Помоги проекту - поделись книгой:
В сражение вступила пресса. В 1892 году «Punch», британский еженедельник, известный изобретением слова «карикатура», в одном из выпусков опубликовал изображение женщины, шляпу которой украшали мертвые птицы. Она угрожающе тянула руки в сторону зрителя, на ее спину свисал огромный плюмаж, а вместо ног у нее были когти. Во все стороны от нее в ужасе разлетались снежные цапли. Подпись под рисунком гласила: «хищная птица». В другой карикатуре, названной «вымирание видов», клеймили «беспощадную модницу», – женщину с мертвой цаплей на голове. В 1896 году редакторы американского журнала «Harper’s Bazaar» заявляли, что «судя по всему, действительно пришло время объявить крестовый поход против столь расточительного использования перьев, особенно наиболее редких и ценных видов… которые скоро будут полностью уничтожены, если не остановить текущее безумие». «Ladies’ Home Journal» последовал их примеру, опубликовав фотографии убийства птиц с подписью «В следующий раз, покупая… перья для своей шляпки, вспомните эти картины». В журнале предлагались альтернативы ношению птичьих перьев.
Одной из первых серьезных побед защитников природы в США было принятие закона Лейси в 1900 году, который запрещал торговлю птицами между штатами (хотя никак не регулировал ввоз птиц из-за рубежа). В 1903, когда стало ясно, что снежные цапли с Эверглейдс оказались на волоске от вымирания, президент Теодор Рузвельт подписал исполнительный приказ о создании первого федерального заповедника для птиц на Острове пеликанов во Флориде. Это был первый из пятидесяти пяти заповедников, основанных во время его президентского срока.
Затем в сражение вступила королева Великобритании Александра, написавшая в 1905 году письмо на имя президента Королевского общества защиты птиц, где заявила, что никогда не будет носить перья снежной цапли и других редких видов и «несомненно сделает все, что в ее силах, чтобы предотвратить жестокость, с которой обращаются с этими прекрасными птицами». Письмо королевы было напечатано во множестве журналов, модных и не только.
Сражаясь за свое существование, перьевая индустрия провела замысловатую компанию, стараясь нивелировать высказывания общественных групп вроде Лиги плюмажа или Одюбонского общества, называя их «странными и болезненно сентиментальными». Журнал «Millinery Trade Review», оценив растущее моральное давление, призвал сторонников к оружию: «и у производителей, и у импортеров не осталось другого выбора, кроме как сойтись с противниками в королевской битве». Лоббисты, представляющие интересы групп вроде Ассоциации защиты нью-йоркской шляпной торговли, текстильной секции Лондонской торговой палаты или Ассоциации торговцев перьями, грозили законодателям, что любой закон, ограничивающий торговлю перьями, уничтожает рабочие места в нынешнее время экономической нестабильности. Как отметил один известный натуралист в «New York Times», «работники перьевой индустрии защищают свое нечестивое дело с той же злобой, что так долго питала работорговцев».
В конце концов, защитники природы победили. Во всем мире вокруг перьевой торговли натянули сеть новых законов. В 1913 году в Соединенных Штатах был принят тарифный закон Андервуда, который накладывал вето на ввоз любых перьев, а в 1918 году, благодаря Закону о миграции птиц, в Северной Америке стала запрещена охота на всех перелетных птиц. Великобритания приняла закон о запрете на ввоз оперения в 1921 году. В 1922 году была внесена поправка о запрете импорта райских птиц в США.
Свести на нет перьевую лихорадку помогли и разные другие обстоятельства, не в последнюю очередь начало Первой мировой войны и вызванный ею режим жестокой экономии ресурсов. Модные тренды переключились с вычурности на более практичный дизайн, ведь женщины отправились работать на военные заводы и в другие места, оставленные ушедшими на войну мужчинами. С появлением автомобилей стали неактуальны огромные шляпы, заполняющие перьями весь салон. Вдобавок растущая популярность кино сделала ношение больших шляп не просто немодным, а даже невежливым, потому что они закрывали обзор другим людям. Женщины сумели победить торговлю перьями еще тогда, когда считалось, что они должны сидеть дома, еще не получив права голоса или права на владение частной собственностью.
Желание обладать чем-то прекрасным, тем не менее, никогда не удавалось полностью искоренить. Несмотря на то, что природозащитное движение набирало обороты, некоторым женщинам старшего поколения было трудно оставить «проверенную временем» привычку носить перья, как бы их не стыдили дочери и внучки. Так что на заре XX века для удовлетворения спроса возникло новое занятие, – браконьерство. На каждый новый закон находилась своя банда злоумышленников, готовая проверить, как хорошо он охранялся. В 1905 году браконьерами впервые было убито два человека, отправленных во Флориду охранять снежных цапель. В тот же год власти острова Лайсан, входящего в состав Гавайев, арестовали группу японских охотников с тремя сотнями тысяч мертвых черноногих альбатросов. В 1921 году у пассажира, сошедшего на берег с круизного лайнера в Нью-Йорке, нашли пять оперений райской птицы и восемь связок оперений снежной цапли, спрятанных в фальшивых стенках чемодана, а также шестьдесят восемь флаконов морфина, кокаина, и кисет с героином, спрятанные в сумке с орехами. В следующем году «New York Times» сообщила, что таможенных инспекторов обучают пристально рассматривать шею и пояса моряков, сходящих на берег. Тех, у кого шея выглядела слишком тонкой по сравнению со слишком широким корпусом, надлежало арестовывать: «Однажды, после обыска одного очень важного на вид капитана, имеющего подозрительно хорошее телосложение, обнаружилось, что на самом деле торс этого человеческого существа скрывался под внушительной оболочкой из перьев».
В попытках избежать внимания властей контрабандисты становились все более изобретательными. У одного итальянского повара с судна «Крунланд» только в брюках нашли перья ста пятидесяти райских птиц, и из каюты изъяли еще восемь сотен тушек. В Лондоне арестовали двух французов, провозивших тушки райских птиц в грузе коробок для яиц. В одном сельском городке штата Пенсильвания обнаружили целую международную сеть контрабандистов, торгующих райскими птицами. Власти городка Ларедо, штат Техас, задержали двух человек, переходивших вброд реку Рио-Гранде с пятьсот двадцати семью тушками птиц из Новой Гвинеи. Рассказывали о скоростной лодке, которая контрабандой провозит в своем корпусе экзотических птиц с побережья Северной Африки на Мальту, и полуночных встречах в баварских лесах, где покупали «сосиски из попугаев», заматывая живым птицам клювы и запихивая их в женские чулки, чтобы пронести мимо таможни.
Однако бесстрашные защитники природы в Лондоне, в 1933 году одержали еще одну большую победу, – уже девять государств приняли Конвенцию о сохранении флоры и фауны в их природном состоянии, которую часто сравнивают с Великой Хартией вольностей. Под защитой Конвенции оказались сорок два вида. Большинство из них относились к крупным млекопитающим вроде гориллы, белого носорога и слона, но также было включено и несколько видов птиц. Конечно, список охраняемых видов был далеко не полон, но конвенция обеспечивала моральные, правовые и оперативные рамки для борьбы с браконьерством и контрабандой диких животных. В 1973 году Лондонская конвенция была заменена Конвенцией о международной торговле видами дикой фауны и флоры, находящимися под угрозой исчезновения, сокращенно CITES[21], которую приняли сто восемьдесят одна страна-участник. В настоящее время CITES состоит из трех разделов, каждый из которых определяет степень серьезности угрозы исчезновения вида, и под ее защитой находятся тридцать пять тысяч видов растений и животных. Среди них почти пятнадцать тысяч видов птиц, включая любимую Альфредом Расселом Уоллесом королевскую райскую птицу.
На пороге двадцать первого столетия сотрудники таможни США больше не проверяют шеи всяких сомнительных моряков. Женщины уже давно перестали носить шляпки, особенно украшенные перьями экзотических птиц, которые теперь больше, чем когда-либо, находятся под защитой закона. Королевское общество защиты птиц насчитывает более миллиона членов и поддерживает более чем две сотни заповедников на территории Великобритании. В свою очередь, Одюбоновское общество тоже насчитывает около полумиллиона человек. Но пока взор закона учился отслеживать рога носорога и слоновые бивни, появление Интернета позволило собраться людям, одержимым редкими перьями, которые невозможно достать законным путем, – любителям викторианского искусства вязания лососевых мушек.
5
Викторианское братство вязателей лососевых мушек
В конце 1915 года разношерстная группа солдат Британского экспедиционного корпуса закрепилась к югу от македонской границы, у древнегреческого города Амфиполь. Взрыв случайного снаряда открыл вход в гробницу, расположенную неподалеку. Эрик Гарднер, армейский медик, спустился внутрь и обнаружил скелет примерно второго века до нашей эры, сжимающий в ладони несколько бронзовых рыболовных крючков. Гарднер раздал их солдатам, – последний корабль снабжения напоролся на торпеду, и британцы голодали. Эти крючки, возрастом в две тысячи лет, были немедленно заброшены в протекавшую рядом реку Струму. После того, как солдаты выловили несколько сотен карпов (самый большой весил около шести килограмм), Гарденер доложил командованию о «положительных изменениях в рационе войск». Крючки он отослал в Имперский военный музей в Гайд-парке, который находится рядом с Музеем естествознания, чтобы сохранить их для потомков.
Факт, что древние крючки до сих пор были способны нести свою службу, свидетельствует о простоте отношений между рыбой и человеком. Достаточно нацепить наживку на изогнутый кусок металла, привязать его к леске и бросить в воду. Придонным рыбам, вроде карпа, хватает простых червяков, а чтобы соблазнить форель, которая охотится на летающих над водой насекомых, можно привязать к крючку несколько перьев.
Самое ранее свидетельство применения перьев в рыбной ловле встречается в третьем веке до нашей эры, в записках римлянина Клавдия Элиана. Клавдий описывает, как ловят форель македонские рыбаки, которые обматывают «вокруг крючка ярко-алую шерсть и прикрепляют к ней пару петушиных перьев из-под бородки». Хотя этот способ, несомненно, использовался и в следующем тысячелетии, в Средние века о ловле на мушку ничего не известно. Вязание мушек не упоминается до 1496 года, пока датский эмигрант Винкин де Ворд, владеющий новомодной типографией на лондонской улице Флит-Стрит, не опубликовал труд под названием «A Treatyse of Fysshynge wyth an Angle»[22]. В нем содержались довольно простые правила вязания дюжины лососевых мушек, по одной на каждый месяц, известные каждому знатоку ловли нахлыстом под собирательным названием «Суд присяжных». «Тело» мартовского слепня делалось из черной шерсти, а на «крылья» шли перья «самого черного» селезня. Для «тела» майской желтой мухи была нужна желтая шерсть, а «крылья» делались из утиного оперения, окрашенного в желтый. В «Treatyse» речь шла преимущественно о форели, хотя там упоминался и лосось, – как «самая благородная рыба, которую только можно поймать на удочку в пресной воде».
Если между наживкой на форель и на карпа есть разница, то между наживкой на форель и на лосося лежит пропасть. Живущая в проточной воде форель требует реализма, – наживка должна копировать цвет, размер, стадии развития и даже поведение разнообразных насекомых, обитающих у воды. Рыбаки, ловящие форель, должны понимать, когда следует закидывать «нимфу» (имитацию личинки насекомого, цепляющуюся за камни под водой), а когда следует «выпускать слепня» (взрослое насекомое, выходящее на поверхность воды и стряхивающее оболочку, которая покрывает их крылья). Форель привередлива, придирчива и непостоянна. Рыболовам-любителям, не уделяющим достаточного внимания речной экосистеме, вряд ли посчастливится что-то поймать. Однако, мушки для форели можно сделать из дешевых, невзрачных и самых обычных материалов: лосиной и овечьей шерсти, кроличьего меха и куриных перьев.
Лососевая мушка являет собой полную противоположность. Ее задача – не имитировать что-то натуральное, а, наоборот, провоцировать. Лосося ловят, когда рыба возвращается из океана в родные реки, чтобы отложить икру на галечное дно, в так называемые нерестовые бугры, и вскоре после этого умереть. В разлагающихся тушах лосося содержится больше количество питательных веществ, привлекающих разных личинок и насекомых, которые, в свою очередь, становятся первым обедом для вылупляющегося потомства. Каждый год, когда лосось идет на нерест, рыба перестает питаться и у нее меняется строение челюстей, – они приобретают крючкообразную форму. Укусами этих заостренных крючков лосось защищает нерестовые бугры от чужаков. Он хватает рыболовную мушку не потому, что она изображает насекомое, а потому что это чужеродный объект, появившийся там, где только что зарыли икру.
Ловля форели требует пристального внимания к окружающей среде. Лосося, при должной удаче, можно поймать на привязанную к леске собачью шерсть. Однако настоящие рыбаки-аристократы не могут позволить, чтобы это мешало романтике охоты на «короля рыб», которую должно осуществлять среди сельской идиллии на самую красивую мушку.
«Реки и обитатели водной стихии даны умному человеку для созерцания, а глупцу для того, чтобы он не обращал на них внимания», – писал Исаак Уолтон в своей книге «Искусный рыболов, или Досуг созерцателя»[23] в 1653 году. Обращаясь к следующему поколению «рыбацкого братства», Уолтон описывает мир, омытый волшебными водами. В нем есть река, которая тушит зажженные факелы и зажигает потухшие, и река, превращающая удилища в камень. Одни реки танцуют, когда играет музыка, другие сводят с ума всех, кто выпьет хотя бы глоток. Река в Аравии окрашивает шерсть пьющих из нее овец в цвет киновари, а река в Иудее течет шесть дней в неделю и отдыхает в субботу.
Конечно, легендарные реки можно было найти и поближе к дому, – например, реки Ди, Таун и Спей. Однако, они все равно находились далеко от Лондона, так что были доступны только для местных жителей, – или для тех, кто был способен преодолеть раскатанные колеи, оставшиеся еще с античных времен тракты и узкие тропки. Так продолжалось еще почти два века, пока не началась Викторианская эпоха и, благодаря железным дорогам, легендарные реки не оказались в пределах досягаемости даже для низших классов. Внезапно, в братство рыболовов вступили не только короли и лорды, но и самые простые рабочие, которые на выходных запрыгивали в поезд, чтобы ненадолго оторваться от индустриальной жизни большого города.
Чтобы избавиться от вторжения этих нежелательных захватчиков, британская аристократия обнесла земли заборами и сделала реки частной собственностью, приняв целый свод законов, – процесс, вошедший в историю под названием «Огораживание». Рыбаки из низших классов внезапно оказались отрезаны от рек, где привыкли отдыхать с удочкой всю свою жизнь. Землевладельцы, застолбившие огромные пространства, где текли реки с резвящимися лососями, стали просить приличную цену за право закинуть наживку.
К концу девятнадцатого века, как писал рыболов-историк Эндрю Херд, «в Британии осталось очень мало воды, которую бы не контролировал лорд или какой-нибудь клуб». Согласно законам о частной собственности, заборы отделяли от широкой публики почти три миллиона гектаров. Наконец-то старые порядки были восстановлены: почтенное развлечение, вроде «большой рыбалки» с удочкой на благородного лосося, могли позволить себе только богатые люди. Всем остальным оставалось только ловить какую-нибудь простую донную рыбу, вроде карпа.
Как только большинство рек перешло в частную собственность, ловля лосося «быстро обросла бременем традиций и обычаев». Аристократы и частные рыболовные клубы стали изобретать разные виды мушек, для каждой реки свои. Скоро мушки приобрели броский вид, для которого использовалось дорогое оперение экзотических птиц. На самом деле, у таких мушек не было никакого преимущества. Однако рыбаки, как пишет Херд, «агитируемые местными торговцами снастью, которые изрядно выигрывали, разлучая новоявленных ловцов лосося с деньгами», приняли идею с восторгом, «близким к истерике».
В конце концов, порты Лондона ломились от груза экзотических перьев, призванных насытить аппетиты модной торговли. Пока женщины соперничали за редкие оперения для шляпок, их мужья пускали пыль в глаза, приматывая перья к крючкам. Когда в 1842 году вышла первая книга, посвященная этому искусству, – «Искусство создания мушек» Уильяма Блэкера, – советы по использованию перьев сменились с куриных на перья южноамериканского скального петушка, индийского синеухого зимородка, гималайского монала и амазонского ара.
«Искусство создания мушек» было первой книгой, содержащей детализированные пошаговые инструкции для вязания разных лососевых мушек. Кроме того, в ней говорилось, на какие мушки и в каких реках следует ловить лосося. «Лучше всего на эти мушки будет клевать в ирландских и шотландских реках», – обещал Блэкер своим покупателям. Но только если те будут использовать правильные цвета: огненно-коричневый, коричный, бордо, болотно-оливковый, винный пурпурный, медный купорос или берлинскую лазурь. Блэкер был опытным продавцом, торгующим своими книгами, мушками, перьями, тинселями[24], шелком и крючками. Чтобы достичь совершенства, он рекомендовал собрать оперения тридцати семи разных птиц, среди которых был гватемальский квезал, ошейниковая котинга и райские птицы.
Для тех, кто не мог себе позволить экзотические перья, у Блэкера были рецепты по окраске обычных: чтобы получить попугайный желтый, смешайте ложку куркумы с измельченными квасцами и кристаллами винного камня. Настойка грецкого ореха поможет добиться тонких коричневых оттенков. Порошок индиго, растворенный в купоросном масле, даст темно-синий цвет. Однако для большинства рыбаков крашеные перья не шли ни в какое сравнение с «натуральными».
Викторианская эпоха продолжалась, лососевые мушки становились все более вычурными, а авторы книг про вязание мушек начали строить псевдонаучные теории, оправдывающие использование все более дорогих и экзотических материалов. Самым выдающимся проповедником подобных идей был аристократ и плейбой Джордж Мортимер Келсон. Родился он в 1835 году, и большую часть своей молодости посвятил крикету, плаванью на длинные дистанции и скачкам с препятствиями, однако страстью, затмившей для него все остальное, стала ловля нахлыстом и сложный мир вязания викторианских мушек.
