Третий всадник

– Да нет. Я это… Только что из тюрьмы.

– Только не говорите, что вы пришли меня грабить. Это сделало бы мне смешно!

– Ну вы скажете, – еще больше набычился железнодорожник. – Я с Климом Марковичем сидел. С Кащеевым. Он меня к вам отправил. Но если не ко двору, тогда я пошел.

Хозяин дома помолчал несколько секунд. Потом дверь захлопнулось так резко, что Притыкин чуть не подпрыгнул и расценил это как конец столь недоброжелательному их общению. Но дверь тут же открылась. И все тот же голос произнес:

– Ну что вы стоите на пороге, как чужой? Уж заходите.

Железнодорожник ступил в просторную прихожую и с уважением поинтересовался:

– И что? Этот дом весь ваш?

– Ну что вы, право! – удивился хозяин, оказавшийся долговязым человеком, далеко за пятьдесят лет, с всклокоченными курчавыми остатками волос на голове и с удивительно массивным носом, живущим отдельной жизнью на страшно худом лице. – Был когда-то. Но спасибо советской власти. Она освободила меня не только от звания нэпмана, переведя в разряд служащих советской торговли, но и избавила от тяготившего меня лишнего имущества. В том числе пришлось слегка потесниться.

Он указал на правую дверь в коротком широком коридоре, освещаемом тусклой лампочкой без абажура:

– Здесь теперь проживает инженер с фабрики имени Клары Цеткин. Вон там – ответственный работник облисполкома. Знаете, даже в ужавшемся виде, даже по частям, сие жилье представляется всем весьма достойным… Прошу вперед.

Притыкин шагнул вперед и тут же зацепился ногой о вздувшуюся паркетину.

– Осторожнее, не поломайте ноги! – воскликнул долговязый. – Соседи привыкли складывать в коридоре всякий хлам.

Действительно, везде были разложены какие-то коробки, тазы, лыжи и еще неизвестно что.

За дверью справа их ждала просторная комната, плотно заполненная старинной мебелью – всякие буфеты, столики и столы, банкетки.

– Присаживайтесь, – хозяин указал на стул на гнутых ногах, и железнодорожник осторожно присел на него, опасаясь, что ножки сейчас подогнутся под его тяжестью. И опасливо поднял глаза. Прямо над ним висела тяжелая люстра, и было не по себе, казалось, вот сейчас она рухнет прямо на него, похоронив под грудой игриво переливающихся хрустальных висюлек.

На буфете стояло печенье, лежали конфеты, в углу исходил паром только вскипевший чайник. Но предложить гостю угощение хозяин даже и не подумал – не было в его голове места для подобных благоглупостей. Он скучающе отрекомендовался Иосифом Давыдовичем Клиппельманом и поспешил перейти к делу:

– Так что произошло с моим деловым партнером по старым коммерческим делам еще нэпманских времен?

– В тюрьме он был, – буркнул Притыкин, его неприязнь к хозяину комнаты росла. Слишком тот гладенький, деловой и хитровыделанный. Из тех, у кого при всех властях и во всех эпохах и нос в табачке, и маслице на бутерброде. – Во втором изоляторе.

– Я об этом слышал краем уха. Думал, наговаривают. Люди слишком много врут, притом чаще совершенно бескорыстно… И как ему сидится?

– Теперь нет его в тюрьме, – буркнул железнодорожник.

– Неужели выпустили?

– Умер…

– Умер, – задумчиво побарабанил пальцами по низкому инкрустированному ломберному столику Клиппельман, и железнодорожник, хоть местами и наивный, и необразованный, вместе с тем отлично чувствовавший людей, сразу понял – врет! Знает он прекрасно, что его партнера нет в живых.

– Печально, но в наше время весьма обыденно. А для чего он дал мой адрес?

– Да просто чтобы поведал я о его судьбе. И чтобы вы передали некоему Бурому: «Этот человек поможет».

– Этот человек, что поможет, насколько мне подсказывает логика, вы?

– Ну я. Клим Маркович намекнул, что в том будет и моя выгода. Я не то чтобы шибко падок до денег. Но у меня дети, родня с голоду пухнет. А жена в деревне жила. Только ей там несладко было, вот она и на колхозное поле полезла…

– Избавьте меня от душераздирающих подробностей. Сначала поясните, кто вы сам будете?

– Железнодорожник.

– Железнодорожник, – улыбнулся Клиппельман. – Понятно. Я бы обязательно передал этому Бурому весточку. Вот только для этого нужно знать, кто он такой.

– А Клим Маркович говорил, что…

– Ой, чего только не наговоришь в узилище.

– Ну тогда я пошел. – Притыкин поднялся со стула и направился к дверям, притом с видимым облегчением. Не лежала душа у него пока что к такой работе.

Неожиданно Клиппельман произнес:

– Постойте. Оставьте свой адрес на всякий случай. Я подумаю, как выполнить просьбу Клима Марковича. А заодно, возможно, мы окажемся взаимополезны.

– Садовая улица, дом четырнадцать. Это не мой дом. Тетки родной. Если что, меня там всегда найдете.

– Ну вот и ладненько, товарищ железнодорожный мастер.

– Да рабочий я.

– И это звучит гордо, – расплылся в снисходительной улыбке Клиппельман, одновременно указывая нежданному гостю на дверь…

Железнодорожник вышел из негостеприимного дома в каких-то неопределенных чувствах. То ли он завалил дело. То ли, наоборот, вытянул. Голова просто лопалась от всех этих новых, как называл чекист, агентурных премудростей. А надо ведь их держать в голове. Потому как он ныне не просто гражданин страны СССР, а еще и осведомитель ОГПУ.

А больше всего ему сейчас хотелось провалиться. Нет, не сквозь землю, а в еще недавнее, тогда казавшееся тяжелым, а теперь просто райским, прошлое. Когда в его жизни ОГПУ, тюрьмы и все эти превратности судьбы стояли далеко в стороне. Он вел трудную, но простую жизнь. И усложнять ее не было никакого желания. Но жизнь сама позаботилась о нем, повернувшись такими гранями, о существовании которых он даже не подозревал.

– Нэпман, – процедил он сквозь зубы, зло оглянувшись на дом. И бодро направился по улице…

Глава 16

Меня пригласил в кабинет Русаков. «Срочно!» – это было сказано дежурным тоном, каким обычно кричат «Полундра!». Я встревожился – что случилось? Еще сильнее меня взволновало, что перед москвичом на его руководящем столе лежала телефонная трубка. Внутри у меня все замерло.

Руководитель сурово посмотрел на меня, а потом улыбнулся:

– Да не напрягайся, товарищ Большаков. Жена тебе звонит. Говорит, давно не слышала.

Он тактично вышел из кабинета. А я схватил трубку.

Все же телефон – это маленькое чудо, позволяющее близким душам моментально преодолеть расстояния, которые до того покрывались лишь долго идущей почтой.

– Ты как, Варюша? – воскликнул я.

– У нас с сыном все хорошо, – ответила она, и на душе моей стало тепло.

Звонила она из кабинета моего любимого начальника Раскатова. Он сам ее пригласил, видя, как она киснет без меня. Дозвонились с трудом, но все же дозвонились.

И все-таки странная эта штука – разговоры через большие пространства по телефону. Не хочешь, а все равно выходит как-то сухо, по-деловому. Как дела? Как ребенок? Хватает ли еды, карточек и денег? Как учеба в мединституте? И вместе с тем ощущаешь, как наши теплые руки протянулись через расстояния и сошлись. Как вновь вместе две измотанные, опаленные огнем Гражданской войны души.

Я совсем ребенком потерял любимых родителей, сельских учителей, которых повесила на пыльной площади белогвардейская нелюдь. У Вари на боевом посту, борясь с тифом, сгорел отец, известный врач. И возникшую пустоту мы заполнили друг другом, светлым чувством, не знаю, любовь или еще как называется, но это ощущение, что связаны мы навеки и друг без друга немыслимы.

Мне хотелось говорить и говорить, но праздно трепаться по междугородней линии – слишком большой шик. Нас разъединили на полуслове. В кабинет зашел Русаков и сказал:

– Поворковали, голубки? А теперь за работу. Справка мне нужна сегодня.

– Есть сегодня, – с какой-то мечтательной улыбкой произнес я.

И вернулся к своему «Ундервуду», на котором уже второй день аккуратно отстукивал справку на имя Председателя ОГПУ при СНК СССР Менжинского «Об отрицательных политнастроениях агроспециалистов и работников сельскохозяйственных учреждений».

В Нижнепольске состоялось масштабное межобластное совещание агроспециалистов, куда пригласили множество работников столичных ведомств, в том числе Народного комиссариата земледелия. Нас с Горцем послали на его открытие, поскольку подобные мероприятия без чекистского присмотра не обходятся.

Проходило все в народном театре имени Горького. Напоминанием о дореволюционном театральном прошлом этого здания являлся просторный зал с балкончиками и ложами, богато отделанный золотой лепниной и прочей роскошью. Над сценой, где расположился президиум, белым на алом фоне сиял транспарант «Ударный сев для Социалистического Отечества!».

В президиуме, за покрытым красной скатертью столом, важно и монументально присутствовали секретарь местного обкома, председатель облисполкома, а также начальство из Москвы. В зале было полно столичной и прочей непростой публики, которая на фоне местного населения выглядела лощеной, хорошо одетой и местами откровенно зажравшейся.

– Где их так откармливают? – спросил я своего руководителя, когда мы вернулись с мероприятия.

– Есть места, – отозвался Русаков. – У нас поручение от руководства ОГПУ. Приглядеть за этим благородным собранием. Сигналы нехорошие были. Элемент нестойкий.

Пришлось драгоценное время тратить на то, чтобы подвести к гостям агентуру, которая вполне успешно втерлась в доверие. На это дело из закрытых распределителей нам выписали несколько бутылок драгоценного коньяка, но результат себя ждать не заставил. Пошли пьянки с откровениями. Притом такими, что информаторы замаялись писать агентурные сообщения, а я пальцы отбил, печатая четвертый лист справки.

Да, полились, как из прорванной канализационной трубы, мутные антисоветские речи. Такого апломба и самоуверенности я не встречал даже у белогвардейцев-подпольщиков. Те хоть иногда сомневались в чем-то, эти же безапелляционно вещали. И речи сводились к одному – их недостаточно ценят, скупо кормят, к ним не прислушиваются, поэтому сельское хозяйство пребывает в катастрофе и стране скоро конец.

Так, следующий лист справки. Я сверился с черновиками и снова стал барабанить по клавишам «Ундервуда».

«Со стороны антисоветской и обывательской части специалистов отмечается желание укрыться от ответственности, взять на себя работу «поменьше да полегче», побольше получить за свой труд, а зачастую увильнуть от работы, создать ее видимость или прикрыть свою бездеятельность неумением руководителей учреждений организовать труд подчиненных. «Невозможно выполнять разную чушь, которая противоречит здравому смыслу. Пишем много бумаг, а ничего конкретного не делаем» (заявление сотрудника Наркомзема СССР). «Не создают нужных условий для работы, жалованье небольшое, с нами не считаются – надо бежать» (зоотехник Овцеводобъединения). «Работа идет плохо, да вы и сами знаете, как теперь идет всякая работа. Бывали и за границей, так как имели лучший заработок, а теперь и думать не приходится об этом, теперь некому нас учить» (профессор Института животноводства). «Где справедливость? Жри кашу, а начальство ростбиф. И получают они 700 рубликов, а мы 325. Вот тебе и бесклассовое общество. Уже созданы новые классы: коммунистов (или прежних дворян) и нас, смертных».

Большое место в политических настроениях агроспециалистов занимают жалобы на продзатруднения: «Страну ждет небывалый еще голод. Выпускают все новые и новые автомобили, а жрать нечего. Об энтузиазме только пишут, а на самом деле ничего похожего на энтузиазм нет. На будущий год будет такой голод, который решит существование Советов. Поля не обсеменены, не только сеять, но и есть нечего» (специалист-скотовод).

Вопросы о возможности войны находят живейший отклик, при этом имеют место высказывания пораженческого характера: «Война неизбежна. Белоруссию отрежут. Всем нам висеть на столбиках. Украину тоже отрежут. Недаром мы весь хлеб оттуда выкачали. Приходите, мол, оккупанты со своим хлебом» (специалист Союзсеменовода). «Видел одного «гуся» из латвийского посольства, который мне рассказал, что скоро все изменится. Английский фунт поднимается. Англия, Франция и США покончат с Китаем и двинутся на нас. Захват Николо-Уссурийской железной дороги обеспечен» (специалист с/х снабжения). «В Киргизии голод. Настроение не в пользу советской власти. Много киргизов со своими стадами уходят в Китай. Во время войны мужики не будут нормальным войском, и война неизбежно вызовет внутренние волнения» (агроном Колхозцентра). «Воевать мы не можем, не готовы. Не обеспечен тыл, крестьяне не за нас. Коллективизация испортила все» (военный работник в кругу сельхозспециалистов).

Большая активность агроспециалистов отмечается в их реагированиях на постановления ЦК и СНК о запрещении принудительного обществления скота. Эти постановления расцениваются как поворот политики назад к НЭПу и как отказ от коллективизации. При этом высказываются надежды на восстановление частной торговли. «Все идут на попятную. Вот в 1930 году власти требовали обобществлять весь мелкий скот и даже кур, а теперь за это выгоняют из партии. Это решение – спуск на тормозах вниз. Это же 1921 год, старый НЭП. Вы, конечно, понимаете, что это значит: «Ах, дайте мне атмосферу, откройте форточку, я задыхаюсь» (специалист Союзсеменовода).

«Запроектированная программа совхозов на один год может быть выполнена в лучшем случае через 8 лет. Отданием под суд директоров совхозов не исправишь положение, так как отсутствуют корма, помещения и специалисты, лучшая часть которых обвинена во вредительстве» (специалист НКЗ СССР)».

Ну что, в некоторых этих словах был какой-то резон. В том и дело, что какой-то. Притом который и без них все знали. Самое неприятное – эти умники в нас не верили. Точнее, они верили, что мы провалимся по всем статьям. И злорадствовали, как матрос, который предупреждал, что в корабле течь, его не слушали, а когда корабль начал тонуть, он с радостью восклицает: «Вот здорово! Я же говорил!» Впрочем, эти «матросы» живучие, надеются выплыть при любом шторме и при любой власти. Потому что они специалисты, ценные и незаменимые. Хотя на деле мусор человеческий. Вместо того чтобы засучить рукава и спасать положение, резонируют свысока. Им же плевать, что без стремительной коллективизации и индустриализации измотанная революцией и Гражданской войной аграрная страна, да еще со свободной торговлей, а заодно с могущественными воинственными соседями, для которых она кость в горле, обречена на уничтожение. Им главное – покрасоваться.

Потом я перешел к разделу о прямых антисоветских и троцкистских высказываниях и призывах. Притом интересная закономерность – их было тем больше, чем больше выпитого. Тут два варианта: или под воздействием алкоголя языки развязываются, или ныне топить за Троцкого и его банду можно только спьяну.

Я окончательно употел, но справку все же добил. Понес ее москвичу на правку и торжественно положил на стол. Русаков прочитал ее, кивнул удовлетворенно, аккуратно поправил карандашом несколько ошибок. Размашисто и со вкусом расписался так, будто на стрельбах положил пулю прямо в десяточку.

– Ну и публика, – покачал я головой. – Хоть сейчас под арест за антисоветскую пропаганду и как участников подполья.

– Пускай Москва с ними решает, – отмахнулся небрежно Русаков. – Не нашего ума дело.

– И как решит?

– Скорее всего, никак. Закроют пути на более высокие должности, и то не факт.

– Но они же враги. Вон, пришествия буржуев-оккупантов ждут.

– И кем их заменишь? Колхозниками безграмотными? Свою работу они делают – и ладно… У старых спецов, и даже новых, такие настроения сплошь и рядом. Знаешь, в нашем деле главное ощущать тонкую грань, когда простой безнаказанный треп языком переходит в наказуемую агитацию, а свойственное многим недовольство – в преступное действие.

– Но там же и члены партии.

– А вот это, думаю, ненадолго…

В общем, за этой суетой провел я три дня. С трудом вырывая время на разработку «осьминогов» и на контроль внедрения железнодорожника. А трудностей, притом самых элементарных, возникло немало.

Все же тяжело работать на чужой территории, да еще не подготовленной заранее. В Нижнепольской области мы пришлые. Ни тебе своей агентурной сети, ни канцелярии, ни служб поддержки. И одно из текущих неудобств – встречи. По существующим правилам с негласным аппаратом, во избежание расшифровок, встречи проводятся на конспиративных квартирах, в явочных помещениях или в условленных местах. Главное требование – чтобы было меньше посторонних глаз, дабы не засветиться ненароком. Тут выходила заковырка. Ясное дело, никаких конспиративных квартир у меня не было. И к местным не обратишься. С ними сложились натянутые отношения. Да и вообще я им не доверял и меньше всего хотел, чтобы они совали нос в мою агентурную разработку и даже знали о ее существовании.

Впрочем, выход нашелся. Я добыл пропуск-вездеход, дававший права прохода на все объекты управления железной дороги. В том числе в паровозное депо, где сейчас трудился Притыкин. За краснокирпичными зданиями с заводскими трубами, водоемными башнями, металлическими цехами депо, за заваленными рельсами, шпалами и мешками площадками, под лязг железа и свист пара, в надежном закутке, который выбрал Притыкин, мы теперь тайно встречались и шептались.

Кстати, обратно в депо его приняли с распростертыми объятиями. Такое возвращение блудного сына. Во-первых, его ценили за золотые руки, покладистый характер и трудолюбие. Во-вторых, его история с отсидкой за жену не была секретом, и он стал такой достопримечательностью, что на него приходили посмотреть даже с соседних предприятий. Ну и, в-третьих, он обладал рядом незаменимых общественных талантов. Например, умел потрясающе четко и даже с изяществом выводить буквы на плакатах и транспарантах. И профсоюзы с парторганизацией были рады незнамо как, что перед празднованием Первого мая у них появился художник-шрифтовик.

Он никому не отказывал. Послушно выполнял общественные и служебные поручения. Добросовестно малевал плакаты и призывы. «Да здравствует международный праздник труда!». «Долой капитализм – строй рабства, нищеты и голода!».

При этом на глаза не лез. Вел себя тихо. Но к нему липли всякие активные общественники. В результате по поручению профсоюзной организации выступил на собрании, посвященном международной обстановке. Там зачитал петицию рабочих железной дороги с гневной отповедью германским реакционерам. В ней прошелся и по поджогу Рейхстага, и по созданию Третьего рейха, и по сфальсифицированным процессам над немецкими коммунистами.

Бойко так выступил, что парторг аж расчувствовался:

– Молодец. Умеешь. Поскольку перед государством ты чист, будем тебя двигать по общественной линии. А там и в партию, может, примем, если заслужишь.

Притыкин только пожал плечами. По моей рекомендации он честно старался не лезть на глаза, но у него это не получалось. Он все время находился в центре каких-то движений. Что для нашего дела было не слишком хорошо… А может, наоборот. Вошел в образ достаточно убедительно. Подозрений не вызовет.

А мы ждали. Я был уверен, что наживка сработала. Да, Иосиф Клиппельман, оказавшийся действительно бывшим нэпманом, а ныне снабженцем в управлении торговли, не проявил особого интереса к посетителю. Даже намеком не обмолвился о том, какие именно дела связывали его с убиенным Кащеевым. Но было бы удивительно, если бы он сделал это. Если он при делах, то повел себя достаточно грамотно. Связи не отрицал, но выставлял ее не как нечто тайное, а как само собой разумеющееся. Ну, знал заместителя заведующего складами «Заготзерна» по общим делам времен НЭПа. Так тогда у всех дела были, частная инициатива не возбранялась, а даже поощрялась властями. По этим делам Клиппельмана добрая половина области знала. Главным было то, что он взял адрес железнодорожника.

Передав москвичу справку о настроениях в среде сельхозспецов, я отправился на встречу, в тот самый темный закуток. И там Притыкин мне поведал нечто важное:

– Тетка моя говорит, какие-то две протокольные морды терлись около нашего дома. Все обо мне соседей выспрашивали.

– А что хотели узнать? – сразу принял я охотничью стойку, почуяв запах дичи.

– Кто я такой. С кем общаюсь. За что сидел и почему вышел.

– На кого они похожи?

– Говорит, оглоеды и жулики по виду. Хотя у нее все оглоеды и жулики. Даже я иногда таким бываю.

Я призадумался. Все походило на стандартную оперативную установку по адресу фигуранта. Что морды жульнические, так в разведке ОГПУ у большинства такие. Но обычно наши работают потоньше, с документами прикрытия, мол, проверяют печное отопление или водоснабжение. А эти просто ходили и тупо выспрашивали. Да и какой интерес у моих местных сотоварищей к железнодорожнику? Всяко может быть, конечно, но он не того полета птица, чтобы тратить на него и так скудные ресурсы нашей разведки.

– Ты только лишнего не сболтни, – напутствовал я своего осведомителя. – И тревоги своей не показывай. Живи как живется. Понял?

– Да понял я все. Чай не дурак.