Хроники Арехина

— А вот и инженер, — они обогнули здание и оказались на площадке. На площадке — навес, под которым располагалась небольшая подводная лодка — так, по крайней мере, виделось с расстояния в пятьдесят саженей.

Однако нет — винтов не было, перископа не было, рубки тоже не было. Просто огурец-переросток, с круглыми пятнышками-иллюминаторами по всей поверхности.

— Где инженер? — спросил он учетчика.

— А внутри сидит. Или в мастерской — он показал на небольшое строение за чугунным огурцом.

Они подошли поближе. Арехин прикинул размеры огурца: в длину, пожалуй, метров восемь, в высоту — три, три с четвертью. Для огурца изрядно.

— С другой стороны вход-то, — подсказал учетчик и вдруг заторопился:

— Побегу, пора мне.

Капелица с той минуты, как сошел с пролетки, молчал. Недомогание не вернулось, по крайней мере, на вид он был здоров. Но выглядел, как ребенок, которому вместо обещанного слона в цирке показали корову. Похоже, не произвел огурец впечатления.

Бывает.

Совсем неспешно — нет достоинства расстаться с мечтой впопыхах — они стали обходить странное сооружение. Видны были швы, словно огурец сначала разрезали ножом на ломтики и вдоль, и поперек, а потом ломтики сложили, постаравшись воспроизвести прежнюю огуречную форму.

— И на это пошла сотня тысяч? — Капелица не смог скрыть разочарования.

— Не судите опрометчиво, дорогой Капелица, — из-за огурца вышел человек в рабочей одежде. Но лицо не обманет, на лице все написано — и порода, и высшее техническое училище, и много такого, что сразу и не разобрать. — Какое сотня! Три сотни, это будет вернее. А нужно бы — миллион, и, надеюсь, он у меня будет — настоящий, золотой миллион, чтобы привести снаряд в достойное состояние.

— Это и есть ваш гравитационный дирижабль, Рагозинцев?

— Что, не верится? Он, другого такого нет.

— Простите, — вступил в разговор Арехин, — Вы — инженер Рагозинцев, правильно?

— Правильно, Рагозинцев и есть, — Капелица представил инженера. — А это — Александр Александрович Арехин, специальный отдел Коминтерна.

— Как же, как же, слышали. В Коминтерне создали шахматный отдел?

— Пока нет. Пока создали исследовательский отдел.

— О, понятно. Собственно, я нечто подобное и предполагал, когда взял на себя смелость обратиться в Москву со своим проектом.

— Это — гондола дирижабля? — Арехин видел, что инженер пытается скрыть нервозность за показной уверенностью, даже развязностью.

— О нет, совсем нет. Это и есть сам дирижабль, маэстро.

— То есть?

— То есть это аппарат для гравиплавания, иными словами для передвижения в пространстве, где существуют силы притяжения.

— И где они существуют?

— Везде! Куда бы вы ни пошли, всюду вы будете ощущать земное притяжение, разве не так? Так! А если вы покинете Землю и унесетесь в пространство, там на вас будет действовать притяжение нашего солнца и планет. А если вы удалитесь от солнца на изрядное расстояние, все равно остается притяжение центра галактики!

— Давайте не спешить покидать наше Солнце. У нас еще много дел на Земле и поблизости — на Луне, Марсе… Вы говорите, что этот ваш аппарат…

— Гравилет.

— Что ваш гравилет способен передвигаться и даже летать без посторонних приспособлений, моторов и всего прочего?

— И говорю, и пишу. Идея-то проста, стоит поднять голову от земли к небу: на тело, погруженное в гравитационное поле, действует сила, равная вытесненной телом гравитационной составляющей. Нет нужды в моторах, когда есть гравитационные паруса. В небе, в межпланетном пространстве будут плавать стальные дредноуты, бесшумно меняющие курс и причаливающие к Луне. Или к Земле. Тихо-тихо. Сейчас я заканчиваю статью для Nature, в которой излагаю основные принципы моей теории. Одно удерживает меня: не повредит ли публикация новой революционной России? Ведь если в той же Британии или в Северо-Американских Соединенных Штатах узнают о моей теории, они быстро построят воздушно-эфирный флот и смогут контролировать надземное пространство нашей страны и всего мира.

— Почему это построят именно они? А мы что будем делать?

— Не знаю. Я уже полгода прошу, умоляю, требую предоставить мне сто тысяч рублей золотом для продолжения работ, но вместо денег мне прислали вас. Поймите, я польщен, что шахматный маэстро и физик с химическим уклоном тратят свое время, едут на Урал и все такое. Но скажите откровенно: вы мне денег привезли?

— Мы привезли большее, чем деньги. Мы привезли совет.

— Совет? Как нам обустроить воздухоплавание? — Рагозинцев усмехнулся. — За совет, конечно, спасибо…

— Не только совет, но и предписание — перевести вас и лиц, которые вы сочтете необходимыми дли работы, в Тулу, где будет организовано производство эфирных дирижаблей в масштабах, необходимых для свершения мировой революции. Для этого будут выделены и средства, и производственные ресурсы, и квалифицированная рабочая сила. Разумеется, сначала мы должны убедиться, что теория и практика строительства эфирных дирижаблей-гравилетов имеет реальное обоснование и реальные перспективы.

— Вы должны убедиться — или это я должен убедить вас?

— В данном случае это все равно. Думаю, вам стоит постараться, это в ваших же интересах, — Арехин сейчас был не злым следователем, а следователем нудным, что в случае с Рагозинцевым, вероятно, было наиболее эффективным решением. Хотя так, навскидку оценивая человека, недолго и ошибиться.

Что делать.

— Вот перед вами эфирный дирижабль. Масса тридцать восемь тонн, соответственно, теоретическая грузоподъемность равна также тридцати восьми тоннам. Но на практике из-за несовершенства гравитационных парусов, необходимости иметь резерв для маневра и ряда других причин рекомендуемый груз ограничен пятью тоннами.

— Что входит в понятие «груз»?

— Все! Все, за исключением чугунной оболочки. Вы, я, приборы, запасы еды, буде таковые понадобятся… Подъемную силу можно увеличить, увеличив массу корпуса, для чего в корпусе предусмотрены места для вставок. В идеале это должен быть свинец, особенно если готовиться к межпланетным полетам, но свинец сейчас идет на другие нужды.

— А топливо? Бензин, керосин, уголь, быть может?

— Какое топливо? Я ведь объясняю, принцип гравиплавания сродни принципу плавания по воде. Паруснику нет нужды в двигателе, его держит на воде архимедова сила, а паруса надувает ветер. Мой дирижабль держит сила отрицательного притяжения, а в паруса дует всемирная гравитация.

— Кстати, а где здесь паруса?

Инженер вздохнул.

— Паруса — это гравимагнитное поле, его производит генератор, представляющий собой комбинацию магнитов. Глазами поле не видно.

— А потрогать можно?

— Тоже нельзя. Но компас покажет.

— Понятно, — Арехин постарался вложить в одно слово всю проницательность Третьего Интернационала. — Значит, компас. Как ваше мнение? — он церемонно повернулся к Капелице.

— Какое уж тут мнение. Стоит комод, на комоде бегемот…

— Когда мою статью опубликуют, вы, Петр Леонидович, сможете высказать свое компетентное мнение на страницах любого научного журнала. Или вам предпочтительнее газета «Правда»?

— Мои предпочтения не играют никакой роли. Просто поднимите своего бегемота в воздух хоть на вершок, хоть на дюйм, и я признаю, что ничего не смыслю в науке и вернусь на студенческую скамью — учиться, — Капелица взял на себя роль наивного простака. Очень мило.

— Учиться? Где?

— Где сумею. Хоть в Кембридже.

— Губа у вас, Петр Леонидович, генеральская. Умеете выбирать проигрыш.

— Стараюсь.

— Идемте, посмотрите, что и как. Вдруг и сами надумаете подняться в воздух.

Обойдя притупленный нос огурца (или это корма?) — они вышли на другую сторону чугунного переростка. Вот и дверь, вернее, люк — круглый, сантиметров семьдесят в диаметре, откинутая дверца на чугунных петлях. Лезть внутрь не хотелось совершенно. Да и не нужно.

Из темного провала показалась голова в картузе:

— Дядя Андрей! Магнитное возмущение с севера! Ой!

— Не Ой, а товарищи из Коминтерна, из самой из Москвы — поправил новоявленный дядя Андрей.

Голова скрылась в утробе чугунного огурца.

— Племянник? — поинтересовался Арехин.

— Помогает… — неопределенно ответил Рагозинцев. — Видите, магнитное возмущение. Это аналог шторма, баллов так на пять, на шесть.

— Вы хотите сказать, демонстрации не будет?

— Ведь шторм! Сорвет паруса, они у меня пока непрочные, не с чего прочные-то шить, средств недостаточно. А без парусов, без управления начнет мотать по волнам притяжения, словно гиря на цепи… Нет, давайте подождем.

— У моря погоды?

— Что ж делать…

— Эй, есть здесь кто?

Кричали громко, уверенно, по-командирски. Еще бы. Голос-то знакомый. Только утром расстались с командующим армией, фронтом, а в будущем, как знать, может быть и всеми вооруженными силами республики.

6

— Вы знакомы с Михаилом Николаевичем? — спросил Арехин инженера, используя последние секунды превосходства. На фоне комфронта кто он для инженера? Песчинка, атом, конь на краю доски…

— Он со мною знаком, — отрывисто проговорил Рагозинцев, торопясь обогнуть чугунного монстра.

Капелица за ними не спешил, напротив, подошел к дирижаблю вплотную. Знает, что делает, ученого учить — что зубы лечить.

Еще сюрприз: комфронта был не один. То есть пять красноармейцев, идущих рядом, картины не портили, есть и есть, по должности положено. Тимка тоже. Но вот камрад Розенвальд… Неужели он имел в виду именно этот завод, Михайловский? Нет, не случай свел их в штабном вагоне. А если и случай, то из особой копилки судьбы, случай, который берегут для особых моментов.

Они сделали вид, будто и не расставались утром. А ведь и в самом деле не расставались, в смысле — не прощались, дел у комфронта много, куда прощаться… да и с кем, откровенно говоря… Комфронта — фигура значительная, Арехин или Капелица в сравнении с ней полупешки, съедят — никто и не вспомнит, разве что новоявленная жена всплакнет. И то, разбери поди, будут эти слезы горьки или просто солоны…

— Значит, и вы пришли посмотреть на диво дивное, — сказал комфронта.

— Затем и послали, посмотреть, разобраться, принять решение…

— В Коминтерне поспешили. Аппарат разрабатывают военные, нам и принимать решение.

— Военные?

— Конечно. Мы обеспечил кое-какие средства, охрану, пайки. Не святым же духом все это делается.

— А в чем, позвольте спросить, состоит ваш интерес?

— Как в чем? — удивление комфронта было непритворным. — Дюжина подобных бронелетов позволит сокрушить воздушный флот любого противника. В будущей войне владыка воздуха станет владыкой мира.

— Вот как? Война — это та же политика, не так ли? Не стану говорить, кто направляет политику, военные или партия. Вы и сами знаете, кто. Впрочем, прежде чем спорить, кому принадлежит золотое яичко, давайте убедимся, что оно золотое.

— То есть? — Михаил Николаевич старался говорить снисходительно, как гимназист второго класса с приготовишкой, но Арехин видел: в любой момент снисходительность может обернуться волчьим оскалом. Комфронта за красивые глаза не назначают.

— То есть способна эта штука летать, или нет. Если нет — и спорить не стану, забирайте себе сорок тонн чугуна, не жалко, так и доложу — ерунда, афера, тратить на это силы и средства несусветная глупость, если не сказать хуже.

Лицо комфронта побледнело. Говорят, бледность у подобных натур есть признак величайшего гнева. Что ж, этого Арехин и добивался.

Но комфронта оказался крепок духом. Он помолчал секунд десять, потом рассмеялся:

— В ловушку загоняете, Александр Александрович, на слабо ловите? А я, пожалуй, и поймаюсь. Самому хочется посмотреть, на что способен бронелет. Ну, а если что, отвечу, почему не ответить. Решим дело по-революционному. Как, гражданин инженер, готов бронелет к выходу в открытое небо? — впервые обратился к Рагозинцеву комфронта.

— К завтрашнему дню, если условия позволят, — пробормотал Рагозинцев. В присутствии Михаила Николаевича он утратил запал. Или просто прикрутил фитиль, зачем светить, когда вокруг такие страсти полыхают.

— Хорошо. Условия я обеспечу. Значит, завтра в полдень? — требовательно спросил он у Рагозинцева.

— Ровно в полдень, — инженер согласился, но без энтузиазма. — По местному времени.

— Вот и отлично. Тогда увидимся завтра. А пока мои люди начнут готовить мастерскую к эвакуации.

— Ваши люди? — Арехин с сомнением посмотрел на стоявших поодаль красноармейцев.

— Со мною взвод, — улыбнулся комфронта. Теперь улыбка была торжествующий. Взвод — это реальность, со взводом не поспоришь.

— Тогда увидимся завтра, — Арехин сыграл «отступление в боевом порядке».

— Не смею задерживать, — пустил вдогонку залп комфронта.

Тут как раз и Капелица вышел из-за огурца, пошел было к комфронта и Розенвальду, но передумал. И правильно сделал: лица обоих показывали: «на людях мы незнакомы». Комчванство, как говорит Ленин.

Тогда уже Арехин подошел к ученому:

— Нам пора, Петр Леонидович. Уха стынет.

Уху он приплел из озорства, не очень умного, но другого в голову не пришло: он видел, что Розенвальд насторожился и ловит каждое слово. Вот пусть и подумает, что за уха, откуда, и долго ли она стынет.