Призраки на холме

– Это было… охренеть как круто! – заикаясь, проговорила девушка. – Ну, то есть, вы… вы так замечательно играли.

Аманда допила воду, вытерла рот салфеткой, сняв малиновую помаду, и улыбнулась. Она знала, что без парика и помады выглядит на несколько десятков лет моложе. Ей было всего сорок, хотя этой девочке она наверняка казалась дряхлой.

– Какая ты милая! – Она наклонила голову, вновь ослепительно улыбнулась и рассмеялась. – Как тебя зовут?

– Холли. Холли Шервин.

– Холли Шервин. – Она обхватила лицо девушки руками и поцеловала ее в губы. – Спасибо, Холли Шервин.

Память была одним из инструментов в арсенале Аманды, хотя ей потребовалось несколько минут, чтобы вспомнить имя Холли Шервин, появившееся в почте три месяца назад.

Уважаемая Аманда Грир!

Прошу прощения за то, что пишу Вам столь внезапно. Я – драматург, и я видела вас в пьесе «Кто сильнее» на «Ярмарке Лилит» в девяносто шестом. Это зрелище потрясло меня до глубины души и окончательно убедило в том, что я хочу работать в театре…

Аманда вздохнула. Сколько таких писем, бумажных и электронных, и телефонных сообщений она получила за последние тридцать лет. «Никогда не забуду вашу леди Макбет в Вестпортском театре…» «Медея – одно из самых потрясающих выступлений, которые я когда-либо видела…» «…всегда было интересно, что с вами случилось…» «…хотелось узнать, не заинтересует ли вас новый проект…»

Часто она проявляла искренний интерес. Независимые фильмы, далекие от Бродвея пьесы, мелкие театральные фестивали на Среднем западе, более известные в Новой Англии. Она всегда хваталась за редкие предложения выступить в Европе или Великобритании. Платили, как правило, мало; то и дело она работала бесплатно, просто чтобы имя оставалось на слуху. В правильном смысле, а то после того неприятного инцидента с Джейсоном на репетиции «Медеи» слишком многие помнили Аманду Грир не по тем причинам.

Но прочитав сценарий Холли, она действительно сочла роль Элизабет Сойер интригующей. Одноглазая женщина, продавшая душу дьяволу, чтобы отомстить своим мучителям? Аманда могла ее понять. Настоящую Элизабет обвинили в колдовстве и казнили, но в кратком изложении Холли она вышла победительницей. Эта роль могла бы стать возвращением Аманды на сцену. Вряд ли она принесет большую известность, хотя в наше время судить трудно. Если попадется подходящий инфлюэнсер – допустим, очередной влюбленный в сцену подросток, – Аманда сможет надеяться на умеренный театральный успех.

Ну надо же! Она быстро ответила Холли Шервин: да, большое спасибо, она определенно заинтересована в дальнейшем обсуждении.

И вот она в Хилл-хаусе, готова начать репетиции. Она быстро разобрала вещи, бросила в удобное с виду кресло несколько уютных детективов в бумажной обложке и штук пять шарфов и блузок. Остальное вывалила в ящики комода. Решила, что попозже развесит одежду, хотя знала, что вряд ли станет этим заниматься. Они здесь всего на две недели. Да и зачем? Проще найти то, что лежит на виду. Исключение составляла лишь косметика, которую она аккуратно разложила на туалетном столике.

На стене над ним висело старое посеребренное зеркало, и Аманда, как обычно, если ей выпадала возможность, остановилась, чтобы рассмотреть свое отражение. Кто-то называл это тщеславием, но Аманда находила это слово оскорбительным. Хотя что плохого в тщеславии? Если молодые женщины снимали по миллиону селфи, это называли раскрепощением. Аманда обновила помаду и тональный крем и улыбнулась лицу в зеркале.

В ответ ей скалилось изможденное существо с тусклыми черными волосами, прикрывавшими высокий лоб, с потекшей подводкой для глаз и алой прорезью рта. После недолгого испуга Аманда ощутила раздражение. Она повернулась и поправила шторы: насчет солнечного света она ошибалась, при нем она выглядела так, будто сидит под лампочкой мощностью в сто ватт.

Может, все-таки выбрать Желтую комнату, пока не приехали остальные?

Глава тридцатая

Я бросилась к двери в ванную и рывком открыла ее. На полу в такой же позе, как Ниса, стояла пожилая женщина.

– Прошу прощения! – вскричала Ниса. Обе поспешили подняться на ноги.

