Орган геноцида

Люция Шкроуп не походила на калифорнийских женщин. Буквально все в ней кричало о европейском происхождении. В ней не чувствовалось витальности, но и на femme du monde[15] она не походила.

– Значит, для начала позанимаемся месяц? – уточнила Люция.

Я кивнул:

– Да, а дальше посмотрим по ходу занятий, – невинным тоном ответил я.

Я решил: чтобы регулярно, не вызывая никаких подозрений контактировать с Люцией и иметь доступ в ее квартиру, проще всего записаться на уроки.

– Хорошо. В таком случае, можете, пожалуйста, верифицировать договор? – Люция протянула мне считыватель, и я коснулся желто-зеленого сенсора. Договор между рекламным агентом и частным классом Люции вступил в силу.

– Хочу когда-нибудь прочитать Кафку в оригинале, – поделился я, открывая в своих познаниях чуть более изящную брешь, чем предлагал Уильямс. Он-то, наверное, вообще не заметил в моей реплике подвоха.

– Ох! Боюсь, он писал на немецком, – поддалась на провокацию Люция. – Его научил отец. В те времена с немецким можно было рассчитывать на более перспективную службу. Вы, наверное, слышали, что Чехия раньше входила в состав Австро-Венгерской империи?

– Краем уха.

– Кафка к тому же происходил из еврейской семьи. Но в общину не влился. И даже будучи чехом, разговаривал только на немецком языке. Родным его при этом не считал – воспринимал как заимствованный.

Я прокомментировал, что, наверное, именно расплывчатость самоопределения или, лучше даже сказать, неприкаянность, отразилась в его произведениях вроде «Замка» или «Америки», и отпил чая, который передо мной поставила Люция.

– Может, и Кафка считал, что он везде чужой, а чужеродные слова звучали для него лишь набором звуков. Он как землемер, блуждающий в окрестностях замка.

– Это еще один аргумент в пользу того, что язык не задает рамок мышления. Вот и Набоков тоже писал «Лолиту» не на родном языке.

– Вы неплохо разбираетесь в литературе, мистер Бишоп.

Люция назвала меня именем поддельной личности.

– Все рекламные агенты либо с филологического, либо с экономического.

– По вам видно, что вы не просто отучились, а искренне любите читать, – заметила Люция. Она села в кресло, оперлась локтями о его ручки и опустила подбородок на переплетенные пальцы. Я чуть вздрогнул. Она и перед Джоном Полом так же садилась и рассуждала о книгах?

Или же они говорили о геноциде?

– Не могу сказать, что я заядлый читатель. Моя работа – морочить людям голову. Тут нужна определенная доля снобизма и хотя бы поверхностные знания. Это, так сказать, один из инструментов торговли. Хотя, конечно, приятно воспользоваться козырем, чтобы вскружить голову очаровательной даме вроде вас.

– Вы просто мастер лести, мистер Бишоп.

Я вовсе не льстил. По меньшей мере на треть я говорил совершенно искренне. Однако чем убеждать ее в этом, я вскинул брови, улыбнулся и притворился ветреником:

– Неужели никто не удосуживается прочитать для вас книгу-другую?

– Никто. – Люция покачала головой. – В данный момент.

– Когда же вы расстались?

– Какой интимный вопрос. У вас же, насколько я помню, жена и ребенок.

Я всплеснул руками:

– Тем интереснее вести интимные беседы! Вы же не считаете, будто я пытаюсь вас соблазнить?

– Бывают и такие.

– Я к ним не отношусь. По собственной воле принял на себя узы старомодной морали.

– В самом деле?.. – Люция ненадолго умолкла, взвешивая сомнения. – Был когда-то один человек. Он тоже изучал язык.

– В Массачусетском?..

– Да. Он проявил себя как потрясающий исследователь и участвовал, насколько я знаю, в лингвистическом проекте от Министерства обороны.

– Неужели Министерство вкладывается в лингвистику?

– Он сказал, что грант выделило Управление перспективных исследовательских проектов. А тему я точно не знаю.

Вот это, конечно, новости. В деле Джона Пола указано только, что он участвовал в некоем государственном лингвистическом гранте, без подробностей, потому что нюансов никто не понимал. Только мне даже в голову не приходило, что лингвистическая и последующая деятельность Джона Пола могут быть как-то связаны, так что ни я, ни Уильямс не заостряли внимания на этом вопросе.

– Надо же, какой человек.

– Мы познакомились в университете и какое-то время встречались, а потом он вдруг исчез. Потом я вернулась на родину и начала преподавать.

– Не стали работать в университете?

– Нет, не сложилось. Хотя я ведь по натуре исследователь. Может, и стоило остаться. Но душа не лежала… – Люция пожала плечами.

Я неопределенно кивнул:

– И он, получается, тоже любил читать?

– Пожалуй. Балларда особенно. Может, слышали про «Империю солнца»? В прошлом веке снимали экранизацию.

– Спилберг, да? Люблю старое кино.

– Вот оригинал написал Джеймс Грэм Баллард. Книга еще жестче, чем фильм, и очень апокалиптическая.

– Здорово различаются?

– Не то чтобы. Сюжет оставили почти без изменений. Просто… Баллард писал скупо, жестоко. Его очень интересовала тема разрушения и конца света. Он фантаст.

– Простите, в фантастике не силен…

– Ничего. Джон любил Балларда. О пустошах на месте ядерных испытаний, о скитаниях по гигантским безлюдным пространствам.

– Судя по вашим словам, этого Джона завораживает апокалипсис, – отметил я и попытался представить любимый пейзаж Джона Пола. Истории о разрушении, которые с таким упоением читал человек, оставляющий за собой горы трупов по всему миру.

Наверное, во сне ему видится опустошенная Земля. Планета, курсирующая по орбите вокруг Солнца, точно автоматическая станция. Если к ней прилетят пришельцы, то увидят руины былой цивилизации, а вместо хозяев планеты – только геометрические коробки зданий.

Тут я заметил, что от воображаемой картины на меня повеяло странным покоем.

Не так уж она отличалась от страны мертвецов из моих сновидений.

6

Я заметил их сразу же, как только вышел от Люции.

Минимум двое. Следят либо за мной, либо за квартирой. Впрочем, поскольку мы сами уже несколько дней как разместились точнехонько напротив нее и никого не заметили, несмотря на пристальное наблюдение, значит, за мной.

Я сдержал улыбку и зашагал в город.

В крови сразу забурлил адреналин – пришлось следить, чтобы я не выдал охватившего меня возбуждения.

Шаг, два. Каждой клеточкой тела я ощущал, как земля пружинит под ногами. Чувства так обострились, что стало почти щекотно.

Возвращаться на базу нельзя. Я, конечно, свернул в подворотни, чтобы Люция меня не видела, но если зайду в здание напротив, мой «хвост» покатится со смеху. Интересно, они уже знают, что мы наблюдаем за Люцией с настолько близкого расстояния?

Разумеется, они могли предполагать. Не знаю, связаны ли эти люди с Джоном Полом или нет, но мы предполагали, что столкнемся с целой организацией, поэтому и в Чехию въехали не одновременно, и сенсоры я при визитах к Люции устанавливал такие, чтобы они не отсылали собранные данные по беспроводной связи в режиме реального времени.

Я почесал в затылке. Это знак, чтобы Уильямс понял, что за мной «хвост». Я отправляюсь в центр, чтобы попытаться определить, кто они.

Вскоре я вышел в популярные среди туристов кварталы, и в глазах вдруг зарябило. На несуществующие щиты в дополненной реальности хлынула информация.

Прага – туристический город, дополненная реальность тут укомплектована полностью. Каждый магазин, каждую улицу испещряло такое количество информации, что глаза разбегались. В городе ста башен, Праге, светляки данных громоздились хаотично, как в неоновом Гонконге или Лос-Анджелесе, каким его изобразил Ридли Скотт. Несуществующие огни высились гигантскими горами поверх реального города. Ассортименты магазинов, часы работы, оценки «Мишлен». Реклама для туристов грудилась в несколько слоев, словно касба[16].

Надо придумать план.

Я нашел сенсорную доску. На пешеходных улицах, в дополненной реальности забитых информацией до отказа, такие висели повсеместно. Тут и там на туристов взирали пластиковые доски с напечатанными на них клавиатурами. Возле одной такой я как раз и остановился, три секунды буравил ее взглядом, и линзы распознали в изображении интерфейс. Я коснулся нарисованных клавиш, как будто нажимая на них. Осязательно ничего не почувствовал, но мне такая роскошь и ни к чему – вполне можно обходиться без настоящей клавиатуры. Достаточно абстрактных клавиш с красным контуром.

Какое-то время писком моды считались устройства с визуальным вводом текста через взгляд, но на деле вбивать буквы пальцами оказалось заметно быстрее, чем глазами бегать туда-сюда, так что их звезда закатилась очень быстро.

Я поставил фильтр, убирающий туристическую информацию, и подключился к USA.

Попробовал вбить: «Прага, трафик, карта», – но ничего особенного не нашел. Стоило, конечно, заранее озаботиться этим вопросом. Но вдруг повезет? Я создал тему, что ищу карту пражского городского трафика. Настроил тред так, чтобы мне пересылало все ответы, кинул ссылку Уильямсу и ушел от доски.

Оживленные кварталы… Что ж, безлюдную улочку, на которой ситуацию можно переломить в свою сторону, придется искать самостоятельно.

Я по старой памяти на скорую руку соорудил отражатель, нырнул в трамвай и принялся смотреть, что творится за моей спиной. Следом за мной село двое мужчин и женщина. Все трое держались от меня на почтительном расстоянии, подсаживаться не пытались. Неброско одетый молодой человек проделал это настолько идеально, что, напротив, показался мне подозрительным, но я не торопился с выводами. Несколько станций спустя мы прикатили к историческому центру, и я вышел. Ни один из тех, с кем я садился, за мной не последовал.

На тот случай, если меня все-таки схватят, уволокут и спрячут в какой-нибудь дыре, чтобы я света белого невзвидел, я потихоньку капал на асфальт феромон, который держал под ногтями. По этим следам Уильямс сможет пустить ищеек. В худшем случае этот аромат станет моим надгробием.

Я петлял в бесконечной череде каменных домов города ста башен, точно швейная иголка. Не всякий европейский город может похвастаться подобной древностью. А дело все в том, что здесь в прошлом столетии не прошлась война. Ни немецкие нацисты, ни советские войска его не тронули, и большинство домов сохранили опрятный исторический облик, о чем теперь волей-неволей задумывались те, кто их видел.

Старые камни, извилистые улочки в сочетании с образностью Кафки вызывали ассоциации Праги с лабиринтом. Не похожим на тот, каким изобразил Латинскую Америку Борхес, а расчерченным европейскими голубоватыми тенями – холодный лабиринт.

«Хвост» так и шел за мной.

Я шагал мимо шпилей и соборов по каменной брусчатке. Благодаря осторожным обманным маневрам я успел понять, кто же все-таки за мной идет. Помимо молодого человека из трамвая еще мужчина в простом, но стильном пентагонском костюме и женщина в старомодном спортивном.

Все трое – молодые ребята. Ни одного старше меня.

Команда фанатов Джона Пола? Я ни на секунду не расслаблялся, но позволил себе углубиться в размышления. Если даже поймаю одного из них, думаю, к ним быстро придут на подмогу. Лучше всего, наверное, просто сбросить их. С другой стороны, они опять прицепятся, как только я вернусь к Люции.

Неужели придется после каждого занятия чешским часами выписывать круги перед тем, как вернуться на базу?

Вот бред.

Тут в дополненной реальности выплыло уведомление. Кто-то оставил комментарий в моем треде на USA. Я снова подключился к системе с ближайшей доски. Мне прислали карту, где цветными маркерами разметили весь городской транспортный трафик за последний месяц – вытащили из открытых источников чешского министерства транспорта. Специально предназначенный дирижабль на высоте двадцати тысяч футов постоянно кружил над городом и снимал перемещения людей, а затем эти данные заносились в единый файл.

Я внимательно изучил карту и увидел, что неподалеку расположен ужасно безлюдный переулочек.

Раз сам Джон Пол ускользнул, то нынешние преследователи – нежданная зацепка. Я снова двинулся в путь, по дороге разминая плечи и вообще неприкрыто разогреваясь перед дракой. Из «хвоста» остался тот самый молодой человек, который ехал со мной в трамвае, и его, кажется, моя гимнастика сбила с толку. У него не укладывалось в голове, что объект преследования может навешать ему тумаков.

Так что я застал его врасплох.

Я свернул в совершенно пустой закоулок. Парень в панике бросился за мной и тут же получил кулаком прямо в солнечное сплетение. Из горла вырвался странный звук, и парень осел на землю после первого же удара. Я, конечно, на то и рассчитывал, но прошло так гладко, что даже обидно.

– Надо же, – процедил я и продолжил его избивать.

Как бы там ни было, в первую очередь надо привести его в небоеспособное состояние. Довольно сложно поймать баланс между нокаутом и полной деморализацией противника, чтобы он уже не думал сопротивляться. Но, кажется, сегодня мне это удалось: просто я, главным образом, бил по лицу.

– Итак, – наконец заговорил я. – Мне очень интересно знать, кто ты.

– А сам-то? – опухшими губами прошамкал парень и тут же, не успев подняться с каменной брусчатки, получил со всего размаха мыском ботинка по почкам.

– Итак, – повторил я. – Мне очень интересно знать, кто ты. Пока не скажешь, никуда отсюда не уйдешь.

– Я никто, – ответил он.

Еще удар по почкам. Промазал: парня вырвало, как если бы я попал по желудку.

– Итак, – в третий раз спросил я. – Кто ты?

На этот раз на чешском, так, как меня только что научила Люция. Вне зависимости от того, вопросительное предложение или простое, на первое место ставится слово, на котором стоит логическое ударение.

– Правда никто! Честно!

Я пока в чешском не сильно преуспел, поэтому бросил попытки вербальной коммуникации и стал собирать биометрию. Распахнул парню глаз и сфотографировал сосуды в сетчатке, отсканировал отпечатки пальцев. Если б не обстановка, я бы его еще немного помучил, однако в центре города оно все-таки несподручно.

Только не подумайте, я не садист. Просто работа такая. Мне по должности полагается калечить людей. Можно сказать, моя профессия лежит на стыке жизни и смерти, с перекосом в сторону смерти. Часто приходится иметь дело с болью, криками, рвотой и фекалиями.

Молодого человека скоро хватятся и придут к нему на помощь. Поэтому я спешно покинул место происшествия.

Когда пришел ответ базы данным по собранной биометрии, мне стало стыдно перед молодым человеком. Встретимся еще раз – надо бы, как полагается мужчине, извиниться.