«Лососевая мушка», – книга, выпущенная им в 1895 году, – была в некотором роде апофеозом этого искусства: нахально-самоуверенная, пронизанная пренебрежением к любителям и страстью к редким перьям. Книга открывалась целой главой, восхваляющей научную строгость этой работы, хотя методику Келсона в лучшем случае можно было назвать сомнительной. Пытаясь проникнуть в разум лосося, он нырял в реку с открытыми глазами, сжимая мушки различных цветов, и пытался понять, как они выглядят под водой. Первой мушкой, которую он исследовал подобным образом, была мушка под названием «Мясная», однако, как он ни старался сравнить перья голубого ара с обычными лебедиными, крашеными в желтый, и то и другое скрывалось из виду во взбаламученном им иле со дна.
«В использовании наших принципов очень важна точность», – писал он о факторах, заставляющих лосося обращать внимание на искусственную мушку. Среди таковых он выделял «предпочтение определенных форм и цветов», различия в чистоте воды и погоду. Искусство Келсона было настолько точным (по крайней мере, в его собственном представлении), что для ловли рыбы, спрятавшейся между вертикальной скалой и лежащим под ней валуном, он рекомендовал использовать одну конкретную мушку под названием «Эльси».
Келсон насмехался над «непосвященными», «новичками», и теми, кто «так низко пал в своем невежестве», что не может отличить мушку Джока Скота от «Даремского следопыта». Конечно, лосось тоже не в состоянии это сделать, но, чтобы оправдать покупку дорогих перьев, нужно верить, что рыба способна опознать двадцать оттенков зеленого, описанных в капитальном труде по вязанию мушек.
Хотя Келсон отмечал в своей книге, что его «классификация» по забрасыванию мушек создана «искусственно», всю полноту вытекающих из этого последствий он принимать не желал. С негодованием он вспоминал каждый раз, когда лосось отказывался выбирать его роскошные мушки, отдавая предпочтение более простым, сделанным каким-нибудь неопытным рыболовом. «Лосось может хватать все подряд, а может не схватить ничего… в своем лихорадочном возбуждении король рыб способен упражнять благородную челюсть на том, что и язык не повернется назвать лососевой мушкой… на каком-нибудь плоском, дрожащем, раздутом пучке нелепых перьев». Однако Келсон быстро возвращался к проповеди принципов симметрии и гармонии «уравновешенных» цветов.
Для Келсона вязание мушек было сродни изобразительному искусству, – по его словам, эта практика прививала его последователям «умственную и моральную дисциплину». «Наше благородное хобби достойно внимания величайших людей, увлекающихся рыбалкой, будь то служители божественного или государственные деятели, доктора или юристы, поэты, художники и философы». Библия Келсона для этих «великих» включала восемь потрясающих иллюстраций ручной работы, где были изображены пятьдесят две мушки с пафосными названиями вроде: «Чемпион», «Безупречный», «Гром и молния», «Бронзовый пират» и «Траэрново чудо».
«Лососевая мушка» включала детальные инструкции по изготовлению примерно трех сотен мушек, с описанием, какие материалы должны быть использованы для каждой части. Для глаз мушки требовалась петля из внутренностей тутового шелкопряда. Головка, рожки, щечки, сегментация, горлышко, подкрылья и надкрылья, – каждый элемент нуждался в особых перьях. На схеме мушки, составленной Келсоном, было подписано девятнадцать частей, – и это еще не считая разных стилей и изгибов крючка!
Чтобы подражать Келсону, его читателям требовались серебристая обезьяна, серая белка, свиная щетина, восточный шелк, арктический мех, заячья морда и козлиная борода. Здесь были односторонние конические носители и двусторонние конические носители. Одинарные крючки и двойные крючки. Плоская проволока, овальная проволока, рельефная проволока и проволочные синели. Подкрашеный мех тюленя, – ярко-оранжевый, лимонный, огненно-коричневый, алый, бордо, пурпурный, зеленый, золотая олива, темно-и светло-синий, черный. Сапожный воск. Список материалов, которые нужно было заказать, чтобы связать викторианскую лососевую мушку, выглядел бесконечно длинным еще до всякого упоминания перьев.
Келсон быстро пробегался по хранящимся у него запасам птичьих тушек: галстучная настоящая котинга (сейчас находится под угрозой исчезновения), дикая индейка, каледонская кваква, южноамериканская выпь, эквадорский скальный петушок. Одну из тушек Келсон ценил больше всего: «Величайшая находка, которую мне посчастливилось приобрести, – золотая райская птица. Пусть тебе тоже так повезет, брат-рыбак! Всего лишь за десять фунтов!»
Келсон допускал использование обычных крашеных перьев, если экзотические было нельзя достать, однако переживал, что «как бы тщательно они не были окрашены, даже наисвежайшие, эти перья не будут выглядеть столь же хорошо, и в воде вряд ли сравнятся с использованием натуральных. К примеру, возьмем перья большой райской птицы… самые лучшие перья, когда-либо крашенные в оранжевый, не выдерживают с ними никакого сравнения».
Благодаря своей книге Келсон пользовался таким влиянием, что его имя стало торговой маркой даже до его смерти, которая случилась в 1920 году. «Burberry» выпускали непромокаемую куртку «келсон», с большими карманами для коробок с мушками и карманчиками для особых мушек. «C. Farlow & Co» создали удочку-келсон (ручной работы!) и запатентовали бесшумную алюминиевую катушку для лески под этим названием. «Morris Carswell & Co», в свою очередь, продавали эмалированную леску «келсон» для ловли лосося.
Келсон знал, что у его теории есть противники, – рыбаки, скептично настроенные к необходимости использования столь сложной в исполнении наживки, – но отметал все возражения «этих узколобых приспешников, жалко обманутых тем, что выловили рыбу-другую в исключительный день на неправильную приманку, закинутую неправильным способом». Галилею тоже не верили в свое время, отмечал он.
В двадцатом столетии разбросанные там и сям группки вязальщиков мушек продолжали следовать инструкциям Келсона и прочих викторианских экспертов. Однако по-настоящему это хобби снова приобрело популярность только в последние десятилетия XX века, во многом благодаря Полу Шмуклеру. В 1990 году журнал «Sports Illustrated» рассказал о его лососевых мушках, – которые вскоре были раскуплены коллекционерами по две тысячи долларов за штуку – начав статью со слов: «если у Дональда Трампа продолжатся трудности с выплатой процентов за «Тадж Махал»[25], пусть он позвонит Полу Шмуклеру, своему однокашнику из Нью-Йоркской военной академии, чтобы тот дал ему пару полезных советов, как делать деньги».
«На одну мушку, – восхищался автор – у Шмуклера уходит до ста пятидесяти разных материалов, начиная с белого медведя и норковой шубы, и заканчивая перьями дикой индейки, золотого и пестрого китайского фазанов, американской большой дрофы и бразильской ошейниковой котинги».
«Я не использую животных, которые внесены в список видов, находящихся под угрозой исчезновения. Или же то, что я использую, добыто до принятия Закона об исчезающих видах, – заявлял Шмуклер. – Для вязания мушек в классическом или свободном стиле нужно знать не только материалы, но и закон».
В 1990-ые годы Шмуклер опубликовал несколько иллюстрированных подарочных изданий, озаглавленных в стиле: «Редкие и необычные материалы для вязания лососевых мушек: естественная история» или «Забытые мушки». Эти книги продавались за сотни долларов, не считая специальных изданий в кожаных переплетах, выпущенных ограниченным тиражом, которые расходились более чем за полторы тысячи долларов. Появление книги Шмуклера пришлось на рассвет эпохи Интернета, и вскоре онлайн-аукционы eBay и форумы вязальщиков викторианских мушек заполнила новая волна перьевых фанатиков, надеющихся вязать мушки как Шмуклер, Келсон и Блэкер.
В отличие от своих предшественников, большинство из этих свежепоявившихся вязальщиков даже не знали, как ловить рыбу. Лососевые мушки уже сами по себе считались произведениями искусства. Однако, стоило заговорить о материалах, как выяснялось, что новые вязальщики очутились не в том столетии. В Лондоне и Нью-Йорке больше не было подрядчиков, поставлявших грузы с оперением райской птицы. Магазины снастей, рекомендованные в книгах Келсона, давно исчезли. Шляпы с перьями вышли из моды больше ста лет назад. Большинство птиц, упоминающихся в рецептах Келсона, относились к видам, которые или находятся под угрозой исчезновения, или под охраной конвенции CITES, запрещающей их ввоз. Поклонники мушек собирались посвятить себя искусству, которым было невозможно заниматься законным путем, не столкнувшись со множеством трудностей.
После возникновения Интернета в продаже заструился ручеек из оперений редких птиц, – предприимчивые пользователи eBay перерыли бабушкины чердаки и отыскали викторианские шляпки. Популярностью пользовались онлайн-аукционы, где распродавали содержимое застекленных шкафов XIX века, наполненных природными диковинами, среди которых тоже иногда попадались тушки райских птиц. Некоторым состоятельным вязальщикам мушек могло повезти и вне Интернета, если удавалось наткнуться на продажу поместья в каком-нибудь уголке сельской Британии. Один находчивый поклонник этого искусства сумел сбежать с чучелами нескольких птиц, взятых в аренду у компании, предоставляющей бутафорию для киносъемок.
Однако оставалось не так много чердаков, на которых можно было что-нибудь раскопать, и не так много перьев, которые можно было снять со шляп стопятидесятилетней давности. По мере роста популярности, цены за пару перьев ошейниковой котинги, красногрудого плодоеда, гватемальского квезала или райской птицы (большинство из которых относилось к охраняемым видам) росли. Некоторые счастливцы, своевременно ухватившие тушки райских птиц, вознеслись на вершину, обожествляемые бесперыми новичками, толпившимися внизу. Обладание столь экзотическими материалами позволяло вязать самые прекрасные мушки.
Однако, большинство поклонников искусства вязания мушек могло увидеть подобные оперения только в витринах естественнонаучных музеев, вроде музея в Тринге.
6
Будущее лососевых мушек
В 1705 году, в небольшом городишке Клаверак, рядом с Гудзонской долиной, примерно в двухстах километрах к югу от Нью-Йорка, весенний паводок вымыл почти двухкилограммовый зуб мастодонта. Этот зуб скатился к ногам голландского фермера, работавшего в поле. Фермер привез находку размером с мужской кулак в город и обменял у местного политика на бутылку рома. Вот так в Америке были обнаружены первые останки вымершего животного. Бывший владелец зуба получил название «Incognitum[26]» и вызвал жаркие теологические споры: как что-то могло просто так взять и исчезнуть из божьего мира? Мог ли Ной забыть об «Incognitum» и просто не взять его на ковчег?
К 1998 году, – когда семья Ристов перебралась в Клаверак с Верхнего Вест-Сайда на Манхеттене – благодаря человеческому вмешательству исчезла еще сотня видов, из них семьдесят видов птиц.
Из небольшого городка за эти годы тоже много чего исчезло. Закрылись мельницы и лесопилки, которые столетиями крутил пятидесятиметровый водопад на реке Клаверак-Крик. Не работали хлопковые и шерстяные фабрики. В реке, куда год за годом рыбное хозяйство округа Коламбия выпускало мальков, на плесах и перекатах развилась форель, выслеживая насекомых и уворачиваясь от рыбаков.
Эдвину было десять лет, когда родители перебрались на север. Он был домашним ребенком: при виде красного муравья он пытался забраться куда-нибудь повыше.
Большую часть времени Эдвин проводил дома, делая уроки, играя на флейте и общаясь с младшим братом Антоном.