– Что вы делаете? – спросила я.

– То же, что и она. – Женщина ткнула пальцем в Нису. – Шпионю.

– Я не шпионила! Я…

– Аманда Грир. – Женщина опустила руку. Ее улыбка мгновенно вернула меня в прошлое, когда я, будучи восторженным подростком в тяжелых ботинках и старой фланелевой рубахе, повстречала ее в потрепанном шатре. – Я лишь проверяла, есть ли кто в соседней комнате. Теперь знаю.

Мы уставились друг на друга, и Ниса расхохоталась.

– Ну да… теперь знаете. Я Ниса Макари. Вас я, разумеется, знаю.

Аманда опустила глаза.

– Вы очень добры.

– Я Холли, – сказала я. – Передать не могу, как я рада видеть вас здесь…

Аманда схватила мою протянутую ладонь обеими руками и сжала с такой силой, как бывает на вечеринках после работы, когда каждый пытается понять, кто получил премию в конце года, а кто нет.

– Очень рада познакомиться с вами лично. – Аманда отпустила мою руку. – Этот проект – самый волнительный из всех, что я видела за много лет. А вы, Ниса… вы замечательная певица, да?

Она пристально посмотрела на Нису. Та покраснела.

– Да! И автор песен. Я адаптирую старые английские баллады…

– Народная музыка. – Аманда едва заметно кивнула, будто намекая, что они с Нисой состоят в одном таинственном клубе или проходят программу в двенадцать ступеней, которую Ниса почему-то скрыла от меня. – Обожаю народную музыку.

– Это не совсем фолк, – начала Ниса, но Аманда уже прошла мимо нее в нашу спальню. Она остановилась, осматривая кровать, бюро, кресло, затем подошла к окну и выглянула на улицу.

– Мне нравится желтый цвет, – вдруг сказала она, повернувшись, пристально посмотрела на меня. – Но мне он не идет. Делает старше. А вот вам наоборот.

Я шепотом поблагодарила ее. Никогда не ношу ничего желтого. Аманда бесцеремонно разглядывала меня, и я сделала то же самое. Темные волосы были все такими же пышными, хотя и менее густыми. Наверняка она их красит. Ей давно за шестьдесят, но на голове ни единого седого волоска. Лицо гладкое, почти без морщин – результат нескольких уколов ботокса в нужные места.

Ее лицо всегда прекрасно подходило для сцены. Большие глаза темно-синего цвета, изогнутые черные брови, слегка подведенные карандашом. Широкий, выразительный рот, высокий лоб. Чуть приплюснутый нос с легкой горбинкой: в старом выпуске «Шоу Дика Кэветта», который я посмотрела на «YouTube», она рассказывала, что в детстве упала и сломала его.

Не красивое лицо, но яркое. Как у Марии Каллас или Жанны Моро. Такое лицо должно привлекать внимание зрителей даже на последних рядах балкона. В кино смотрится не так хорошо, как на сцене. Долгие съемки крупным планом позволяли различить небольшую асимметричность. Один глаз чуть больше другого, а с определенного ракурса сильный подбородок чересчур выдается вперед.

При этом она умела передавать невыразимую хрупкость. Вечером перед поездкой в Хилл-хаус я заставила Нису посмотреть видеозапись постановки «Стеклянного зверинца»[30] в Хартфордском театре, где Аманда Грир исполняла роль Аманды Уингфилд. Я не могла отвести взгляда от ее лица, когда ее хрупкая дочь Лора впервые открывает дверь и видит, как Джим, визитер, переводит взгляд с нее на ее мать, а затем оглядывается, прикидывая, как быстро сможет сбежать.

В эти секунды мы видим, как рушится целая жизнь, погребая под собой надежды Аманды Уингфилд так же быстро и безмолвно, как бросают в разверстую могилу цветок. Аманда Грир показывает это, не двигаясь, даже не моргая (что само по себе достижение). Я смотрела это видео раз десять и всякий раз ревела.

– Холли? – Я вздрогнула и заметила, что Ниса с любопытством наблюдает за мной. – Все в порядке?

– Да, конечно.

– Проходите, посмотрите мою комнату, – велела Аманда.

Мы прошли через ванную, где еще сохранилась старая обстановка – вместительная ванна на ножках, кафельный пол, раковина на возвышении. Там было множество полотенец, а унитаз явно заменили уже в двадцать первом веке.

– О, как тут мило, – притворно веселым тоном воскликнула Ниса, когда мы вошли в спальню.

В комнате царил беспорядок: всюду одежда, косметика, книги, пляжное полотенце. Аманда что, думала, это курортный отель? Спальня не отличалась от нашей, разве что стены выкрасили в уродливый розовый цвет, опять-таки предварительно не очистив их от старых пятнистых обоев. В результате стены как будто покрылись заживающими синяками.

Аманда рассмеялась хорошо отрепетированным смехом.

– Умоляю вас – редкостное убожество! Но мне нравится. Поможет войти в образ, как думаете? Весь этот дом… в Хилл-хаусе можно провести специальный показ «Ночи ведьмовства». Идеально подходит.

– Возможно. Пока что я просто хочу поставить пьесу в театре, где ее увидят. Ваша Элизабет в этом, несомненно, поможет.

– Как и музыка Нисы, – великодушно заявила Аманда, хотя не слышала еще ни одной ноты.

Ниса зарумянилась, а Аманда загадочно мне улыбнулась. Она подошла к кровати, взяла льняной жакет и повесила его в чулан.

– У нее есть чулан, – прошептала Ниса.

– У нас тоже. Он за шкафом.

– Умираю с голоду. – Аманда закрыла дверь в чулан, но та тут же медленно начала снова открываться. – Я ужинаю рано… Как насчет пяти часов?

Я выглянула на улицу. Небо потемнело, стало серым, как лишайник. На западе разливалось тускло-оранжевое марево, ветер кружил последние сорванные с деревьев листья.

– Отлично, – ответила я. – Давайте встретимся внизу около половины пятого. Мы предупредим Стиви.

Глава тридцать первая

Как только все расселились по комнатам, Стиви сразу разобрал свои вещи. Первым делом он достал игрушечный театр из картонной упаковки и поставил на комод. Аккуратно зажав пальцами вырезки из картона, он поместил их в отведенные им отделения. Искусно выполненная авансцена с красно-оранжевыми колоннами и алым подножием; картонный занавес темно-красного цвета под бархат с нарисованными золотыми кистями; различные декорации – картонные деревья и фасады домов, фигурный куст в форме птицы. За всем этим – еще более детализированная основная сцена: огромный серый замок Синей бороды; темный лес; горы с белыми вершинами вдалеке.

В последнюю очередь он разместил фигурку Синей бороды, трупы его жен и сжавшуюся от страха супругу, открывшую золотым ключом запретную дверь. От антикварного картона исходил тончайший запах туберозы и дыма, оставшийся от кого-то из прошлых владельцев.

Закончив расстановку, Стиви отошел подальше и с восхищением осмотрел миниатюрный театр во всем его красочном, золоченом великолепии. Ему нравилось представлять, что он живет в этом воображаемом пространстве – наверное, не в обществе Синей бороды, но все же в крошечном вторичном мирке внутри большого мира. Это успокаивало его так же, как компьютерные игры и социальные сети успокаивали его друзей.

Он открыл ящик, чтобы убрать одежду – несколько свитеров, плотные шерстяные носки, джинсы и брюки цвета хаки. Стиви придерживался философии, основанной на картинке, которую давным-давно видел в доме прошлой пассии. На ней был изображен человек за молитвой с надписью: «Я не прошу много, но то, что у меня есть, должно быть очень хорошего качества».

Роман с той пассией у Стиви не сложился. В его жизни вообще мало что сложилось, будь то карьера, отношения или жилье. Уже несколько лет – вернее, как он недавно с огорчением понял, несколько десятков лет – он переезжал с места на место, присматривал за чужими домами и питомцами, делал уборку, а иногда жил у любовников.

«Я как петарда, – написал он в своем профиле в «Grindr». – Сгораю быстро и жарким пламенем. Обожгу вам пальцы, если попытаетесь меня удержать, а потом остыну». Одни считали это забавным, другие – даже сексуальным, но только близкие друзья, как, например, Холли, знали, что это правда. Он оставил за собой крошечную квартирку в Челси с фиксированной арендной платой, которую сдавал одной и той же женщине вот уже семнадцать лет. Когда ему становилось совсем плохо, она уезжала на выходные или на месяц, а Стиви приводил себя в порядок. Оставаться в своем уме – более-менее – ему помогала подработка в «Восходе Гекаты», где он составлял микродозы психоделиков для виккан и неоязычников, а также периодическая работа со звуком.

Стиви вздохнул и сделал глубокий, очищающий вдох носом, жалея, что у него нет кокаина. Вот что прочистило бы ему голову. Он неделями ждал этой поездки, но, оказавшись здесь, чувствовал не только радостное возбуждение, но и определенную взвинченность. Он не выступал уже несколько лет; последней была постановка «Рождественской песни» по «Zoom», где Стиви сыграл призрака Марли. Он хотел исполнить роль Боба Крэтчита, но не сумел убедить режиссера.

– Ты похож на призрака Марли, Стиви! – Судя по ее тону, это был комплимент, но он не понимал, как эти слова можно воспринять таким образом.

Дьявольский пес Томасин – явно роль получше. К тому же он, несомненно, радовался участию Нисы в проекте. Он ни за что не станет опять с ней спать, тем более когда рядом Холли, тем более когда они вместе работают. Те дни давно миновали, как и привычка нюхать кокаин и находить любовников по интернету.

Теперь он жаждал забвения иного рода – раствориться не в человеке или наркотике, а в темноте гримерки, которую познал в детстве, в мире, который не должен был изведать в столь юном возрасте и бежать из которого ему уже никогда не удастся. Теперь он это знал.

Впервые прочитав сценарий Холли и увидев, что она сделала с Томасином, он узнал себя в черном псе – твари, соблазненной великим злом, которая в дальнейшем обольщает других. Стиви никогда не совершал ничего, подобного ужасам, через которые прошел в детстве, но на его совести были вещи, по-прежнему не дававшие ему спать. Голоса в голове, видения, от которых он не мог избавиться, сколько бы ни пил или курил.

Когда он был совсем юным, актерство приносило ему радость. Сейчас он мог надеяться лишь на прозрение и шанс исчезнуть, пусть даже всего на несколько часов во время репетиции или работы за компьютером над созданием звука, который неизбежно привлечет других людей.

Он приехал сюда, чтобы сделать все это. Он был благодарен Холли за эту возможность; благодарен Нисе за ее присутствие, за ту искру, которую она по-прежнему в нем разжигала. Он выдохнул, досчитал до восьми, встал и встряхнул руками. Повернулся, чтобы окинуть взглядом комнату.

Симпатичная комната, подумал он. Фиолетовая. Ладно, не слишком симпатичная, но сойдет. Пышные занавески от Лоры Эшли, покрывало в тон – очень старомодное, но, судя по запаху, чистое. В комнате было прохладно, но он любил спать в холоде.

Он направился к двери и тут увидел что-то на полу под комодом. Один из его новых шерстяных носков. Он точно помнил, как сложил их все и аккуратно убрал в верхний ящик, помнил, как провел пальцем по ровным рядам, словно музыкант, проверяющий только что настроенное пианино. Ему нравилось во всем соблюдать порядок. Ниса утверждала, что у него обсессивно-компульсивное расстройство, но это помогало ему побороть тревогу, особенно в незнакомом месте. Как носок мог упасть? Стиви нагнулся, глядя на носок, свернувшийся возле стены.

– Как ты туда попал?

Он встал на колени перед комодом, но все равно не сумел достать носок. Тогда он встал и потянул на себя тяжелую мебель. Подняв носок, он начал двигать комод обратно, но остановился.

В комнате по периметру шел деревянный плинтус, частично прикрытый обрывками старых обоев с фиолетовым узором. Сдвинув комод, Стиви обнаружил участок стены, где плинтуса не было. Туда вставили небольшую панель, дюймов шесть в высоту и почти столько же в ширину.

Не панель – крошечную деревянную дверку, хвойно-зеленую, с латунной ручкой размером с головку кнопки. Стиви в ошеломлении разглядывал ее. Он вытер пыль и приставшую к дверце паутину, сжал крошечную ручку большим и указательным пальцами и потянул. Она не сдвинулась. Он снова дернул. Ничего.

Нахмурившись, он просунул ноготь в узкую щель над дверью, почувствовал, как к пальцу липнет грязь и крошки гипса. Убрать эту грязь можно ножом или каким-нибудь другим инструментом.

С минуту он сидел на месте, глядя на свое открытие. Его охватил странный восторг, возбуждение и в то же время страх, сравнимый с тем, что он испытывал, встречаясь с кем-нибудь в клубе, чтобы по-быстрому заняться сексом, или сидя за звукорежиссерским пультом на премьере, не зная, будет ли зал аплодировать.

Он никому не расскажет о своей находке. Сам не зная почему, он был совершенно уверен в необходимости сохранить это в тайне. Ради защиты дверцы. Холли захочет вставить ее в пьесу в качестве мотива или символа. Ниса использует ее в песне.

А Аманда…

Он скривился, представив, как Аманда Грир встает на корточки и царапает ногтями крошечную дверку, отрывая миниатюрную ручку, и вот уже вся конструкция разваливается на гипсовую крошку и деревянные щепки. Нет-нет-нет-нет-нет.

Он встал, сжимая в руке носок, придвинул комод обратно к стене, спрятав таким образом дверцу от посторонних глаз, выключил свет и отправился ужинать вместе с остальными.

Глава тридцать вторая

«К счастью, Холли Шервин выглядит несколько лучше, чем когда была подростком» – так думала Аманда, спускаясь вниз к ужину. Сбросила большую часть щенячьего жирка, остригла волосы, покрасилась в блондинку. На фотографии на сайте она выглядела красивее, но ведь так всегда бывает?

А вот ее девушка, Ниса – Аманда решила, что они вместе, иначе зачем им делить ту ужасную спальню? – вот она красавица: миниатюрная, смуглая, с коротко стриженными волосами и насыщенно-карими глазами, которые при свете казались золотыми. Аманда посмотрела несколько записей ее выступлений в интернете. Ниса Макари – настоящая звезда. Невероятный диапазон голоса, хотя Аманде больше всего нравились ее собственные песни.

Что до пьесы Холли, это, похоже, оболочка для музыки Нисы и потенциальный билет в звезды для той, кто сыграет ведьму. А может, и для исполнителя роли черного пса. Надо бы узнать, кто его играет. Не хватало еще делить сцену с животным, ребенком или куклой.

Впрочем, доминировать на сцене все равно будет Аманда в роли ведьмы. Сцена станет ее священным пространством. Актеры редко говорили, что одержимы персонажем во время выступления. Все дело в технике, дисциплине, практике и так далее, не говоря уж о пищевых расстройствах, пластических операциях, зависимости, нарциссизме, а иногда и социопатии. Аманда все это знала; она училась в Джульярдской школе и занималась со Стеллой Адлер[31], принимала участие и в классике, и в чепухе.

Зрители часто даже не могли понять, кто перед ними: звезда, почти звезда или бывшая звезда. Но она знала: видела, как во время выступления великого актера на него что-то находит. Банальная реплика превращается в поэзию. Слова, на бумаге казавшиеся бессмысленными, приобретают ореол заклинания. И это логично: изначально театры были священными пространствами. Первые актеры, скорее всего, принимали участие в ритуальных жертвоприношениях. Здесь явно действовала древняя сила. Как иначе объяснить, что люди до сих пор ставят Еврипида?

Актерам не нравилось, когда Аманда говорила такие вещи, а режиссеры и вовсе это ненавидели. Когда Аманда упомянула это при режиссере «Медеи», молодом даровании, раньше работавшем с Питером Селларсом[32] (не тем, который смешной, а другим), он уставился на нее так, словно она плюнула на пол в его кабинете.

Когда Аманда спустилась, Холли и ее девушка уже были в кухне, равно как и приехавший с ними молодой человек. Стиви как-то-там. Приятель Аманды, Джереми, рассказывал ей о нем – они знали друг друга по городской клубной сцене. В детстве он играл в «Оливере!», там произошла какая-то неприятная история.

Лидделл, вот как его звали. Как девочку, которая вдохновила «Алису в Стране чудес». Наверное, он был прелестным ребенком. Даже сейчас выглядел так, словно питался свежим воздухом и добротой. Аманда помедлила в коридоре, готовясь к встрече: пригладила волосы, расправила плечи, – и сунула голову в дверной проем.

– Ах, так вот где вечеринка?

– Аманда! Да, проходите, поможете нам вывалить все на стол.

Холли подала ей блюдо, и тут к ней подскочил Стиви, сжимая в каждой руке по нескольку серебряных столовых приборов.

– Аманда Грир, у нас с вами есть общий приятель…

И вот они уже все перезнакомились и устроились за обеденным столом. Он был огромный, за ним могло поместиться человек двадцать, но все они подтащили стулья к тому его концу, что был ближе к кухне, дверь в которую Холли оставила открытой. В столовой царил полумрак, освещение исходило лишь от старой настольной лампы, несколько зловещей и чем-то напоминающей стиль ар-нуво, как тот рисунок Обри Бирдсли[33], который Аманда увидела в галерее «Тэйт» и тут же пожалела об этом.

Через несколько минут замигала лампочка, и Аманда воскликнула: