Хроники Арехина

— Да разве теперь чай? Теперь вместо чая кипяток, — то ли совпало, то ли шутит так хранитель. Не простой человек. Народный учитель? Из духовенства?

— А кипяток найдется?

— Как раз кипяток и найдется! Аккурат чайник зашумел, когда вы стучать начали.

— Ну, несите чайник. И стаканы тоже.

Чай, московские баранки, колотый сахар, лимон — чем не сокровище. Но Капелица глотнул раз-другой, и стакан отставил. На баранки даже не посмотрел. Плохой признак.

Арехин уделил хранителю немного сахару и баранок. Московский гостинец. Тот, проворчав, что и в Москве есть люди, оказывается, кто бы мог подумать, ушел.

Что делать с Капелицей? Если инфлюэнция, то надеяться на природу. А если в самом деле — сглазили? Есть ведь умельцы, встречались.

На этот случай у Арехина было старое ведьмацкое средство, сердитое, но эффективное.

Он достал из чемодана жестяную коробочку, открыл.

— Это что? Махорка? — спросил Капелица.

— Нюхательная смесь с хутора Мохового. Пробирает до мозга костей.

— Однако и вкус же у вас.

— Вкус здоровый. Но нюхать будем вместе.

— Вы шутите?

— Теперь разве шутки?

— Мне и свой табак сейчас не мил.

— Считайте это лекарством, — Арехин серебряной ложечкой взял понюшку, поднес к носу, втянул… Не любил он этого средства, а что делать! Чихал минуты четыре, слезы лились потоком, в ушах звенело, в глазах искры, со стороны посмотреть — чучело чучелом. Но он определенно увидел — рядом с Капелицей висело облачно, неясное, серое, будто кто-то пустил колечко дыма.

Не факт, осадил он себя. Может и показаться, после хуторского табачку-то.

Он протянул коробочку Капелице.

— Одалживайтесь.

— Вы серьезно?

— Совершенно. Потом как-нибудь объясню, сейчас лишь скажу, что прадеды наши не на пустом месте обрели привычку нюхать табак.

Капелица взял ложечку, с сомнением оглядел.

— Что, полную набирать?

— Да тут и помещается совершенная малость. Так и быть, разойдемся на половине.

Да… На человека совершенно неискушенного ведьмацкий табачок действовал особенно зло. Хорошо хоть, не вывернуло наизнанку. Ну, почти не вывернуло. Самую малость.

— Этого… этого, Александр Александрович, я вам не забуду. Удружили… — сказал Капелица, когда к нему вернулась способность говорить.

— Погодите благодарить, скажите лучше, как вы себя чувствуете теперь.

— Благодарить? Ну, знаете… — Капелица умолк, прислушался. — Знаете… Знаете, а ведь, похоже, действительно… Действительно полегчало! Наверное, вышибло всю болезнь вместе с чохом… И со всем остальным.

— Ничего, остальное мы газеткой, газеткой.

Еще через десять минут Петр Леонидович допил свой чай и съел две баранки.

— А состав этой смеси вам известен? — пробудился в нем инстинкт исследователя.

— Да.

— Случайно это не смесь Шерлока Холмса?

— Вы хотите спросить, нет ли здесь кокаина? Уверяю, ни грана. Степная махорка, тирлич, чеснок, даже немножко пороха добавляется, но ни кокаина, ни гашиша, — о толченых пиявках, цыплячьем дерьме и некоторых других ингредиентах Арехин предпочел умолчать. Есть тайна врачебная, есть тайна военная, а есть тайна колдовская.

Слезы что, пустое. Главное же заключалось в том, что нюхательная смесь отгоняла злых духов. На время, конечно, не навсегда. С точки зрения современной физиологии, никаких духов не бывает, и души тоже нет, как и чаю, одни рефлексы остались, но как знать, что стоит за рефлексами.

Капелица действительно взбодрился — и порозовел, и потеть перестал, и аппетит вернулся. Не только на еду.

— Теперь, думаю, нам пора на завод.

— На какой завод?

— На Михайловский, какой же еще. Пора навестить инженера Рагозинцева. Время дорого, дел много, кони сытые бьют копытами, — оживленность Капелицы лишь отчасти обуславливалась действием табачка. Тут больше врожденной живости характера, пытливости ума, быть может, и желания поскорее вернуться в Москву.

— Вам лучше остаться. А я схожу, погляжу. Проведу рекогносцировку. Ну, а завтра с утра возьмемся за дело основательно.

— Morgen, morgen, nur nicht heute, sagen alle faulen Leute. Не будем откладывать сегодняшние дела на завтра. Он, день завтрашний, свои напасет.

— Хорошо, — согласился Арехин. Ein Wolf im Schlaf fing nie ein Schaf, мог бы он ответить Капелице другой пословицей, мол, сыщика ноги кормят, а ученого голова, но… Но оставлять одного Капелицу не стоило. Если причиной его недомогания был сглаз, постгипнотическое воздействие или нарушение психофизиологического гомеостаза — ученые любят заменять одни непонятные слова другими, — то поездка вреда не принесет. Ну, а если это все-таки капризы инфлюэнции, никто не помешает повернуть обратно. День сегодня на редкость теплый, ветра нет…

Извозчик ждал. Еще б ему не ждать: Арехин уже одарил его чаркой из чекистского полуштофа, глядишь, одарит и еще. И вообще лучше стоять, чем ходить.

— Михайловский завод знаешь?

— Как не знать, если там брат работал. Это в Азию нужно.

— Давай в Азию.

И пролетка не чета московской коляске, и мерину далеко до Фоба и Дейма, но все же лучше так, чем пешком.

Через полчаса Арехин решил, что не лучше. Нет, мерин трусил довольно бодро, но мостовая в азиатской части Екатеринбурга милосердия не знала. И в затылке стало давить — пока несильно, но лиха беда начало. Все-таки инфлюэнция? Нет. Уж к лучшему это, или к худшему, но причина неуютного чувства была иная.

За ними следили, причем следили мастерски. Разум не мог определить слежку, ее чувствовало иное «я», подстегнутое колдовским табачком. И это нехорошо.

Это значит, что позиция плохонька — для нас.

Что ж, делать нечего. Разыграть хорошую позицию великого ума не нужно. Вот плохую — другое дело.

5

— Скажите мне, Петр Леонидович, вы — большевик?

— Я числюсь сочувствующим.

— Любопытное совпадение, я тоже. Позвольте спросить вас, как сочувствующий сочувствующего: у вас револьвер есть? Или иное оружие?

— Нож армейский, швейцарский. В чемодане лежит.

— А стрелять вы умеете?

— В детстве, лет в пятнадцать, на охоту ходил с отцом. Из ружья стрелял. Дичь. Правда, никуда не попал. И еще в тире пару раз пробовал. С тем же результатом.

— В человека, стало быть, не стреляли?

— Как-то не пришлось.

— Придется вам потренироваться.

— Стрелять в людей?

— Стрелять по любой необходимой цели.

— Необходимая цель… Это звучит зловеще, вы не находите? — тут пролетку тряхнуло, и Капелица прикусил язык — буквально, но не до крови.

— Я нахожу, что гражданин обязан владеть оружием и должен быть готов его применить. Иначе он не гражданин, а подданный.

— Эти словесные тонкости сегодня до меня не доходят. И все равно, ведь лишнего револьвера у вас нет?

— Револьверы в революционное время лишними не бывают. Но револьвер, не лишний, а нужный, найти можно. Только если у вас нет привычки стрелять, то вероятность вреда заметно превышает вероятность пользы. Вы можете попасть в прохожего, в лошадь, в извозчика, наконец, в себя. Или в меня. Последнее особенно пугает. Поэтому, когда на нас нападут, постарайтесь сохранять спокойствие. Не нужно вскакивать, кричать, хватать меня за руки и за иные части тела. Сидите. Если есть возможность прилечь — прилягте и лежите недвижно. Если же меня убьют, помолитесь, только очень кратко, в одно слово, и бегите во весь дух куда-нибудь в людное место. Вы человек спортивного склада, бегать, полагаю, умеете.

— А когда на нас нападут? — Капелица, похоже, считал, что Арехин шутит.

— А на вас уже напали. Ваше недомогание было вызвано астральной атакой противника.

— Что-что?

— Если не верите мадам Блаватской, считайте его последствием отравления.

— И ваш злой табак был противоядием?

— В определенном смысле. Но сейчас нам грозит нападение традиционное, с выстрелами и поножовщиной. Поэтому будьте паинькой и считайте себя зрителем на спектакле.

— А бежать? Вы же советовали бежать?

— Это в крайнем случае. Ведь и в театре бывают форс-мажорные обстоятельства — кулиса загорится, люстра упадет…

Но никакого нападения не случилось, и до Михайловского завода они добрались благополучно. Прикушенный язык и отбитое седалище не в счет.

Завод переживал тяжелые времена. Это было видно и по давно небеленым стенам, и по грязным до непрозрачности окнам, а пуще — по малолюдью и тишине.

Над главными воротами, краска на которых давно облупилась, висел транспарантик «Труд — это свобода!» и некогда алое, а теперь безнадежно выгоревшее полотнище с подозрительного вида пятном в центре.

Наказав извозчику ждать (хочет, не хочет, а придется везти назад, самогон-то остался в Пугачевском доме) они подошли к будочке вахтера.

— Открывай ворота, дядя, — сказал Арехин.

— Не велено, — ответил сторож, вахтер или часовой, поди, разбери.

— Чека, — Арехин помахал мандатиком.

— А коли Чека, то сами знаете, ворота открыть нет никакой возможности. Сами же велели заклепать.

— Тогда дверь отворяй.

— А вы точно из Чека?

Мандатик он рассматривал, надев очки с круглыми, толстыми и захватанными стеклами.

— Проходите, — наконец, разрешил он.

— Инженер Рагозинцев здесь? — полюбопытствовал Арехин.

— Куда ж ему деться, вы ж шутить не любите, — буркнул сторож.

За проходной зрелище было столь же унылое. Тишина если не полная, то в три четверти. И народу — как на похоронах бродяжки.

Капелица помалкивал. Смотрел, примечал. Ну да, ему доклад делать, помимо всего, «О состоянии промышленности на Урале». Он, Капелица, крепко на губком надеялся — статистика, другое, третье, но не то, что другого-третьего, даже первого, статистики, не было. Некому статистику собирать, порубили статистиков, покрошили в капусту. Число пайков по заводам? С разбивкой по категориям? Это, пожалуй, можно. Хотя, если ориентироваться на паек…

Арехин тоже подумал о пайке. Ничего удивительного, сейчас полстраны о пайке думает. Он, например, из-за пайка женился. Упросила давнишняя матушкина знакомая, женись да женись на моей дочке, хоть на один день, чтобы только справка была. Тогда вместо пайка четвертой категории дочке дадут третью. И комнату оставят, как жене сотрудника Коминтерна. А то прямо хоть в петлю.

Он и женился, благо теперь это проще, чем сходить в театр. Свидетельницей у новобрачной была фройлян Рюэгг. А у него — тезка Он. Хотя и свидетели — дань традиции. Закусили, выпили и разбежались. Очень революционно вышло. Молодая — в Столешников переулок, молодой — на Урал. Ладно, пустое. Развестись еще проще, чем жениться, но статус жены коминтерновца, пусть даже бывшей, за Анной (так звали дочь матушкиной знакомой, о чем Анна-Мария раза три пошутила) сохранится надолго. А пропадет он здесь, то жена станет вдовой… Какая-никакая, а польза. Что ж зазря умирать. Пусть вдовий паек получит.

Мысли эти, как обычно, промелькнули в уголке сознания за считанные секунды: пока он выискивал человека, на лице которого не горел знак «убью!». Наконец, нашел:

— Товарищ! К инженеру Рагозинцеву проводишь?

— Да дело у меня, товарищ. Но раз нужно… — видно было, что дело подождет, не прокиснет.

Проводник оказался словоохотливым:

— Грызную болезнь у меня признали, потому и не в армии я. Учетчиком работаю. Учитывать, однако, пока нечего, но это ж только до последней победы нашей армии на фронтах. Вернется народ и ударит по разрухе! Товарищ Троцкий обещал армию военную превратить в армию трудовую, с ней победить разруху легче. А вот хотелось бы знать, в трудовую армию с грызью берут? А кавалерия в трудовой армии будет? А артиллерия? Нет, он так спрашивает, из любопытства, видно же, люди московские, все знают, — проводник кивнул на нарядного Капелицу. Арехин корректно, но твердо перевел разговор на инженера Рагозинцева.

— Как не знать Рагозинцева, его все знают. Если бы пролетарием родился, цены б такому Рагозинцеву не было. И руки золотые, и голова светлая, и работает от зари до зари, и еще полночи прихватывает. Делает бронедирижабль, чтобы сверху врагов рабочей власти изводить безжалостно. Можно газами поливать, можно штыки метать, такие, с перышками, чтобы острием вниз падали, а можно и пороховые бомбы сбрасывать. Хорошо станет, мировая революция быстро победит, всех буржуев, кого не убьют, на грязную работу поставят, нужники чистить, или вот в публичные дома определят буржуек, какие посмазливее, и тогда для рабочего человека самая жизнь и начнется. Работать будет не на кого, и, стало быть, незачем, — если бы от учетчика-утописта пало сивухой, было бы еще ясно, но он был совершенно трезв. Хотя… Хотя свобода тоже пьянит.