Помоги проекту - поделись книгой:
Поднявшись по станционной лестнице, я быстрым шагом одолел три километра до Тринга. Как и Эдвин, я так хорошо изучил маршрут, что мне была не нужна карта. Вот канал Гранд Юнион, где в ста метрах ниже по течению в холодной воде пришвартован плавучий дом. Вот Беггарз Лейн. Вот Пендли Фарм и паб «Робин Гуд». Я свернул на Эйкмен-Стрит так естественно, будто там вырос, и прошел мимо полицейского участка по дороге в музей. В последний момент я отправил сержанту уголовной полиции Хопкин просьбу об интервью, но пока еще не получил ответа.
Встреча с хранителями коллекции Тринга у меня была запланирована на следующий день, но, раз уж я проделал столь долгий путь, мне не терпелось начать что-то вынюхивать. Я бродил по залам музея, фотографируя чучела птиц и медведей, выставленных на всеобщее обозрение уже более сотни лет.
Завернув за угол, я наткнулся на парочку старшеклассников, целовавшихся рядом с выставкой носорогов. После того, как они умчались, я не смог не обратить внимание на висевшую на стене камеру наблюдения. Я подошел к табличке, висевшей рядом с носорогами.
РОГА ФАЛЬШИВЫЕ
Рога этих носорогов не настоящие, чтобы предотвратить вполне настоящую кражу, из-за якобы присущих этим рогам целебных свойств. Хотя фальшивые рога не имеют никакой ценности, спрос на реальные рога угрожает существованию многих видов диких животных.
Я подумал, что табличку и камеры повесили после случившегося 27 августа 2011 года. Прошло всего несколько месяцев после вынесения Эдвину приговора, когда британец по имени Даррен Беннетт, сорока двух лет от роду, выбил фасадное окно музея и отбил молотком рога двум экспонатам, – чучелам индийского и белого носорога. Северных белых носорогов в живых осталось всего шесть штук, поэтому технически этот вид считается вымершим, – после того, как на него столетиями охотились из-за якобы присущих рогу целебных свойств. Последние несколько десятилетий спрос подстегивали китайцы, верящие, что измельченный рог лечит эректильную дисфункцию, а также вьетнамская золотая молодежь, употребляющая его на вечеринках как наркотик. Хотя рог носорога состоит всего лишь из кератина, – того же белка, из которого сделаны наши ногти и лошадиные копыта, – килограмм рога, украденный Беннеттом, мог уйти на черном рынке больше чем за триста пятьдесят тысяч долларов.
Если бы, конечно, эти рога были настоящими. За несколько месяцев до случившегося Европол предупредил об организованной преступной сети, стоящей за десятками краж из музеев, которая охотилась на рога носорогов. Так что в Тринге настоящие рога заменили на гипсовые копии.
Однако, если Эдвину все сошло с рук, то Даррен Беннетт получил десять месяцев лишения свободы, потому что украл килограмм гипса в форме рогов.
Я собирался на встречу, запланированную на следующий день, с простой целью. Перед тем, как отправиться на свою не очень хорошо обдуманную охоту за недостающими тушками, я хотел бы услышать непосредственно от хранителей музейной коллекции, что они все подсчитали правильно, и недостающие птицы действительно существуют. Маклейн поставил под вопрос компетентность сотрудников музея. Учитывая, что вскоре после кражи, совершенной Эдвином, в музей вломился еще и Беннетт, я подумал, – а может, Маклейн был прав? Насколько вообще легко было ограбить этот музей?
Я вошел в главный вход Корпуса Орнитологии под звуки отчаянно пищавшей сигнализации. Охранница на входе улыбнулась как ни в чем не бывало и попросила мой паспорт. Записываясь в журнал посещений, я поинтересовался, в чем дело.
– Я стараюсь ее игнорировать, – подмигнула она, объяснив, что сигнализация сработала во время регулярной чистки датчиков системы пожаротушения.
Я начал было листать журнал посещений, надеясь найти имя Эдвина, однако меня быстро перехватил молодой пресс-секретарь, который проводил меня в хорошо освещенный конференц-зал. В ожидании хранителей коллекции я рассматривал в окно кирпичную стену, ту самую, через которую перебирался Эдвин. Мне стало интересно, не это ли окно он разбил.
В углу стояло несколько поддонов кремового цвета, в которых лежало довольно много тушек птиц, конфискованных у Эдвина. Большинство из них до сих пор были запечатаны в пакеты для вещественных доказательств. Один из поддонов был завален пластиковыми пакетами с застежкой, набитыми перьями красногрудого плодоеда. На некоторых из них Эдвин нарисовал маркером улыбающиеся рожицы.
Наконец появились доктор Роберт Прис-Джонс и Марк Адамс. Хранители музейной коллекции явно были не в восторге от предстоящего обсуждения событий 23 июня 2009 года, особенно с защитником прав беженцев, который по совместительству решил провести любительское расследование кражи птиц.
Я начал с рассказа про одно любопытное мнение о научных музеях, которые услышал на соммерсетском фестивале. Некоторые вязальщики мушек спрашивали, зачем музеям, где хранятся сотни тысяч тушек, множество экземпляров птиц одного и того же вида. Не лучше ли их взять и продать людям, которые в них действительно нуждаются? Желая добиться ответа, я попытался спровоцировать хранителей коллекции, процитировав этих вязальщиков, что «делая мушки, они прославляют красоту этих птиц, – и это гораздо лучше, чем просто запереть их в подвале какого-нибудь музея».
– Соединенное Королевство тратит миллионы фунтов на музеи естествознания не для того, чтобы все это просто лежало! Это сохранение ресурса, имеющего огромное научное значение! – насупил брови Прис-Джонс, глядя на меня сквозь очки. – Мне сложно даже придумать что-то умное в ответ на такую чепуху!
Мир и так в долгу перед знаниями, полученными с помощью этих образцов, – объяснили они с коллегой. Именно эти тушки птиц помогли Уоллесу и Дарвину сформулировать теорию эволюции путем естественного отбора. В середине XX века ученые провели сравнение современных яиц с историческими образцами из музейной коллекции и доказали, что скорлупа стала значительно тоньше, что снижает выживаемость птиц. Это было вызвано применением пестицида ДДТ, который в итоге запретили. Позже, перья из коллекции морских птиц, которую собирали на протяжении ста пятидесяти лет, пригодились, чтобы зафиксировать постоянно растущий в океанах уровень ртути. Накопление ртути ведет к снижению численности популяций животных и угрожает здоровью людей, которые едят рыбу с высоким содержанием этого металла. Исследователи поэтично назвали эти перья «памятью океана».
Многие из этих птиц хранились в музейных шкафах еще до того, как в обиход вошло само слово «ученый». За сотни лет каждое открытие, – клеточного ядра, вирусов, естественного отбора, концепции генетической наследственности и революционное открытие ДНК – давало новый инструмент для исследования одной и той же птицы. Исследователь в начале XIX века, рассматривающий тушку в простой микроскоп, не мог даже предположить, что в XX веке будет открыто с помощью масс-спектрометров, или магнитно-ядреного резонанса и высокоэффективной жидкостной хроматографии в XXI. Ежегодно хранители коллекции музея предоставляли этих птиц сотням ученых из все более специализированных областей науки: биохимикам, эмбриологам, эпидемиологам, остеологам и популяционным экологам.
В наше время ученые могут выдернуть перо одного из хранящихся в Тринге образцов XVII века и, основываясь на концентрации изотопов углерода и азота, установить, чем питалась эта птица. В свою очередь, это позволяет воссоздавать целые исторические цепочки питания и понимать, как изменялись виды или куда они мигрировали, когда исчезал прежний источник пищи.
В настоящее время ДНК костей старых образцов из коллекции Тринга используется в работе по сохранению находящегося под угрозой вымирания калифорнийского кондора. Подающая надежды область био-возрождения, или восстановления вымерших видов, отчасти полагается на извлечение ДНК из музейных образцов, чтобы вернуть к жизни исчезнувших птиц вроде странствующего голубя.
Я понял, что сохранение музейных птиц, – это в некотором роде сохранение оптимистичного взгляда на будущее человечества. Хранители коллекции, поколение за поколением, защищали образцы от насекомых, солнечного света, немецких бомбардировщиков, пожара и краж, объединенные верой в то, что эта коллекция жизненно необходима для человечества, стремящегося к новым знаниям. Они понимали, что птицы хранят ответы на вопросы, которые еще даже не заданы.
Однако, во многом, их миссия зависела от того, что приезжающие изучать коллекцию тоже разделяют это убеждение. Эдвин воспользовался этим доверием, чтобы спланировать свое преступление. Так что теперь, когда столько тушек были утеряны или лишены своих ярлыков, в научной летописи образовалась ужасная дыра. Единственное, чем можно было восполнить эту утрату, – найти как можно больше украденных образцов, причем именно образцов с бирками.
Пытаясь пояснить свою точку зрения, Прис-Джонс подошел к поддонам с останками птиц и извлек оттуда полиэтиленовый пакет с тушкой огненного шалашника без бирки. Те семнадцать птиц, которые украл Эдвин, – объяснил он, – представляли собой не только всю коллекцию шалашника в самом Тринге, но более половины образцов этой птицы во всех коллекциях мира. Современной науке был нанесен непоправимый удар.
В другом поддоне было то, что осталось от хранившихся в Тринге гватемальских квезалов. Из тридцати девяти птиц этого вида, находящегося под защитой CITES, музей вернул двадцать девять с бирками, – однако Эдвин срезал почти со всех изумрудные полуметровые хвосты. Рядом с целыми тушками лежали четырехлитровые пластиковые пакеты, набитые сотнями маленьких переливающихся перышек с зелеными кончиками, – судя по всему, выдранные из тех тушек, которые до сих пор не нашли.
Целый квезал достигает в длину, от клюва до хвоста, примерно метра двадцати сантиметров. В первых газетных заметках о преступлении полиция предполагала, что птиц унесли в шести больших мусорных мешках. Однако позже адвокат Эдвина утверждал, что у того был только один чемодан.
– Вы когда-нибудь задумывались, как именно он смог вытащить отсюда всех этих птиц? – спросил я.
– Мы очень много над этим думали! – воскликнул Прис-Джонс, на мгновение показав свои истинные эмоции, однако быстро спохватился и снова умолк.
– У нас нет ни доказательств, ни какой-то еще информации о том, как Рист это сделал, кроме того, что он рассказал полиции, – ответил Адамс. Пресс-секретарь поерзала в своем кресле.
– Как вы думаете, у него был сообщник?
– Как вы уже знаете, – заметил Прис-Джонс – Рист признал свою вину. Это значит, что расследование прекратили до того, как появилась возможность что-то узнать.
Фактически, признавшись, Эдвин остановил поиск недостающих тушек. Хотя хранители коллекции испытали некоторое облегчение, что хотя бы треть птиц была возвращена с бирками, Адель больше не могла помочь им с поиском всего остального.
Предположительно утраченного.
А что, если Маклейн был прав, и все детективы мира не смогли бы найти недостающие тушки, потому что в музее и сами не знали, сколько вообще птиц было украдено? Задавая этот вопрос, я чувствовал себя очень бестактно, – особенно, стоя рядом с остатками птиц, которые музей был должен хранить и защищать. Однако, я проделал слишком долгий путь, чтобы вернуться восвояси, так и не узнав правды. Я сказал, что, по мнению некоторых вязальщиков мушек, никаких недостающих птиц и не было, – тем утром, когда Эдвина арестовали, конфисковали все, что он украл.
– Они считают, что цифры расходятся из-за плохого учета, а вы просто строите догадки, – сказал я, поморщившись, когда пришлось добавить слова Маклейна «им просто нужно поискать в другом ящике».
Прис-Джонс взглянул на меня так, будто я дал ему пощечину.
– Да что он знает о Тринге? Ничего!
– Это просто говорит о том, что он и понятия не имеет, как работает музейная коллекция, – пробормотал Адамс.
На этом Прис-Джонс протянул мне распечатанную табличку, которую он захватил на интервью. В ней были скрупулезно указаны точное число тушек, найденных в квартире Эдвина в день его ареста (174 шт.), количество тушек с бирками (102 шт.) и без них (72 шт.) и количество тушек, которые впоследствии вернули почтой (19 шт.).
– Что, если я помогу вам вернуть недостающие тушки? – неожиданно для себя самого выпалил я.
Адамс сделал жест в сторону горки пакетов, наполненных бесполезными для науки перьями, и ответил, что имеет смысл возвращать только целые тушки, причем с прикрепленными бирками.
Когда пресс-секретарь вклинилась в разговор напомнить, что мое время истекло, я осознал, насколько оживился во время интервью, – так меня вдохновила идея снова начать расследование, закрытое тем утром, когда Эдвин был арестован. Я улыбнулся и сказал, что мне было бы тяжело сохранять проявленную Адамсом и Прис-Джонсом невозмутимость, если бы я оказался на их месте.
– Так мы англичане, а не американцы, – ответил Прис-Джонс.
– Но как вы себя чувствуете, зная, что Рист не провел в тюрьме ни дня? Что он все равно закончил Королевскую академию?
– А если бы он сел в тюрьму, как бы это с материальной точки зрения отразилось на нашей ситуации с наукой? – пожал он плечами.
– Разве это не принесло бы морального удовлетворения?
– Откуда у вас такой интерес к нашей эмоциональной реакции? – отрезал Прис-Джонс.
Повисла тишина. Наконец он признался.
– Это чувство полного отчаяния. Наше дело, – вечно хранить эти коллекции, чтобы они оставались доступными для науки. Невыносимо знать, что часть из них подверглась вандализму. Нам придется разбираться с этим десятилетиями, – продолжил он – пытаясь понять, какую информацию еще можно извлечь из некоторых образцов. Не факт, что у нас вообще что-то получится. Это десятки лет потраченного времени.
Он покачал головой.
– Это полная бессмыслица. Преступление, совершенное помешанными или одержимыми.
В конце нашей встречи Прис-Джонс вручил мне небольшую стопку распечаток, сверху которой лежали пресс-релизы музея. Поскольку я читал их уже столько раз, я сложил их пополам и засунул в задний карман.
Позже тем вечером я зашел в паб «Эйкмен» за пинтой Трингского красного эля. По вкусу он был похож на смесь диетической кока-колы без газа и еще более выдохшегося пива. На другой стороне улицы, рядом с полицейским участком, располагалось местное туристическое бюро, заполненное буклетами о местных достопримечательностях. Среди них висел хвастливый плакат о происхождении Джорджа Вашингтона, прадед которого был родом из Тринга. В 1656 году он отплыл торговать в Виржинию, но его корабль разбился на реке Потомак, и он так и остался в Америке.
С трудом глотая эль, я пытался сопоставить допущения, высказанные вязальщиками мушек, с тем, что мне показали Адамс и доктор Прис-Джонс. У вязальщиков мушек были очевидные причины заявлять, что в Тринге не знали, сколько именно птиц украл Эдвин. Если никаких недостающих птиц не было, значит, преступление не могло продолжаться, а все последствия кражи из Тринга ложились на плечи одного человека, – Эдвина Риста.
Хранители музейной коллекции утверждали, что на допросе Эдвину предъявили список птиц, и он признал его точным. Показанная мне таблица не только дала мне уверенность в подсчетах Тринга, но и опровергла мысль, что в сообществе вязальщиков Эдвин был единственной паршивой овцой. После ареста Эдвина его покупателями в музей было отправлено всего девятнадцать птиц, что составляло 6 % от их общего числа. Сколько их еще ходит по сообществу, а владельцы держат у себя краденое имущество, зная об этом?
До посещения Тринга единственное число, которое я узнал из сообщений в прессе, было сто девяносто один, – количество изъятых тушек. Согласно таблице Тринга, в тот же день по почте было возвращено еще две тушки, так что число доходило до ста девяноста трех. Поскольку общее количество украденных образцов составляло двести девяносто девять, мне предстояло отыскать еще сто шесть птиц.
Но что насчет пластиковых пакетов, набитых кусками птиц и отдельными перьями, которые тоже были найдены у Эдвина в квартире? В одной из статей я видел фотографию улики из полицейского участка, на которой рядом с пятью грудками красногрудого плодоеда лежал плюмаж огненного шалашника, срезанный со спины птицы. Эдвин отрезал куски с наиболее ценными перьями от тушек, которые, скорее всего, выбросил, так что теперь они валялись на какой-нибудь свалке близ Лондона. Это бы снизило число недостающих тушек, правда?
К счастью, таблица из Тринга содержала колонку, где было отмечено «приблизительное кол-во образцов, представленных перьями и фрагментами тушек» для каждого вида птиц. Мне было очень жаль сотрудников, которые были вынуждены проводить такую оценку. Вряд ли во время обучения их готовили к тому, чтобы отвечать на возникшие вопросы: сколько перьев в гватемальском квезале? Можно ли считать одним образцом два крыла райской птицы, без тушки? Тщательно прочесав все пакеты, сотрудники пришли к заключению, что ненайденными оставались шестьдесят четыре тушки.
Эта табличка была словно половина карты, открывающей побережье неведомой страны. Столбец, обозначающий количество и вид так и не найденных птиц, сиял, как точка старта в пути, который вел в Terra incognita все продолжающегося преступления.
Мысленно я пробежался по всем возможным препятствиям к поиску. Чтобы отыскать покупателей Эдвина, я должен был понять, как найти доказательства продаж в объявлениях, которые были удалены. Нужно было как-то убедить Риста поговорить со мной. Нужно было понять, работал ли он один или с сообщником. Нужно было пробить стену молчания, окружавшую кражу из Тринга в сообществе вязальщиков мушек и завоевать достаточно доверия, чтобы они начали делиться со мной своими секретами.
Я отвлеченно листал стопку пресс-релизов, которую дал мне Прис-Джонс, не ожидая найти там ничего нового. Однако последней оказалась страничка под названием «Протокол полицейского допроса Эдвина Риста».
Официальная версия, выдвинутая адвокатами Эдвина, сразу же начала разваливаться. В статьях, которые цитировали их судебные замечания, действия Эдвина выставлялись импульсивными и любительскими. Адвокаты утверждали, что он потратил «всего лишь пару недель» на планирование. Но в протоколе была описана вся хронология планов Эдвина, в том числе то, что впервые он под ложным предлогом написал музею в феврале 2008 года, за целых пятнадцать месяцев до кражи. Рист признавал, что за три месяца до своего первого посещения музея, когда он сделал фотографии птиц, он обсуждал по скайпу свои планы с соседом по квартире. За месяц до кражи он купил стеклорез и коробку шариков от моли. Кроме того, во время допроса Эдвин признался, что повесил на дверь дополнительный замок, чтобы сохранить птиц, и приобрел полторы тысячи пластиковых пакетов с застежкой, чтобы торговать перьями.
Во второй части документа был перечень людей, которых Эдвин назвал в качестве своих покупателей, вместе с ценами, по которым он продавал товар. В нем было четыре покупателя и девять птиц с итоговой суммой в семнадцать тысяч долларов. Подозрительно, что он не упоминал о перьях красногрудого плодоеда, объявление о которых я видел на ClassicFlyTying.com. Если Эдвин не рассказал о них на допросе, что еще ему удалось скрыть? Кто еще мог покупать у него тушки? Все ли из четырех упомянутых покупателей вернули приобретенных птиц в Тринг?
Я не знаю, намеренно ли в музее мне отдали этот документ, но это было самое веское из имевшихся у меня доказательств, которое открывало сразу несколько путей для расследования.
Когда я вышел наружу на морозный воздух, у меня зазвонил телефон. Это была сержант уголовной полиции Хопкин, которая согласилась встретиться со мной на следующий день. Воодушевленный близостью места преступления, которое я теперь точно собирался раскрыть, я свернул на «общественный пешеходный путь 37» в поисках того места, где Эдвин перелезал через стену.
Стояла кромешная темнота, издалека сквозь холодный воздух доносился призрачный звон колоколов церкви Святых Петра и Павла. Я ускорил шаг, и кирпичные стены вокруг пешеходной дорожки начали отражать каждый шаркающий звук, так что вслед мне неслось эхо моих шагов. Я был удивлен, как сильно у меня бьется сердце, когда наконец оказался позади корпуса Орнитологии и, широко раскрыв глаза, огляделся. Никто бы его здесь не увидел. Никто бы не услышал звук разбившегося стекла, если бы не проходил мимо. Хотя высокий человек вполне мог в этом месте перелезть стену, лично я бы хотел, чтобы меня кто-нибудь страховал. Встав на цыпочки, я попытался рассмотреть окно, чтобы понять, насколько большой чемодан Эдвин смог бы в него протащить, но мне не хватило обзора.
На мгновение я даже подумал, не залезть ли наверх, но потом представил свой разговор с охраной, если бы она как раз проходила с другой стороны.
– Я по старой полицейской привычке навела о вас справки, – с усмешкой сказала Адель, на следующее утро встретив меня на дорожке около музея. Во время моего приезда фасад Корпуса Орнитологии находился на реконструкции, и здание было опутано лесами и синей сеткой, защищающей рабочих от падающих кусков облицовки. С лесов свисали большие таблички «PERMANEX SECURITY», украшенные логотипом в виде хмурого белоголового орлана.
Адель говорила очень коротко: она опускала местоимения и сообщала только важные детали.
– Очевидно, бывал здесь раньше. Затем прошел здесь, – сказала она, имея в виду Эдвина и показывая на часть стены, проходившую за музеем. – Пролез вверх. Здесь резал стекло.
При свете дня я смог разглядеть, что на окне, которое разбил Эдвин, теперь стояла решетка, но в колючей проволоке все еще красовалась прорезанная им дыра. Адель показала место, где нашла кусок латексной перчатки, стеклорез и следы крови.
– Как вы думаете, он действовал в одиночку? – спросил я, глядя на дыру в колючей проволоке.
– Я спрашивала, был ли кто-нибудь еще, – ответила следователь. У нее на поясе тихо пищала рация. – Я никогда не смогу доказать, что он действовал самостоятельно. Но и обратное не смогу доказать. Я работаю с тем, что у меня есть. Так что…
– Вы спрашивали его про недостающие тушки? – поинтересовался я.
Она сказала, что Эдвин назвал несколько имен, – те же самые, что были в документе, который мне отдали хранители коллекции Тринга, – но, якобы, он затруднялся вспомнить, что именно он им продал. Поиски полиции ограничились обращением к публике. На него откликнулось несколько человек, которые вернули тушки, но проблема была в том, что «это были люди из разных точек мира, так что проводить дальнейшее расследование было нелегко».
Почувствовав, что я несколько разочарован ее ответом, Адель повторила тоже самое, что и доктор Прис-Джонс: признание Эдвином вины фактически положило конец расследованию. Она сказала, что они проверили одного канадца и пару американцев, чьи имена всплыли в ходе расследования, но разыскивать каждую пропавшую тушку у нее не было ни времени, ни ресурсов. Она должна была раскрыть преступление, и она это сделала.
– Но разве вам не кажется, что справедливость не восторжествовала? – продолжал давить я, намекая на то, что Эдвин так и не попал в тюрьму.
– Когда ты работаешь в полиции, то делаешь свою работу, а дальше уже дело Королевской прокуратуры. Все эти переговоры с адвокатами и так далее, мне не обязательно этим заниматься. Я могу быть не со всем согласна, но это уже не моя часть истории.
Из статей про судебные заседания я знал, что диагноз синдрома Аспергера, поставленный д-ром Барон-Коэном, сыграл ключевую роль в том, чтобы спасти Эдвина от тюрьмы. Однако каждый раз, когда я спрашивал вязальщиков мушек, которые его знали, был ли у него этот синдром, они только смеялись над моей наивностью. Поскольку именно Адель допрашивала Эдвина, я спросил ее, что она думает.
– Да, это вопрос на миллион долларов! И я не могу на него ответить, – она взяла паузу, думая, что сказать дальше. – Однако, если бы у меня был синдром Аспергера, я бы очень разозлилась на того, кто сказал, что этот синдром сделал его преступником. Иначе все бы с синдромом Аспергера совершали бы преступления.
Наш разговор прервал телефонный звонок ее сына. Когда она закончила разговор, я спросил, сможет ли она снова открыть дело, если я найду, у кого остались птицы из Тринга.
Адель ответила, что ей бы пришлось обратиться в вышестоящие инстанции, и, в зависимости от того, где бы находились птицы, связаться с Европолом или Интерполом.
– Но да, если бы у нас появились доказательства, это было бы прекрасно. Мы бы попробовали вернуть эти тушки.
Покинув Англию, я сделал два вывода. Во-первых, вопреки утверждениям сообщества вязальщиков мушек, учет в музее Тринга был точным. У них до сих пор недоставало как минимум шестидесяти четырех тушек, потенциальной стоимостью в сотни тысяч долларов. Я не знал, были ли эти птицы ощипаны полностью, лишившись бирок, или до сих пор хранились на чердаке у какого-нибудь сообщника, ожидая, когда все утихнет и их можно будет разделать на продажу. Черт возьми, да Эдвин сам мог их спрятать в какой-нибудь камере долговременного хранения.
Во-вторых, никто не собирался заниматься розысками, кроме меня.
20
За уликами на машине времени
Сначала история кражи из Тринга – полная одержимых чудаков, странных птиц, музеев, набитых экспонатами, допотопных схем мушек, викторианских шляпок, перьевых контрабандистов, расхитителей гробниц, где в центре всего оказался вор-флейтист, – была для меня желанным способом отвлечься от постоянного давления на работе, где я пытался помогать беженцам.
Я относился к этой истории, как к развлекательной головоломке, периодически начиная искать то одно, то другое, и в свободное время обращаясь к разным людям из сообщества вязальщиков мушек. Однако после моего визита в Тринг, когда я осознал масштаб кражи и размер потери, которую она нанесла научному обществу, когда я понял, сколько еще тушек не найдено, что-то изменилось. Развлечение превратилось в миссию, в поиск справедливости там, где этой справедливости не было.
Вернувшись в бостонскую квартиру, я прилепил скотчем листок с таблицей из Тринга и выдержки из разговора с Адель на стену рядом с компьютером.
Скоро передо мной начала вырисовываться стратегия. Поскольку Эдвин продолжал игнорировать посылаемые ему предложения о встрече, я решил сужать вокруг него круги, беседовать с теми, кто покупал у него птиц, узнавать имена других покупателей, уговаривать их переслать мне электронные письма криминального содержания и выяснять, был ли у него сообщник. Если Эдвин начнет думать, что у меня на него что-то есть, – прикидывал я, – он решит, что в его интересах рассказать свою версию событий.
До нынешнего момента у тех членов сообщества, которые покупали музейных птиц, не было никаких причин, чтобы разговаривать с чужаком вроде меня. Однако теперь, когда у меня были доказательства в виде выписки из полицейского протокола, некоторые из них запели по-другому.
Из тех четырех, что назвал Эдвин, двое немедленно принялись рассказывать мне все, что могли. Они пересылали сообщения, которые отправлял им Рист, делились фотографиями купленных птиц и показывали письма от хранителей коллекции Тринга, что купленные ими тушки птиц были среди девятнадцати возвращенных в музей. Других покупателей они тоже назвали.
Третьим был Мортимер, стоматолог, который во время пересадки в Лондоне встретился с Эдвином, посмотрел несколько тушек и оставил заказ на семь тысяч долларов. Он неохотно ответил на несколько вопросов и затих.
Последним человеком, которого Эдвин упомянул во время допроса, был голландец Энди Бёкхольт, – тот самый, который невольно стал причиной его краха. В 2010 году, на голландском фестивале лососевых мушек в Зволле, Бёкхольт похвастался приобретенной у Эдвина ошейниковой котингой одному ирландцу, который оказался сотрудником полиции на отдыхе. Этот так и не ответил на все мои письма.
Поделиться книгой: