Черный треугольник

Мы поднялись по лестнице на второй этаж. Сын Степей мазнул окрест себя фонариком. Луч вырвал из объятий темноты трюмо, дорогой паркет, обитые шелком стены, бархатную штору. И двустворчатую массивную дверь. Притом плотно закрытую. Из-за двери доносились возбужденные приглушенные голоса. Ну, собрание на то и собрание, чтобы голосить и спорить.

Я осторожно попробовал надавить на дверь. Заперта! И что делать?.. Нет, тут отмычка нам не нужна. Домушник из «наружки» пока ковыряться в замке будет, нас дырявить из револьверов начнут. Тут надобно проще. И грубее.

Я отошел на два шага. Ринулся паровозом вперед, на всех парах. И с кряканьем высадил двустворчатую дверь ногой. Умею же, когда захочу!

Щеколда, или чего там было, со звоном слетела и улетела пулей, может, даже в стратосферу. За дверью открылась анфилада из трех комнат. Приглушенный свет матерчатого абажура. Овальный стол, за которым расположилась честна компания. Во главе его возвышался долговязый столичный гонец.

Все это я ухватил разом, пока падал на пол вместе с каким-то господином, которого снесла с ног выбитая мной дверь. Старая истина: не стой, опираясь на дверь. Кто-то ведь может войти грубо и без приглашения.

Следующие за мной бойцы тоже споткнулись, замешкались. Началась куча-мала – худшее, что может быть при таких кавалерийских атаках. Оставалось только надеяться на благоразумие контрреволюционеров и то, что они оторопели от неожиданного визита нежданных гостей.

– ОГПУ! – проорал я, пытаясь встать.

На мирный исход надеялся я зря. Если местная публика застыла, как восковые фигуры в музее госпожи Тюссо в Лондоне, то москвич оказался очень быстр и решителен. Он резко вскочил со стула, со стуком опрокинув его, и бросился к окну. Замер, похоже, различив внизу мелькание наших бойцов и понимая, что единственное, чего достигнет, сиганув с высокого второго этажа, – это отобьет ноги.

Тогда его рука нырнула в карман.

А потом я увидел, что он держит в руках гранату и с каким-то торжественным выражением на лице вырывает кольцо.

Хреново дело! Лучше бы он из «нагана» палил – из него еще попасть надо, да в жизненно важные органы. А взрыв оборонительной «лимонки» в закрытом помещении положит всех. На сколько там замедление? На секунду или на стандартные четыре?

Одна часть моей натуры выстраивала эту цепочку мыслей, притом достаточно стремительно. А другая на вбитых рефлексах бросила тело вперед. Действовал я четко, размеренно и единственно верно.

Я смог вскочить и одним махом преодолел расстояние до столичного гостя. В прыжке ударил его ногой в область живота. Качественно так ударил. Хорошо иметь массу, как у средней упитанности бегемотика. Или, скорее, носорога, потому что снес я его с ног всей своей массой, как и водится у этих напористых африканских животных.

Вражина пролетел метра три и тяжело приземлился в следующей комнате.

А я повалился на пол.

И тут же ухнул взрыв…

Стоны, крики боли. Но все оказалось не так страшно, как мерещилось. Двух контрреволюционеров и нашего боевого товарища прилично посекло осколками, но их жизни ничего не угрожало. Меня даже не задело. А вот столичный гость подлежал уже не реанимации, а утилизации…

Глава 14

В течение последующих двух дней по всей области прошли аресты. И контрреволюционная организация «Русь Свободная» перестала существовать. А меня все не отпускала картинка, с каким лицом вражина рвал кольцо гранаты. Мог ведь сдаться, поднять руки. Поторговаться. Может, и к стенке бы не поставили, и вообще бы легко отделался. Но такое выражение бывает у людей, которые долгое время заняты тем, что упорно идут к своей смерти. Это их звездный час – героически погибнуть. Такие решили уже давно, что жить совсем незачем, и только ждут удобного красивого повода уйти под звук фанфар.

Потянулась рутина – подготовка материалов для особого совещания, обыски, допросы, экспертизы.

В целом операцию можно было считать успешной, если бы не гибель столичного гуся. Тем самым оборвалась ниточка к его соучастникам в Москве. Тлела еще надежда, что мы зацепим конец нити при допросах контрреволюционеров.

После обеда мне предстояло допросить одного из главных заправил РС. Это был Богдан Рябоконь, побитый молью левый эсер, участвовавший в терактах и «эксах» еще в царское время и решивший не останавливаться в своих начинаниях до гробовой доски. Пострадал от осколков он больше других. Ему сделали операцию. Сейчас он пришел в себя, вроде бы можно допрашивать.

Лежал он в отдельной палате тюремного госпиталя. Та же камера, только чистая, с простынями. Шагнув внутрь, я чуть не столкнулся лоб в лоб с хирургом Яцковским, только что закончившим осмотр пациента.

В его присутствии не было ничего удивительного. Именно он, как дежурный хирург, делал операцию в первой больнице, куда доставили раненого, как в самую ближайшую. Ассистировала ему в качестве операционной сестры Варя. А еще Яцковский время от времени консультировал больных в тюремном ведомстве. Оставалось только поражаться его энергии и широте профессионального охвата. Наш пострел везде поспел.

Мы поздоровались доброжелательно. И я осведомился:

– Пациент готов для допроса?

– Ну если только без пыток, – отозвался хирург.

Я увидел, как дернулся завернутый в бинты человек на кровати. И поспешил исправить неловкую ситуацию:

– Эка вы, Вениамин Ираклиевич. Мы ж не инквизиция какая. Мы – боевой кулак диктатуры пролетариата.

Больной чувствовал себя, похоже, не так плохо. Во всяком случае, нашел в себе силы присесть на кровати, прислонясь к стене. На меня он смотрел с настороженной тяжелой злобой.

Когда хирург, пожелав мне удачи в начинаниях, ушел, я пододвинул к кровати табуретку, уселся напротив эсера. И потянулся разговор по душам. В том смысле, что я из допрашиваемого душу готов был вытрясти, чтобы добиться ответов на накопившиеся вопросы.

Рябоконь оклемался еще далеко не полностью. Его тонкие пальцы тряслись, на впалых щеках со склеротическими жилками горел нездоровый румянец. Голос у него в связи с ранением был слабоват. Но признаком его скорого выздоровления являлось то, что привычка молоть языком вернулась к нему в полном объеме и взяла верх над недомоганием. Всячески демонстрируя в отношении «сатрапа» и «прихвостня режима», то есть меня, свое остро отточенное высокомерие, он сбрасывал на мою голову тонны холодного презрения. И говорил, говорил, говорил.

Наша встреча приобретала какую-то окраску митинга. Эсер привычно обличал и агитировал, а я ему не сильно мешал. Хуже было бы, замкнись он или долдонь, как татарин: «Ничего не знаю, ничего не понимаю, граната в башка попала, мыслей совсем мало стало». Главное, на вопросы он отвечал, причем чем дальше, тем откровеннее.

– Вижу, не верите вы в нас, – укоризненно произнес я, когда эсер в очередной раз пообещал советской власти страшный конец.

– Скоро и вы в себя верить перестанете, – криво улыбнулся Рябоконь.

– Это вряд ли, – покачал я головой. – За нами партия большевиков.

– Уже смешно. Вы с таким благоговением это говорите, не понимая в силу молодости, что это для вас нечто великое. Все эти Зиновьевы со Сталиными и Бухариными – для вас, молодежи, это полубоги. Вы готовы целовать их следы на песке. А для нас, знающих обо всем не понаслышке, они всего лишь одни из многих. Так, удачливые прохвосты, которым повезло захватить власть. И у глубинного русского народа такое же ощущение. Чтобы народ осознал власть – как власть истинную, а не сборище везучих узурпаторов, должно пройти время, должны быть удачные свершения. А времени у вас не осталось совсем!

– Это еще почему? – Меня его слова задели своим непоколебимым, как египетские пирамиды, апломбом.

– Потому что вы, большевики, никогда не отличались большим умом, – долдонил эсер. – Вы фантазеры. И сейчас со своими фантазиями летите в пропасть.

– Где та пропасть? – поинтересовался я.

– Да совсем рядом. Все эти ваши ненаучные эксперименты. Вы даже не осознаете, что творите… Помяните мои слова – грядет страшный голод. И из-за вашего дурацкого напора, и по причине крестьянской наивной хитрости. Сейчас уже в деревне режут скот. Потому как свою корову в колхоз отдать – так будет не своя, а колхозная. Вот и режут. Сейчас мяса завались. Но скоро не на чем будет пахать. И зерно будут дальше прятать. А если не спрячут, то сгноят, лишь бы вам не досталось. И в колхозе никто напрягаться не будет. Кому охота на дядю краснопузого работать? Все будут друг на друга кивать – мол, сосед двужильный, пусть он на общее благо и пашет. Вот какой дурак выдумал из деревни справного хозяина убрать?

– Передергиваете, ну да ладно… Лучше скажите, на какие цели этот столичный гость в наши провинциальные края столько денег привез? И откуда они у него? – попытался перевести я беседу в нужное мне русло.

– Откуда? – как-то каркающе, по-стариковски эсер рассмеялся. – Ну вы же все понимаете.

– То есть антисоветское подполье переходит на зарубежное финансирование, – озвучил я напрашивающееся умозаключение. – Очень патриотично. И как, не болит душа – Родину продавать?

– Странно, что ее еще кто-то покупает, – буркнул эсер.

– Значит, вместе с иностранной империалистической сволочью Россию делить собираетесь? Или угробить?

– Россию, которая под вами, не жалко и угробить. Вы порождение всего самого худшего, чего достигло человечество. Вы предали все идеалы, с которыми мы шли на баррикады. И вы уже затащили страну в пропасть.

А ведь он искренен. Это каким же мусором должна быть набита голова, чтобы такое нести. И какой дьявольский коктейль чувств его выжигает изнутри. Он готов умереть, лишь бы нам хуже стало!

– То есть деньги вам привезли на развал страны, – подытожил я.

– Э нет. Разваливаете страну вы. А нам привезли деньги на организацию подполья. Чтобы, когда все взорвется, мы взяли власть.

– А потом и интервенты подтянутся, – кивнул я.

– Ну с этим мы бы потом разобрались, – небрежно отмахнулся эсер.

По поводу целей деятельности их организации он почти слово в слово повторил мне те идейки, которые излагал выловленный мной в позапрошлом году английский резидент. Главная задача – создание структур для перехвата власти в случае обрушения государственной системы и бунтов. Самонадеянно? Может быть. Но у всех было на памяти, как незыблемую Российскую империю раздолбали в хлам. Кто помешает такое же сотворить с СССР? И ведь медицинский факт, что империалисты никогда не смирятся с существованием рядом государства, где признана вне закона эксплуатация человека человеком.

– То есть на эти средства вы укрепляли агентурную сеть в расчете на будущий кавардак в государстве, – кивнул я. – Оружие тоже приискивали?

– Ну а что ты стоишь без вооруженных отрядов? – усмехнулся эсер, глаза его ностальгически затуманились, наверное, вспоминал теракты против царского режима и экспроприации, в которых участвовал.

– Резонно… А в Нижнеречье ваши сотоварищи подзуживали народ?

– Ну уж нет! – воскликнул Рябоконь. – Там мы точно никого не подзуживали. Полагали, что народ еще не созрел для коллективного волеизъявления.

– То есть для погромов и массовых убийств, – кивнул я.

– Это чистоплюйское замечание… Понимаете, пройдет немного времени, и подзуживать никого не надо будет. Все сами всколыхнутся. Поэтому мы в стороне стояли… Но кто-то подзуживал. И очень хорошо подзуживал, – отметил эсер.

– Почему решили? – напрягся я.

– А мы атамана этого восстания Тиунова знали как облупленного. После разгрома нижнереченского собрания «Крестьянской вольницы» он затаился, и вытащить его из берлоги виделось незаурядной задачей. Но кто-то из города приезжал к нему. И сообщил, что скоро ОГПУ всех оставшихся на свободе функционеров брать придет. И, если хочет жить, надо бить на опережение. Но не это главное. Ему еще что-то такое сказали, что он отказать не смог.

– Кто приезжал? – резко спросил я.

– Не знаю. Работайте. Ищите. Может, найдете. Если успеете, пока вам всем головы не снесут. – На этот раз эсер рассмеялся от души и долго не мог остановиться, потому что смех был истерический…

Глава 15

Утром нас погнали на зачетные стрельбы в тир постпредства. Стреляли мы редко. Служебная рутина затягивала так, что всем было не до боевой подготовки. Но за зачетными стрельбами начальство следило строго.

По доброй старой традиции, как самого молодого в отделе, меня поставили в конец очереди. Так что, когда я вышел на огневой рубеж и рассмотрел маячившую в конце длинного помещения тира освещенную черную мишень, все уже отстрелялись.

Необходимо отметить, что, за редким исключением, стреляли мои коллеги, мягко сказать, неважно. И наш старший инструктор по боевой подготовке с каким-то искренним садистским удовольствием ставил двойки в ведомости, язвительно бросая, что с такими навыками на войне нам делать нечего. Но ведь у нас и так война. Незримая. Каждый день, год за годом. Только на ней одни в штабах отсиживаются, а другие на окопы противника с криком «Ура!» кидаются.

Большинство старых сотрудников нашего отдела давно приняли на вооружение сомнительную поговорку, что главное оружие уполномоченного ОГПУ – это авторучка. Ну в крайнем случае, пишущая машинка. И овладели они этим чудо-оружием в совершенстве. При этом как-то справно у них все получалось. Результаты давали постоянно. Врагов изобличали и задерживали. Но только вот давно забыли, как это – лезть вперед под пули, утеряли ощущение, когда от твердости твоей руки зависит победа и жизнь. Вперед на пулемет старшие товарищи не стремились, всегда находились для этого специально обученные люди. Один я, отличник боевой и политической подготовки РККА в недавнем прошлом, исправно бросался под свинцовый дождь, как пьяница на пивной ларек. Месяца не проходило у меня без приличного мордобоя или хорошей стрельбы. В меня столько на Гражданской войне не стреляли, сколько на чекистской службе.

Нет, пора остепеняться. Больше писать бумажки, меньше палить из револьвера. И учиться виртуозно владеть авторучкой, в крайнем случае ей ведь при определенной сноровке врага насквозь проткнуть можно. В общем, задача мне на ближайшее время – научиться не вылезать из кабинета иначе как на явочную квартиру, чтобы принять агентурное сообщение. И писать, давать указания, анализировать… Хотя нет, не выйдет. Потому как судьбинушка у меня другая. И все следует за мной по пятам, мечется вокруг, летает около уха предназначенная мне пуля и никак не может найти свою цель. И не спрятаться мне за бумагами. Потому что война – это мое естественное состояние. А грохот выстрелов – это моя самая знакомая музыка, где каждая нота пережита.

– Вот же раздолбаи, – послышался возмущенный голос. – Всех на полигон на неделю сошлю! Стрелки шервудские, растудыть их!

Это возмущенно рокотал Раскатов, только что зашедший в тир. Потом он сам встал на соседнюю линию огня и кивнул мне:

– Ну хоть с тобой посоревнуемся, Сашок.

На тумбочках перед нами лежали два «вальтера», рядом – обоймы и патроны россыпью.

– Заряжай, – послышался окрик инструктора.

Раскатов сноровисто забил магазин и прищелкнул его. Нет, пистолет для меня – это баловство. Я вытащил из-за пояса свой старый надежный «наган» и доложил:

– К стрельбе готов!

– Огонь!

И тут я выпалил сразу пять патронов из семи в барабане. Рядом из «вальтера», тоже в максимальном темпе, лупил Раскатов.

Едкий пороховой дым ел глаза, я даже закашлялся. Продувалось помещение не слишком хорошо, хотя в тире положена приличная вентиляция. Но никуда не денешься.

Мы направились к мишеням. Инструктор уважительно поцокал языком, очерчивая мелом дырки на мишенях. За короткое время мы уложили все пули в силуэт. При этом у меня было кучнее, чем у начальника. Ну так я ж отличник боевой подготовки РККА. А Раскатову уже годков-то сколько, поэтому и палит он по-старомодному, согнув руку так, будто сам близорукий. Но попадает…

Вышли мы из тира с начальником вместе. К постпредству нам идти до проспекта Ленинцев и по нему пара кварталов, мимо драмтеатра.

– Средне отстрелялись, – сказал Раскатов.

– Почему средне? – возмутился я. – Вообще-то на отлично!

– Ты про тир? – усмехнулся мой руководитель.

– А вы про что?

– Я про комиссию. Уехала. Отбыла восвояси.

– И какие выводы? – напряженно полюбопытствовал я.

– Говорю же – средние. Значит, удовлетворительные.

– То есть мы оправданы?

– Пока да. При этом намекнули, правда, что это кредит доверия. Который придется оправдывать.

Ну что же, гора с плеч. Я аж перевел дыхание и от избытка чувств хлопнул в ладоши:

– Наша взяла!

Комиссия из аппарата особого уполномоченного ОГПУ была въедливая. Ушлые и крученые специалисты задавали болезненные вопросы, притом в самую суть били, как иголкой в нерв. Копались в бумагах, что-то выписывая в свои блокнотики, и было ощущение, будто они строчат твой приговор. И после каждой встречи с ними мои надежды на нормальный исход проверки таяли.

И вот они исчезли. И, получается, мы все остались на своих местах. Ордена, конечно, не посыпались. Но и наказаний особых не было, кроме нескольких выговоров.

В конечном итоге проверяющие постановили, что имелись упущения в оперативной и организационной работе, которые не позволили полностью выкорчевать организованные антисоветские группы, в результате чего начались массовые беспорядки, переросшие в мятеж. Однако успешно проведенные боевые и агентурно-оперативные мероприятия позволили в кратчайшие сроки ликвидировать значительную часть крестьянского подполья, не дать пожару перекинуться на соседние районы. В общем – сарай сгорел, но хата и деревня целыми остались. Так что работайте дальше, товарищи.

Сильно порадовало, что не стали искать крайних. Видимо, наверху прекрасно понимали, что в такой напряженной ситуации устраивать внутриведомственные интриги и разбирательство с оргвыводами – все это сильно боком может выйти в ближайшем будущем. Ибо контрреволюция не только не дремлет, но уже рвется в бой.

Вернувшись из тира, я скромно сообщил коллегам, что получил свою стандартную пятерку за стрельбу, за что мне даже вынесена благодарность от заместителя постпреда. Заодно сообщил, что Раскатов обещал отправить всех на полигон – восстанавливать свои почти утраченные боевые навыки. Со злорадным удовольствием отметил на себе несколько раздраженных, а то и завистливых взглядов. Мол, молодой да ранний, выскочка, поучает тут стариков.

После этого я погрузился в работу. Для начала вытащил из сейфа документ, с которым надлежало ознакомиться. Меморандум секретно-оперативного отдела ОГПУ «Предварительные итоги борьбы с контрреволюцией на селе».

Вот он, неровный пульс нашей страны. Аритмия во всей красе. И роль докторов возложена на нас, органы борьбы с контрреволюцией и саботажем.

Листая меморандум, я все лучше понимал, почему комиссия отстала от нас. Когда варишься в одном своем регионе, кажется, что здесь сосредоточены все безобразия и невзгоды мира. Но вот только нижнереченское восстание не было чем-то из ряда вон выходящим. Весь Союз начинал гореть из-за ведущейся форсированными темпами коллективизации. Вот она, классическая иллюстрация тезиса Сталина об обострении классовой борьбы по мере продвижения к социализму. И члены комиссии прекрасно понимали, что наши местные беды еще не самые бедовые.