. - Вы увидите - я буду относиться к вам так, как вы относитесь ко мне. Об остальном вам расскажет Нолан. У вас есть какие-нибудь вопросы?

Пока Мак-Кейн слушал, он решил, что что-то в Лученко не сходится. Русский пытался быть грубым и жестким, но это у него не получалось. Как у торговца, выполняющего на практике все, что он прочитал в книгах об убеждении клиента - только выразительности не хватает. И, похоже, упоминание о благоразумии скорее для спокойствия Лученко, чем для меня. подумал Мак-Кейн. А этот молчун Майскевик, зачем он здесь? Уж не намек ли на то, как работает структура власти, если кто-то ей не подчиняется? Да, это, пожалуй, именно так. Лученко необходима сильная рука за спиной.

- Один вопрос. - ответил Мак-Кейн. - Я был арестован, вместе с моей коллегой из службы новостей. Ее зовут Пола Шелмер. Мне ничего не сказали ни о ее здоровье, ни где она находится. Я хотел бы поговорить с комендантом блока, узнать хоть что-нибудь.

Лученко на секунду поджал губу, затем сделал на листочке в папке какую-то пометку.

- Я ничего не могу обещать. - ответил он. - Запрос будет передан.

- Я был бы очень благодарен.

- Что-нибудь еще?

- Это все.

- Отлично. Как я уже сказал, выполняйте правила, и скоро вам станет легче. Как вы со мной, так и я с вами. Вот что я могу вам сказать.

Мак-Кейн вернулся в переднюю часть камеры, и сел у края стола, слушая оживленную математическую дискуссию Рашаззи и Хабера. Нолан, неслышно следовавший за ним, притянул стул и сел рядом.

- Хорошо, что здесь еще один американец.

- Здесь много американцев?

- Двое, в других камерах. Но мне с ними не о чем говорить. Слишком наглые и горластые. - Нолан все время улыбался, словно избегая казаться раздражающим. Для Мак-Кейна это было чересчур напоказ и дьявольски раздражительно. Но это только его первый день; это он должен сюда вписаться.

- Так вы из Иллинойса, да? - спросил он. - Я когда-то знал одну девочку из Чикаго...

- Женщины ничего не соображают в политике.

- Она занималась не политикой.

- Все, что им интересно - одежда, еще накраситься и - чужие деньги. Они ничего не соображают.

- Ну, моя-то была доктором генной инженерии. У нее была компания по изменению ДНК растений.

- Уродуют природу ради прибыли.

- Вам, кажется, это не нравится? Вы что-то имеете против того, чтобы накормить людей?

- Нет, против алчности и преступного корпоративного вандализма.

Мак-Кейн кивнул. Неожиданно у него пропал интерес поладить с Ноланом.

- Я, кажется, начинаю понимать, что за правительственным юристом вы были. Или вы и там провалились?

- Нет, я же сказал, что я вышел из игры, из всей прогнившей системы. Я эмигрировал - в Советский Союз.

Мак-Кейн с презрением взглянул на него.

- Ты хочешь сказать, сбежал.

Нолан вздохнул, как будто выражая понимающее терпение человека, слышавшего это тысячу раз, но все же знающего скрытую истину.

- Я не предавал мои принципы. - спокойно ответил он. - Американцы всю жизнь молились на свободу и право выбора. Вот я и реализовал свое право выбора. Мой выбор неправилен только потому, что вы с ним не согласны? - он наклонился ближе. - Никто из вас не понимает. Вам всем - нам всем промывали мозги. СССР - богатая и сильная страна. Люди довольны своим правительством, все сообща они строят мир будущего, мир основанный на равенстве и справедливости для всех. Эксплуатации и подавлению придет конец. Это и будет то, а что человечество боролось тысячи лет.

- И это меня ты называешь промытыми мозгами?

- Я просто знаю правду.

Мак-Кейн провел вокруг рукой, указывая на камеру, и подразумевая все остальное снаружи:

- Что ж, твоя вера вознаграждена. Почему ты попал сюда? Может быть, ты этого хотел? Отлично, веселись.

Он сделал движение, чтобы встать, но Нолан поймал его за рукав.