Родители мальчиков, Линн и Кертис, были оба выпускниками Лиги плюща[27]. Они зарабатывали писательством и сами учили своих детей на дому. Линн преподавала историю, Кертис – математику. Днем Кертис готовил материалы для журнала «Discover» на самые разносторонние темы, – от физики и штрафных бросков в баскетболе до использования молекулярной химии в реставрации и движения планет Нептуна. На ночь он читал сыновьям «Илиаду». Телевизор в этом доме включали редко.
Эдвин, выросший с любовью к учебе, с жадностью поглощал знания. По понедельникам мать водила его на уроки испанского языка для взрослых, где он практиковался в спряжениях вместе с сорокалетними слушателями. Когда Эдвин увлекся змеями, его родители наняли репетитором по биологии Дэвида Дикки, герпетолога из Американского музея естественной истории. Во время отпуска в Санта-Барбаре, куда Ристы отправились всей семьей, они посетили Морской центр. Гид познакомил мальчиков с крабами-декораторами, которые маскируются, украшая себя кусочками ландшафта, и ярко-оранжевым морским слизняком под названием «испанский танцор». «Хочу такой костюм на Хеллоуин!» – восхитился Эдвин.
Родители поддерживали любой интерес сына. Когда в первом классе учитель музыки продемонстрировал на записи, что Эдвин обладает врожденными способностями, они наняли ему репетитора. Эдвин быстро перешел на флейту и так увлекся, что заразил младшего брата, который стал заниматься кларнетом. Дружески соревнуясь, братья подталкивали друг друга к новым достижениям. Эдвин получил первую стипендию на конкурсе Юэля Уэйда, и был зачислен на международный мастер-класс Жанны Бакстерсерс, главной флейтистки Нью-Йоркской Филармонии.
Уже в столь юном возрасте, – возможно, из-за того, что домашнее обучение не было систематическим, – Эдвин понимал, что его умение играть на флейте зависит только от его способности заниматься. Выучить гаммы и арпеджио мог кто угодно, однако настоящее мастерство требовало владения более сложными техниками, вроде мультитоники и фрулатто[28].
Однако в один из дней, когда лето 1999 года подходило к концу, Эдвин забрел в гостиную и застыл, зачарованный происходящим на экране телевизора.
Кертис готовил очередной материал для своего журнала, – о том, как правильно закидывать удочку, – и смотрел обучающие записи «Школы ловли нахлыстом Орвиса». В эпизоде, посвященном основам вязания мушек для форели, инструктор шаг за шагом показывал, что делать, на рыболовном крючке размером примерно с ноготь большого пальца, зажатым в настольных тисках. Где-то в середине процесса он взял длинное перо с шеи петуха, которое часто используются для приманок. Как и у всех перьев, от перьевого ствола у него в разные стороны отходили тоненькие бороздки. Когда инструктор обернул перо спиралью вокруг тела мушки, по технологии пальмеринга[29], бороздки распушились во все стороны, как сотни крошечных антенн. Обернутое подобным образом петушиное перо помогает мушке парить над поверхностью воды. Голодная рыба, глядя снизу, принимает эти торчащие бороздки за мелькающие лапки насекомого.
Увиденное так захватило Эдвина, что он схватил пульт и начал перематывать кассету, раз за разом пересматривая отрывок, совершенно зачарованный превращением простого пера. Чтобы сделать самую обычную мушку для форели, инструктор использовал инструменты, которые выглядели так, будто их вынули из сумки хирурга викторианских времен. Там были катушки с тонкой нитью, вставленные между зубцами инструмента под названием бобинодержатель, так что вся конструкция становилась похожей на стетоскоп. Малейшие ворсинки можно было расположить самым точным образом при помощи даббинговой иглы. Тонкий ствол пера инструктор удерживал при помощи перодержателя. На последнем этапе инструктор завязал нить в тугой узел быстрым элегантным движением с помощью узловяза, – изящного инструмента, похожего на разогнутую скрепку для бумаги.
У Эдвина была привычка нырять в занятие с головой, так что он немедленно побежал в подвал, в поисках материалов. Найдя там несколько крючков, он перерыл все ящики в поисках ниток, но самым близким по духу оказалась лишь горсточка ершиков для чистки трубки. Неудивительно, что петушиных перьев тоже поблизости не было, так что Эдвин вытащил несколько перьев из материной подушки и бегом вернулся в свою комнату, чтобы связать свою первую мушку.
За следующую неделю он пытался делать мушек из карнавальных бус и алюминиевой фольги, скручивая все, что попадалось под руку, чтобы потом раскрутить это и скрутить обратно. Однако, у него не получалось ничего даже близкого к тому, что он видел на видеоуроке. Поняв, что сын страдает от нехватки материалов, Кертис отвез его в «Рыболовный магазин Дона», который находился в Ред Хук, в получасе езды от дома.
Дон Траверс, довольно мрачный старик, не был в восторге от присутствия одиннадцатилетнего мальчугана в своем магазине, уставленном витринами с тщательно разложенными мушками. Однако Эдвин вел себя примерно и быстро завоевал его расположение, вернувшись к кассе со всем необходимым: пакетиками с перьями, крючками, нитками, бобинодержателями и тисками.
Как и в большинстве домов, в то время у Ристов не было интернета, так что Эдвину пришлось полагаться на видеоуроки «Орвиса» и подписку журнала «Fly Tyer», чтобы выучить основы. Его младший брат Антон тоже заинтересовался, и вскоре эти двое стали канючить, чтобы их отправили учиться. В 2000 году мальчики стали регулярно посещать уроки при магазине Дона, где познакомились с другими вязальщиками и открыли для себя новые перья и новые техники создания мушек. Материалы для форелевых мушек были не особенно дороги: горстка лосиной шерсти, несколько метров нитки и тинселей, и самые обычные длинные перья, примотанные к самому обычному крючку, которые стоили не больше двадцати центов.
Первым учителем братьев был семидесятипятилетний профессор эволюционной биологии из Принстона, по имени Джордж Хупер, – эксперт по насекомым и ярый поклонник ловли нахлыстом. К вязанию мушек он подходил с биологической точки зрения, пользовался микроскопом и увеличительными хирургическими очками, называл рыб по-латыни и выбирал шерсть для тел своих мушек из, как казалось Эдвину, десятка тысяч сортов. Учась у Хупера, Эдвин связал огромное количество мушек, понятия не имея, как их закидывать, – у него даже не было удочки. Ему просто нравилось повторять то, что он видел у Орвиса и в своих журналах.
Впечатленный расцветающим талантом подростков, Хупер убедил Эдвина и Антона участвовать в соревнованиях по вязанию мушек на разных слетах, которые проходили как по всей стране, так и в Европе. Там собирались производители крючков, продавцы специализированной литературы, торговцы перьями и мехом, и, конечно же, звезды шоу – вязальщики мушек, которые встречались, чтобы продать свои произведения и продемонстрировать свои таланты. Формат соревнований был самый простой: участники должны были три раза подряд связать какую-нибудь определенную мушку, а судьи оценивали качество и единообразие.
Кертис и Линн, всегда поддерживающие увлечения сыновей, загружали в машину мальчиков и их инструменты, и отправлялись на какое-нибудь мероприятие. Вроде слета под названием «Искусство рыболова» в Дэнбери, где Эдвин одержал победу, связав невероятное количество, – целых шестьдесят восемь мушек – за час. На Северо-восточном чемпионате по нахлыстовым мушкам в Уилмингтоне, штат Массачусетс, Антон должен был сделать мушку-вислокрылку, изображающую похожее на многоножку подводное насекомое, так же известное в Озарке под именем «дьявольский скребок». Он приложил все усилия, чтобы повторить это отвратительное насекомое, но то, что получалось, с каждой попыткой не нравилось ему все больше и больше. Садясь за тиски, мальчики впадали в перфекционизм и зацикливались на малейших несовпадениях и неточностях.
Это случилось, пока они ждали решения судей. Именно тогда Эдвин увидел нечто переливающееся, впечатлившее его настолько, что хобби окончательно переросло в одержимость. Пока братья бродили между киосков вязальщиков мушек и продавцов перьев, взгляд Эдвина упал на большую витрину, в которой расположились шестьдесят викторианских лососевых мушек, скрупулезно связанных по схемам девятнадцатого века, взятым из книги «Лососевая мушка» Джорджа Келсона. Эдвин никогда не видел ничего, подобного этим хроматическим всплескам радужного бирюзового, изумрудного, алого и золотого. Если сравнивать их с уродливой черно-коричневой мушкой, изображающей «дьявольский скребок», то казалось, что они прилетели с другой планеты. Большинство форелевых мушек было размером не больше половины пенни. Лососевые мушки, насаженные на угольно-черные крючки длиной почти в дециметр, казались огромными. Форелевую мушку Эдвин связал бы и за минуту, а вот на лососевую могли уйти десятки часов за тисками.
Сделавший их человек стоял рядом и смотрел, как мальчики с благоговением изучают каждую мушку. Он старался не подслушивать, но все равно невольно усмехнулся, когда до него донеслось, как они обсуждают сложность строения. Это явно были не обычные дети. Перед ним были собратья по хобби.
Именно так Эдвин с Антоном познакомились с Эдвардом Мазероллом по прозвищу «Маззи». Он работал флотским конструктором на верфи «Bath Iron Works» в штате Мэн, над проектом эсминцев типа «Арли Берк». Большую часть свободного времени он проводил за ловлей фореля и лосося на реке Кеннебек. Когда для рыбалки было слишком холодно, Маззи вязал мушек. Он считался настоящим мастером викторианской лососевой мушки, – его работы даже удостоились глянцевой обложки журнала «Fly Tyer». Сопровождающая статья называлась «Работа с экзотическими материалами: как избежать длинных рук закона».
Судьи провозгласили, что братья заняли первые места в своих категориях. Однако Эдвин был настолько поглощен творчеством Маззи, что мир невзрачных форелевых мушек быстро терял для него значение.
Эдвин принялся умолять отца, чтобы тот договорился с Маззи об уроках. По счастливому совпадению, в родном городе Маззи, – Сиднее, штат Мэн, – проводили Музыкальный лагерь Новой Англии для юных музыкальных дарований. Мальчики были туда приняты, и Эдвин начал считать дни до момента, когда он сможет создать свою первую лососевую мушку.
В тот день, когда Кертис с мальчиками отправились к Маззи на первый урок, на Эдвине была ярко-красная футболка с изображением «записки Тото», песика из книги «Волшебник страны Оз». «Дорогая Дороти, терпеть не могу страну Оз, забрал туфельки, ищи дорогу сама!». Эдвину было всего тринадцать, волосы на его голове торчали копной во все стороны, а на носу сидели очки в овальной оправе. Однако, когда Маззи провел его по магазину к небольшому столу, где все было подготовлено для вязания викторианских лососевых мушек, он шел в благоговейном молчании, словно паломник ко святым местам.
Рядом с тисками лежала книга Джорджа Келсона «Лососевая мушка», открытая на следующей инструкции.
ДАРЕМСКИЙ СЛЕДОПЫТ
Кончик: Обмотка серебряным тинселем или нитью и желтая нить
Хвост: топпинг[30] над «индейской вороной»
Задняя часть: Два оборота бородки пера черного страуса
Тело: Два оборота оранжевой нити. Два оборота оранжевого меха тюленя, затем черный мех тюленя.
Сегментация: Серебряная лента и серебряный тинсель Ершик: Поверх шерсти только петушиное перо «coch-y-bondhu»[31]
Горлышко: Светло-синее перо
Крылья: Пара длинных перьев джунглевой курицы, с двумя шейными перьями золотого фазана, с обеих сторон. Внешние перья фазана касаются первой темной полоски внутренних перьев фазана, сверху топпинг
Щечки: Котинга
Рожки: Голубой ара
Головка: Черная берлинская шерсть
Мушка с названием «Даремский следопыт» появилась в 1840 году, созданная англичанином из Дарема, мистером Уильямом Хендерсоном. Для нее требовался хохолок золотого фазана, обитающего в горных лесах Китая, черные и ярко-оранжевые перья с грудки красногрудого плодоеда (которого вязальщики мушек еще называют индейской вороной) из Южной Америки, похожие на пушистые нити бороздки из оперения страуса из Южной Африки, и крохотные изумрудные бирюзовые перышки ошейниковой котинги, живущей в низинах центральной Америки. Эта мушка была похожа на карту Британской Империи в середины XIX века: нужные для нее перья везли со страусиных ферм в Капской колонии, котингу и плодоеда добывали в Британской Гвиане, а золотого фазана упаковывали в тару в порту Гонконга.
Однако в то утро Эдвину не пришлось работать с редкостями. Маззи приготовил комплект суррогатных перьев, из домашней птицы и дичи. Вместо редкостного плодоеда и котинги здесь были обыкновенный фазан, крашеные перья индейки и гораздо более распространенный зимородок.
Следующие восемь часов Маззи знакомил братьев с разными хитростями вязания викторианских мушек, попутно рассказывая про крестных отцов этого искусства, – Блэкера, Траэрна и Келсона, которые, соревнуясь друг с другом, изобретали все более изощренные варианты.
Еще Маззи рассказывал про магию работы с «настоящими», а не суррогатными перьями, вроде перьев индейки. У индейки стержень пера был круглым, а не плоским, и их было сложно примотать к крючку так, чтобы перо не соскакивало. Пока Эдвин пытался расплющить суррогатное перо плоскогубцами, Маззи расписывал, насколько легче иметь дело с «индейской вороной».
На одном из этапов работы Эдвину пришлось натянуть пару белых шелковых перчаток, чтобы не оставить на мушке следов своих пальцев. Ушедшая эпоха этого вида искусства казалась совсем близкой, – он прикасался к ней, используя те же инструменты, следуя инструкциям, записанным в книгах столетней давности. Единственное, что изменилось, – это законы, сделавшие перья из книги Келсона безнадежно недосягаемыми.
Пока мальчики занимались, Маззи попытался расспросить их о том о сем, но было понятно, что они с головой погрузились в своих «Даремских следопытов». Эдвин с Антоном следили друг за другом, отмечая достоинства и недостатки чужой работы и выпаливали Маззи технический вопрос за вопросом. Когда он спросил, что они делают дома в свободное время, то совсем не удивился ответу: вяжут мушек.
На следующий день братья занимались мушкой под названием «Барон», горячо рекомендованной Келсоном для ловли в норвежских реках. Согласно оригинальной схеме, для нее требовались перья двенадцати различных видов птиц со всего мира, надерганных из страусов и фазанов, плодоедов и котинг, лебедей и каролингских уток, соек и ара, золотых фазанов и джунглевых куриц.
В одном из викторианских компедиумов по вязанию мушек, опубликованном в 1914 году, «How to Dress Salmon Flies», Т. И. Прис-Тэннант рекомендовал начинающим вязальщикам приобретать тушки уток и куропаток у приятелей, которые охотились на местную дичь. Однако, когда дело доходило до бразильской ошейниковой котинги, британец только разводил руками: «Хотел бы я иметь такого друга!».
Разумеется, Международный договор о перелетных птицах, подписанный в 1918 году, делал нелегальной покупку перьев даже обычных птиц, вроде голубой сойки. Если бы одна из них свалилась замертво к ногам Эдвина, его оштрафовали бы уже за то, что он ее поднял.
За шестнадцать часов обучения Эдвин связал свои первые две мушки. Перед тем, как мальчики сели в машину, чтобы отправиться домой, Маззи вручил Эдвину небольшой конверт. «Вот о чем это все на самом деле», – прошептал он, когда мальчик открыл конверт и увидел внутри, в небольшом полиэтиленовом пакете, перья красногрудого плодоеда стоимостью в двести пятьдесят фунтов. Их должно было хватить примерно на две мушки. Перья были приобретены по закону, но точно были слишком редкими и дорогими для тринадцатилетнего подростка.
«Ничего с ними не делай, пока не будешь готов, – сказал Маззи, глядя Эдвину в широко распахнутые глаза. – Для них тебе еще придется поработать».
Вернувшись в Клаверак, Эдвин с братом реквизировали семейный гараж, чтобы превратить его в цех по сбору викторианских мушек. Там они принялись работать, опираясь на заложенные Маззи основы. Друг друга братья называли «мушковязами».
Им приходилось иметь дело с суррогатами, так что они кипятили, отпаривали, мазали маслом, клеили, изгибали, скручивали, гофрировали, обдирали, подстригали и выглаживали перья, чтобы придать им нужную форму.
Зайдя в тупик, они звонили своему учителю или подбирали решение методом проб и ошибок. Однажды у Эдвина закончился воск, тогда он взял дрель, отправился на задний двор, просверлил дырку в растущей там сосне и собрал вытекшую смолу. Он приспособил коагулятор, чтобы прижигать на пере ненужный пушок. Когда коагулятор сломался, мальчик стал докрасна нагревать на паяльной лампе шиловидный бодкин, и так избавлялся от ненужных волокон.
Кривая обучения была крутой. Иногда, после нескольких часов, которые Эдвин проводил, скрючившись, за тисками, его пальцы ошибались, и вся мушка разматывалась. Случались катастрофы, – например, когда отец братьев включил в гараже потолочный вентилятор и невольно вызвал целый торнадо из тщательно рассортированных перьев.
Эдвин неустанно трудился над своим хобби, пытаясь воссоздать увиденное в «Вязальщиках мушек» и в книгах Келсона и Блэкера. Когда у него начало получаться, он принялся подражать мастерам, делая собственные изобретения и давая им названия вроде «чокнутая муха» и «придумка Эдвина». «Если им позволить, то они торчали бы там целыми днями, – рассказывала мать Эдвина местному журналисту, который зашел, чтобы расспросить о «мушковязах» – Время от времени мы с мужем выгоняем их поесть».
Той же осенью Эдвина приняли экстерном в расположенный неподалеку муниципальный колледж Коламбия-Грин. Тринадцатилетний мальчик собирался изучать изобразительное искусство.
Поделиться книгой: