Помоги проекту - поделись книгой:
– Как вам сказать… Если вкратце, то в какой степени язык воздействует на поведение человека.
– То есть в какой степени он формирует восприятие реальности? Из той серии, что у эскимосов существует где-то двадцать слов для названия снега?
– О, вы про старую добрую гипотезу Сепира – Уорфа! Нет, не совсем.
На лицо Люции вернулась улыбка, и я украдкой вздохнул с облегчением. Не потому, что боялся, будто она меня в чем-то заподозрит, а просто не хотел смотреть, как она хмурится. Такая красавица, когда улыбается.
– На самом деле это миф. Изначально Боас говорил всего о четырех. В статье Уорфа их стало уже семь, а по журналам, радио и телевидению пошли гулять самые разные версии. И с каждым повторением сюжета о языке инуитов, «по словам ученых», количество этих слов множились и множились. А на самом деле их не наберется и десятка. Английский в этом смысле языку инуитов не сильно уступает.
Я и не знал. Я считал, что это широко известный факт, которым некоторые любят щегольнуть в разговоре. Мол, представляете? У инуитов сотня обозначений снега. Это все потому, что они в нем живут. Их мир сильно отличается от нашего. С одной вечеринки выпендрежник курьером переносил этот мем на следующую, и вот уже эскимосский снежный лексикон разбух до каких-то невероятных объемов.
Интересно, на каком числе рост наконец остановился бы?
– На самом деле восприятие реальности почти не зависит от языка. Где бы человек ни вырос, реальность не настолько разительно отличается, чтобы это запечатлелось в языке. Потому что мышление опережает язык.
– Но ведь я же думаю на английском?
– Просто потому что реальность, которой оперирует ваше мышление, включает также и язык. Слова – часть многочисленных элементов действительности, и их надо как-то обрабатывать. Слова – объект мышления, а не рамка, в которую оно заключено. Это то же самое, что и утверждать, будто бобры мыслят зубами только потому, что зубы у них эволюционно чрезвычайно развиты.
– Правда? – искренне восхитился я. На самом деле есть свое очарование в том, чтобы считать, будто речь определяет реальность, и в зависимости от языка у людей разные миры, а человек видит действительность только через фильтр слов. Однако стоит признать, что я всегда воспринимал эту идею как одну из странноватых теорий. Про эскимосов нам с гордостью рассказал учитель английского в старших классах – впрочем, на том этапе «снегов» было всего двадцать. Но поскольку мне всегда казалось, что язык – это какая-то осязаемая масса вне меня, то я и не поверил, будто она как-то может повлиять на мой характер.
– Как, по-вашему, мыслят математики и физики?
– Формулами?
Люция покачала головой.
– Эйнштейн не раз говорил, что перед его глазами всплывают образы. В чем-то похожем признавались и другие гениальные физики. Что они много раз прокручивают в голове образ, пока наконец не придумают, как его выразить с помощью формулы.
– Не могу себе представить. Как конкретно они представляют себе все эти мнимые числа, алеф-нули?
– Вот это как раз реальность, отличная от нашей с вами. На самом деле восприятие действительности определяется мышлением, не языком.
– Но как же, получается, вы рассматриваете речь? Если она не определяет мышление человека, то какой вообще в ней смысл?
– Разумеется, это средство общения. Впрочем, нет… Пожалуй, язык можно назвать органом.
Только тут я наконец заметил, что мы с Люцией перешли на разговор коллег или даже приятелей. А ведь изначально я пришел как ученик, то есть потенциальный клиент, который хочет подробнее узнать о ее занятиях.
Похоже, ей весело со мной болтать.
– Орган? В смысле как почки, кишечник, руки, глаза?
– Да.
– Но ведь язык – это абстрактное явление, разработанное человеком?
– Да-да, абстракция несовместима с телесностью. Вы, наверное, полагаете, что в таком крошечном органе, как головной мозг, не может умещаться душа?.. Ох, что же это я, простите. Вы религиозный человек?
Мне почему-то вспомнился Алекс и его рассуждения о том, где у нас ад. Как он указал себе на висок.
– Нет, атеист.
А вот Алекс веровал. Верил в существование бога.
И утверждал, что ад – у нас в головах. Что ад заключен в мозговых извилинах.
– Уф! Некоторые очень сердятся, когда заходят подобные разговоры.
– Тогда вы поздновато спохватились, – весело заметил я. – Раз уж речь зашла о душе.
– И правда. Я вообще много лишнего болтаю, – улыбнулась Люция и вернулась к прежней теме. – Язык – продукт эволюции, приобретенный нами в ходе жизнедеятельности. Особи нашего вида научились сравнивать себя с другими, симулируя или, иными словами, прогнозируя в голове их поведение. Чтобы сравнивать отдельные единицы, они приспособились распознавать себя и иных. Потому что без подобного разграничения невозможно сравнение. Таким образом, человек научился избегать многочисленных опасностей, а впоследствии индивиды породили язык для обмена информацией о результатах прогнозов и встали на новую ступень эволюции. Они построили базу данных о том, чего лично, возможно, и не переживали, и тем самым научились лучше подстраиваться под окружающую среду.
– То есть язык – это в чистом виде продукт приспособления, так?
– А это уже не так сильно отличается от внутренних органов, не правда ли?
Способность мозга к речи, которая обеспечила возможность нашей с Люцией беседы, – это чистый результат эволюционной адаптации. Так же, как хобот у слона или шея у жирафа.
Если так подумать, то у языка в самом деле удивительно тонкий функционал, но ведь при том, что мы научились разрабатывать искусственные мышцы и нервные системы для пассажирских самолетов, скопировать фильтрующую функцию печени и почек пока не в состоянии. Они похожи в своей изящности. До совершенных рукотворных органов еще очень и очень далеко. Части нашего тела по-прежнему скрыты под божественной печатью тайны. Почему же речь, дарованное Господом таинство, присуща только человеку?
Я способен осознавать себя. Я использую язык, чтобы общаться с другими. И это лишь орган, с неизбежной необходимостью образовавшийся в ходе эволюции. Язык и самосознание – просто части тела.
– Получается, человек заблуждается, утверждая, что речь – непременный итог эволюции?
– Как заблуждалась бы развившая собственную цивилизацию ворона, утверждая, что в ходе эволюции непременно должен появиться острый клюв.
Язык и самосознание – просто органы, порожденные жизнедеятельностью и необходимостью адаптации к окружающей среде. Как крылья у птицы.
И все-таки я думаю так: известно, что слова не определяют сознание человека. Но даже если язык – только орган, сформировавшийся в ходе эволюции, то ведь находились же в истории жизни на земле такие организмы, которых собственные эволюционные изменения губили?
Например, саблезубые тигры вымерли из-за собственных длинных клыков.
5
– Какая культурная беседа. Сразу чувствуется, что филологи встретились, – поприветствовал Уильямс, который ожидал моего возвращения в квартире ровно напротив окна Люции Шкроуп.
– Уж как разговор пошел, – бросил в ответ я, снимая тесный деловой костюм и расправляя его на вешалке. Уильямс не отрывался от экрана.
– Ну да, ну да… А мне показалось, ты сам его туда завел.
– Мало ли, что кажется женатому человеку.
– Не зарывайся. Я, между прочим, еще ого-го. Уверен, эта преподша и на меня бы запала.
– По-моему, ты не способен на культурную беседу…
– Про эскимосов я тоже в курсе, – заметил Уильямс. – Или про Кафку бы поговорили.
– Ты же, помнится, ляпнул, что «весь абсурд – это Кафка»?
– Надо демонстрировать точки уязвимости. Вроде акцента. Чтобы женщине было за что уцепиться.
– У тебя уже не точки, а воронки. Кстати, больше всего женщины ненавидят самопровозглашенных ловеласов.
Утомили меня афоризмы Уильямса.
Я вообще считаю неприличным разговаривать с чехами о Кафке. Это как беседовать с продавцом на рыбном рынке о рыбе. Я вспомнил, как та женщина из ЦРУ читала нам нотации о том, как правильно спецоперации проводить, – вот так же бесит.
– И как, почувствовал следы Джона Пола в доме?
Я задумался. В гостях у Люции я подмечал кольца, фотографии, журналы, степень беспорядка и прибранности. Пытался почувствовать мужской запах, но ничего такого не обнаружил.
Впрочем, в отличие от моих нечувствительных рецепторов, кое-какие следы пребывания в доме мужчины засек сенсор. Накладка, которую я заранее вклеил внутрь носа, записывала, какие частицы курсируют по воздуху в комнате. Строго говоря, накладка – это как раз только сенсор, а анализировал записанные данные прибор на коже под рубашкой. Сигнал от датчика, не снабженного функцией беспроводной передачи данных, шел к устройству через электролиты, содержащиеся в человеческом теле.
Туалетная вода Penhaligon’s. Мужской парфюм.
– Думаешь, перед ней даже Джон Пол перья распускает? – съязвил Уильямс. С момента, когда Джон Пол исчез из комнаты Люции Шкроуп, к ней приходили ученицы и другие гости, но среди них – ни одного мужчины, как нам сообщали ЦРУ. В дом за последнее время также вселялись только женщины.
Остаточный запах Джона Пола. Мой нос его не почувствовал, но записал.
– Запаха спермы, к сожалению, нет, – констатировал Уильямс, просмотрев результаты анализа. – Что за равнодушие к любовнице, с которой сто лет не виделся?
Я присел и, потягивая луковый крем-суп, пробежался по профилю Люции Шкроуп. Подглядел в чужую жизнь. Конечно, оправдывал себя тем, что работа такая, но все равно это так же вульгарно, как ремарки Уильямса. Мне вскоре надоело, и я закрыл файл.
Зашел в USA. Самое то, чтобы покопаться в чужом белье.
Сеть меня распознала. Открылась главная страница.
В топах висели недавние обновления с «Интеллипедии»[11], последние сводки новостей. Я взглянул в горячие обсуждения: много писали про индийский геноцид, который заснял спутник Key Hole. В отличие от самих изображений, комментарии разведчики на USA оставляли очень эмоциональные. Пламенные взгляды служб из разных стран сосредоточились на делах постъядерной Индии.
Во вкладке под окошком отображались треды, борды и словари в соответствии с моим уровнем доступа. USA, то есть United Spook Association[12] – это, разумеется, сленговое обозначение, распространенное среди причастных. Официально сеть называлась «Государственная оборонная сеть обмена информации». Как и почему она стала USA, я толком не знаю.
По идее, если бы с помощью такой системы объединили корпорации и государственные органы, заставив их обмениваться данными, получилось бы сократить значительный объем утомительной бумажной волокиты, но почему-то общая связь структур долго не налаживалась – так исторически сложилось то ли из-за конфликтов разработчиков с общественностью, то ли из-за неудачного выбора подрядчиков, то ли еще почему-то. Вот с такой до идиотизма низкой эффективностью работала в Соединенных Штатах старая информационная система – самая, между прочим, крупная в мире.
Агенты не знали, что работа дублируется, паниковали, если случайно сталкивались с коллегами. При существующем цифровом обмене данными все равно пользовались факсом и повторно вбивали данные вручную. С треском проваливались операции, которые могли пройти успешно, если бы ответственные лица удостоверились, что нужную информацию заранее знают все задействованные кадры. Каждая структура запиралась в собственной ракушке и строила миниатюрное «общество», все работали по раздельности. Вот в каких условиях приходилось работать разведчикам.
Пришлось что-то менять, когда с карты Нью-Йорка исчез Всемирный торговый центр.
Америка всерьез взялась за создание сетей. Сменился весь кадровый состав разведывательной верхушки, появились первые попытки организовать общее шпионское информационное пространство. На всемирное, конечно, не замахивались, но все же американские разведслужбы организовались в сеть, пусть даже на уровне пятилетней давности в сравнении с остальным миром.
В настоящий момент о Джоне Поле знает буквально горстка людей. Разве что верхушка и мы с Уильямсом. И еще несколько ребят из отдела
Однако же в треде, который мы открыли, отметилось несколько коллег, также принимавших участие в операциях по устранению таинственного персонажа.
– Дональд чего-то про Прагу пишет, – кинул я Уильямсу. – Загляни в USA. В мой тред. Первый результат по запросу «Прага».
Уильямс тоже зашел на главную страницу системы и обратился к поиску.
– Ого, свеженькое, три минуты назад. Быстро индексировало.
Дональд писал, что в Праге пропадает много людей. Что тех, кто здесь исчез, европейские службы уже не находят.
Удивление в том, что в Америке, Европе, Сингапуре, Японии и других развитых странах в последнее время надо еще умудриться потеряться – это своего рода роскошь. По-хорошему, нельзя ни купить ничего, ни на транспорте проехать, пока не докажешь, что ты – это ты. Чтобы по-настоящему скрыться от людей, надо или погибнуть где-нибудь вдали от человеческих глаз, или попасть в заключение, подобно Каспару Хаузеру.
Дональд услышал про Прагу от друга из Государственного департамента, который принимал участие в антитеррористическом заседании НАТО, а тот – от коллеги из Нидерландов, а тот – от знакомого француза из Генерального директората внешней безопасности Франции, который передал, что такая тенденция выявлена якобы в результате расследования случаев пропажи шпионов, информаторов, объектов слежки и преследования. В общем, вилами по воде писано.
Слухи о догадках в нашем деле – явление довольно частое. Толки обретают собственную жизнь, и городские легенды, не имеющие под собой ни грамма достоверности, передаются между людьми под видом правды. О том, что в канализации Нью-Йорка якобы обитает крокодил, что у американского правительства для контроля над гражданами заготовлены специальные черные вертолеты, что власти состоят в тайном сговоре с пришельцами и прочие небылицы. Весь вопрос в том, что в океан небылиц примешивают правду. Вспомнить хоть пример «Ирангейта»: теории заговора иногда все-таки подтверждаются.
Итак, бродит слух, что в Праге исчезают люди. Проще всего, конечно же, от него отмахнуться. Однако факт: Джон Пол пропал.
Более того. Уже во второй раз: первый – несколько лет назад, когда он вдруг исчез со всех радаров.
Проверки, проверки, проверки.
Пока мы следили за перемещениями Люции Шкроуп, я раз за разом удостоверял собственную личность. Когда заходил в метро, трамваи, торговые центры.
После одиннадцатого сентября началась всемирная борьба с терроризмом. Президент выдал АНБ разрешение следить за гражданами, на улицы вывели военных. Остальные страны не отставали, однако всех террористов все равно не выловили. Борьба продолжалась несколько лет, а потом самодельная ядерная боеголовка в руках исламских фундаменталистов смела с лица земли Сараево.
Такой привилегии не удостоились даже Хиросима с Нагасаки. На месте Сараево осталась здоровенная воронка и земля, от которой фонило смертельным проклятием.
Проверки, которые я проходил, – результат той трагедии. Каждые несколько минут мы отмечаемся о своем существовании, а взамен получаем безопасность. Правительство следит за народом. Вторгается в личное пространство. Кто-то кричит о попрании свободы, но большинство простых людей, и я в том числе, с каждой проверкой чувствует, что мы еще на шажок ближе к спокойному благоденствию.
Это, конечно, заблуждение. Проверки показывают только, где находится и куда переместился индивид. Но большинство людей по этому поводу не ворчат, а покорно блуждают в лесу бесконечных проверок. Как будто в результате мы все же достигнем бесконечно безопасного пространства.
На площади все так же высыпают демонстранты, требующие свободы, но остальные смотрят на них с неодобрением. Люция Шкроуп бросила на табличку нанодисплея всего один взгляд, даже не замедлила шага. Я не понял, что она думает по поводу свободы.
По работе мне довелось побывать во многих странах.
Видел, как оппозиционеров давят старой доброй веревкой. Просвещенные страны подписывали Женевскую конвенцию, поэтому военнопленных не имеют права казнить. А вот там, куда не дотягивается рука закона, спокойно рыщет длань смерти.
А где-то дети идут в солдаты, чтобы заполучить идентификационный чип в плечо. В таких местах, конечно, не действуют законы. В теории это значит, что все разрешено. Правительство свергнуто, и, как завещал Гоббс, никакая власть не сдерживает хаос.
Вот на этих-то свободных землях в реальности мальчишки или гибнут, или их забирают в войска. Там, где по-настоящему свободно, не остается свободы жить.
Люди жертвуют одной частью свобод, чтобы взамен получить другие. Мы продали часть персональных данных, зато теперь нас не подрывают ядерными снарядами, в небоскребы не врезаются самолеты, а пассажиров в метро не травят всякой дрянью.
Свобода – вопрос баланса. Не бывает чистой, абсолютной свободы.
Наверное, в этом плане она похожа на любовь. Любви как таковой тоже не существует: только в рамках межчеловеческих отношений.
В тот день Люция Шкроуп, как и мы, принесла в жертву часть персональных данных и обрела свободный выбор закупиться в магазинах. В основном продуктами и одеждой. За ней по очереди следили Уильямс и паренек из ЦРУ, а я издалека ее разглядывал.
Красавицей ее язык назвать не поворачивался, но все же в ее лице сквозило некое очарование. На щеках еще угадывались подростковые веснушки. Носик остренький, но кончик чуть крючковатый.
Но особенно выделялись на лице и притягивали меня глаза. Большие, но веки постоянно устало прикрыты. Ее европейские глаза меня очаровывали. В американках такой меланхолии не встретишь. Вот и Брайан Ино, когда посмотрел «Криминальное чтиво», сказал, что калифорнийская женщина, конечно, может стать femme vitale[13], но femme fatale[14] – никогда.
Поделиться книгой: