– И не говори! – ужаснулась Мажена. – А то брякнешь в недобрый час… А это кто?

Беата была всецело солидарна с нами.

– Не знаю я вашей падлы, но догадываюсь, что ей лучше не знать о сокровищах. Обязательно скажите Алиции, чтобы прятала шахматы подальше. Хотя, с другой стороны… не попадись они мне случайно, вы бы так и не узнали, какую огромную ценность они представляют.

– Твое счастье, что не знаешь Падлу, он может украсть просто потому, что попалась под руку красивая вещь.

– Не будут валяться, – пообещала Мажена. – Уж я об этом позабочусь.

– Покажите же мне все шахматы, – жалобно попросила Беата. – Я никакая не падла, клянусь!

Мы принесли шахматы и обе с наслаждением слушали восторги специалистки, правда далеко не все понимая. Но вот «какое разнообразие технических приемов декора», а также «богатую орнаментацию» и прочие лестные выражения – поймет каждый.

– Так это литье или что? – хотелось знать наверняка.

– Литье и пышная рельефная чеканка в сочетании с тонкой резьбой по металлу, – с нескрываемым восторгом провозгласила специалистка.

Вернулась Алиция с кучей пузырьков, тюбиков, кусков мыла и прочей мелочи. Я сразу догадалась – всё из кошачьих мешков, и почувствовала, как во мне явственно тает прежняя неприязнь к этому увлечению подруги. Вот, опять пригодилось.

Беата приступила к проверке, которая на сто процентов подтвердила правильность ее первоначального заключения. Шахматы оказались платиновыми. Осмотрев все фигурки, Беата определила возраст комплекта лет в сто – сто двадцать. Отсутствие специальной литературы не давало возможности установить изготовителя, наша экспертка могла лишь утверждать, что сделал их какой‑то выдающийся европейский мастер, поскольку на шахматах не было замечено никаких признаков того, что их сделали в Индии, Китае, Персии или на каких‑то других континентах.

Все мы как‑то не сразу осознали огромную ценность, которую представляла наша находка. Езус‑Мария, платиновые шахматы, да мы никогда и не слышали о таких! Они бесспорно являлись собственностью Алиции. Каждый нормальный человек себя бы не помнил от радости, став обладателем такого богатства, но не Алиция. Она больше всего радовалась тому, что сразу усомнилась в их серебряном происхождении. Мысль о том, чтобы продать их и уже безбедно доживать свой век, ей и в голову не пришла. Впрочем, не буду ее критиковать. Кому вообще придет в голову продавать такую прелесть даже под угрозой смерти от голода? Да нет, пусть наслаждается сознанием, что у нее они есть, и незачем впадать из‑за этого в эйфорию. Главное, не проболтаться посторонним.

Погасив эйфорию и в себе, мы немного успокоились. Нам даже удалось отговорить хозяйку от намерения разместить шахматных коней среди остальных лошадок ее любимой коллекции, украшавшей книжную полку в большой комнате. После чего мы запаковали шахматы в их книгу‑футляр и на время забыли о них. Как и о том, что не мешало бы продолжить каталогизацию библиотеки.

***

Тем временем датские железные дороги не дремали. Нам позвонили.

– Твоя сумка уже едет, – сообщила Беате Алиция, положив телефонную трубку. – Они обнаружили ее в последний момент перед въездом поезда на паром и ближайшим поездом отправили обратно.

– И куда мне теперь ехать? – обрадовалась и забеспокоилась счастливая Беата.

– На станцию. Она отправлена хельсингорским поездом, а в Биркерод будет… Сейчас соображу. В восемнадцать тридцать будет в Копенгагене… восемнадцать пятьдесят… должна прибыть поездом в девятнадцать двадцать. Обратишься к железнодорожнику в первом вагоне. Ты на каком говоришь?

– На английском.

– Ну, тогда справишься.

– Я ее подброшу, – вызвалась я. – Зачем ей опять тащиться пешком, если захочет погулять – завтра погуляет.

– О, какие вы добрые! – до слез расчувствовалась Беата. – От сердца отлегло.

– Тогда, пожалуй, я воспользуюсь оказией и тоже поеду, – обрадовалась Мажена. – Нужно же мне когда‑то вернуться домой, тем более что завтра концерт. Алиция, умоляю тебя, спрячь шахматы как следует и, пожалуйста, не забудь, куда спрячешь!

Беата предложила:

– Пусть спрячет после того, как мы все три уедем – не возникнет подозрения, что подглядываем.

– Совсем голову мне заморочили! – махнула рукой Алиция.

Судя по тому, что вечером, когда я укладывалась спать, в моей комнате не было заметно ни малейшего следа пребывания там шахмат, Алиция их действительно спрятала. Надеюсь, с умом…

***

А вот сумки Беата не получила. Тот железнодорожник в первом вагоне, к которому мы обратились, не знаю, начальник поезда или машинист, вежливо заявил нам, что ни о какой сумке не слышал и на Центральном вокзале ему ничего в руки не сунули. По‑английски он говорил неплохо, внимательно выслушал объяснения Беаты и высказал предположение, что, по всей видимости, с нужным поездом он разминулся на какую‑то минуту. Теперь нам надо позвонить в Ховетбанегард.

Совет был правильным, но звонить нам никуда не пришлось. Оказывается, сразу после нашего отъезда Алиции позвонили с Центрального вокзала и, извиняясь тысячу раз, сказали то же самое: не удалось отловить нужный поезд из‑за какой‑то минуты. Беатина сумка в данный момент находится у дежурного по вокзалу и будет отправлена нам, уж вы извините, только завтра, в десять утра.

– Они хотели отправить ее первым поездом, в шесть утра, – похвасталась Алиция, – но удалось убедить, что это «не будет удобно для нас». Не волнуйся, раз она в Копенгагене, теперь уже ни с каким поездом не разъедется. Ну что, ужинаем?

***

Ужасающий рев вырвал меня из объятий сна поздней ночью. Похолодев, я ожидала – сейчас рухнет дом, не иначе как в Дании землетрясение. Прошло несколько минут, дом не свалился мне на голову, и, окончательно проснувшись, я поняла: проклятый бачок. Вот приспичило кому‑то по ночам в туалет! Мог бы и не спускать воду! Ладно, раз не землетрясение, можно спать.

А утром все же предложила:

– Давайте по ночам воздерживаться от спуска воды. Что скажете? В ночной тишине, Алиция, твой ошалелый бачок ревет с удесятеренной мощью.

– Я уже давно воздерживаюсь, самой неприятно, – не возражала хозяйка. – А кто сегодня спускал?

– Не знаю, ты или Беата.

– Клянусь, не я, – отреклась Беата. – Во‑первых, я спала мертвым сном и даже не слышала, как он, по твоему уверению, ревел, а во‑вторых, чувствую себя в этом доме непрошеным гостем, что хуже татарина, и стараюсь вести себя тише воды. После того как вчера напугалась, я бы ни за что не стала раздражать ночью проклятый бачок.

– А ты не чувствуй себя татарином, – посоветовала ей хозяйка, – не то и в самом деле будешь излишне выделяться на общем фоне. Тут каждый чувствует себя хозяйкой. Так, говоришь, не ты? И не я. Иоанна, да, верно, ты сама?..

– Не думаю, – оскорбилась я. – К тому же технически затруднительно спускать воду в туалете, лежа в своей постели.

– А ты уверена, что это именно вода грохотала?

– Уж в этом я не ошибусь, ведь моя комната совсем рядом. А что, никто из вас не слышал?

– Я не слышала, – подтвердила свои слова Беата.

Алиция была не совсем уверена.

– Вроде бы меня что‑то разбудило, – рассуждала она. – Возможно, и бачок, да я уснула, прежде чем сообразила, что же гремело. А сама спуститься она не могла? Хотите яйцо?

Я отказалась от яйца на завтрак, Беата тоже. Яйцо (в единственном числе) было любимым и постоянным завтраком Алиции.

– К сожалению, могла, – со вздохом ответила я на вопрос Алиции насчет воды. – Да отстань ты от меня со своим яйцом! Много, много лет назад… – произнесла я, вероятно, каким‑то интригующим голосом, судя по тому, что все замерли и перестали жевать, – …в моем доме создалась неприятная ситуация. Вода в бачке нашего единственного туалета вдруг принялась спускаться сама по себе, когда ее никто не вызывал. Правда, без такого оглушительного шума, зато регулярно. И это, надо сказать, было невыносимо! Из чего я делаю вывод, что данное явление – не прецедент, и не относится к области сверхъестественного.

– Кончай издеваться! – замахнулась на меня черенком ложечки хозяйка. – Как ты справилась со своим неестественным прецедентом?

– Очень просто, вызвала сантехника, и он сменил бачок Что‑то в нем раскрутилось, так что исправить было нельзя. Балда, чего скалишь зубы? Я о бачке, а не о сантехнике.

Алиция, похоже, вспомнила о предстоящих расходах и перестала улыбаться.

– Исправить можно все, ладно, поглядим, как он будет вести себя и впредь.

– Если примется рычать сам по себе – сразу уезжаю, – решительно заявила я. – Со слухом у меня всегда были проблемы, но я не глухая и долго такого не выдержу. Да и ты, попомни мое слово, быстро спятишь, если вообще не сбежишь из дома.

– Подумаю…

Беата не вмешивалась в наш разговор, не отрывая взгляда от часов. Все ее мысли были о сумке. Она наверняка торчала бы с раннего утра на перроне, если бы я опять не предложила довезти ее до станции на машине, поскольку мне снова требовалось ехать за покупками. Пешком я тут по магазинам не ходила, хотя до них было не больше километра, но не хотелось таскать тяжести, а продукты сами почему‑то отказывались самостоятельно добираться до дома. Мне бы пришлось тащить картошку для Алиции, бутылки с пивом для всех, а также для всех молоко и овощи, для себя – любимую рыбу, так что продуктов набиралась целая гора, к тому же некоторые в стеклянной таре, а это делало их еще тяжелее. Можно было, конечно, воспользоваться любимой Алициной сумкой на колесиках, которую она мне всякий раз подсовывала, да как‑то не лежало у меня к ней сердце.

***

На сей раз Беата наконец получила свою сумку. Когда подъехал поезд, из первой двери головного вагона высунулся железнодорожный служащий с большой целлофановой сумкой в руке, спросил у нас фамилию, услышал ее, с улыбкой вручил нам сумку, с улыбкой же принял благодарственное пожатие руки, и поезд двинулся дальше. Ошалевшая от счастья Беата готова была обнять весь мир и с радостью согласилась сопровождать меня по магазинам.

– Нет, ты посмотри, ведь ничего же не пропало! – твердила она, роясь в сумке, пока мы ехали с вокзала. – Абсолютно ничего! Ну что за страна! Почему не украли сумку, когда она валялась без присмотра?

– Ничего удивительного, просто честный народ, – объясняла я со знанием дела. – Конечно, понемногу портится национальный характер, деморализуется, но не сразу, хотя мы делаем всё, что можем. И другие народы, повалившие в Данию с юга. Но ведь повалили недавно, всего лет тридцать с небольшим прошло, а к честности людей приучали больше трехсот пятидесяти. Так что сама сосчитай.

– Испаскудить характер куда проще, чем воспитать в человеке порядочность, – возразила девушка.

Правильно, потому он и портится в ужасающем темпе, но до нас им еще далеко. Что же касается твоей сумки, думаю, сыграло роль и то обстоятельство, что на вокзале в Копенгагене пассажиры сменяются, многие выходили вместе с тобой, другие входили. Выходящие не обратили внимания на твою торбу, а вновь вошедшие считали – хозяин сумки рядом с ней, в вагоне. Во время хода поезда вообще трудно украсть сумку на глазах присутствующих, а на остановке ею уже с нашей подачи заинтересовались служащие дороги, так что если какой‑нибудь вор и положил на нее глаз, было уже поздно.

– Выходит, мне повезло! – радостно вздохнула девушка. – Странно, обычно не везет…

Возвращаясь с продуктами, я решила заглянуть в свой любимый магазинчик со всевозможными инструментами. Был такой недалеко от дома Алиции, в котором я не один десяток лет закупала не только маникюрные принадлежности, но и всевозможные причиндалы для шлифовки янтаря, разнообразный дачный инвентарь, начиная с секаторов десяти размеров и кончая копалками и мотыжками. В магазине, как правило, я заставала лишь хозяина, никогда не видела покупателей, так что можно было вдоволь пообщаться со сведущим человеком, советуясь с ним по любому вопросу. Алиция как‑то обмолвилась, что хозяин интересовался, что это меня давно не видно, похоже, и ему было приятно беседовать с такой любознательной клиенткой.

Беата, пребывающая в состоянии эйфории – я так и слышала, как трепещут крылья у нее за спиной – согласилась зайти в магазин. Она бы на все согласилась, пригласи я ее даже на минутку заглянуть в пекло.

Вошла она в магазин – и надо же, с ходу наткнулась на какой‑то инструмент, который искала всю сознательную жизнь, очень необходимый при твердой обработке металла. Не скажу какой, с металлом я никогда не работала, так что и инструмента назвать не могу, но поняла – очень редкий. Хищной львицей набросилась девушка на давно разыскиваемую редкость, и представьте ее разочарование: это оказался лишь макет инструмента. Хозяин положил его, чтобы возможный покупатель знал – имеется таковой, и по требованию клиента хозяин выпишет его с центрального склада в столице. Но для этого потребуется дня два. А инструмент редкий, это я поняла из разговора Беаты с владельцем магазина, за ним к нему приезжали ювелиры даже из других стран, не только со всей Дании. Не помня себя от радости, что наконец получит столь нужное ей орудие производства, Беата согласилась бы ждать и двадцать лет. Потом вспомнила об Алиции. Нет, не будет стеснять ее, прямо сейчас поедет в гостиницу, благо и деньги, и кредитные карточки вернулись к ней.

Гостиница оказалась забитой до отказа, ближайший номер освобождался лишь через две недели. Ничего не попишешь, начинался туристический сезон.

Беата опять впала в отчаяние.

– Чувствую себя последней идиоткой, – ныла она. – Хотела только повидаться с Алицией, но не садиться ей на шею! А тут сваливаюсь, как смерч какой.

– На смерч ты мало похожа, – успокаивала я ее. – И не отчаивайся так. Поездим с тобой по ближайшим окрестностям, поищем в гостиницах и мотелях в Лингби или Холте.

***

Услышав о новой проблеме Беаты, Алиция лишь постучала пальцем по виску и предложила на обед филе из индюшачьей грудки, которые первыми начали размораживаться в моем багажнике. Что же касается моей личной рыбы, то сообща решили – еще потерпит.

– Из телевизионной комнаты я уже убрала семена, – сообщила она нам. – Теперь можно добраться до софы. Правда, она выдвижная и нижняя ее часть с годами как‑то все хуже выдвигается, но с этим мы можем подождать до приезда Павла. Приедет и вытащит, не хочется мне сейчас возиться с ней.

– Я могу вытащить, вы только покажите как, – тут же предложила свои услуги Беата, горящая желанием хоть как‑то облегчить хозяйке неудобства с ее, Беатиным, размещением.

– Не горит. У нас еще есть время выпить кофейку.

– А как ведет себя туалет? Рычал?– поинтересовались мы.

– Сам по себе не рычал, но при моем участии… боюсь, что так просто не перестанет.

– Ты разрешишь мне проверить?

И хотя это происходило днем и мы чего‑то подобного ожидали, рев оглушил нас. И надо же, как раз в самый кульминационный момент в дверях появился Павел. Он уже было занес ногу, чтобы перешагнуть порог, но замер, словно громом пораженный.

– Это что, фанфары в мою честь? – тревожно поинтересовался он. – Ну зачем же, не нужно… И как вам удалось произвести такие могучие звуки?

– Павлик! – обрадовалась Алиция. – Как хорошо, что ты приехал. И как раз к завтраку.

– К чему?!

– Ну к ленчу, какая разница. На звуки не обращай внимания. Это просто сортир.

– А я решил, что ты увлеклась какой‑то новой музыкой. Я не совсем понял, о чем ты, ну это неважно…

Алиция всегда забывала о правилах хорошего тона, пришлось взять на себя обязанности хозяйки.

– Как ты догадалась, это Павел, – я представила Павла Беате.

Тут, поздоровавшись с нами, Павел как раз добрался до Беаты. Взглянули они друг на друга и… пропали оба.

А в моей голове молниеносно, сменяя одна другую, просвистела тысяча соображений. Разумеется, Беата – красивая женщина, правда никакая не блондинка, волосы и глаза темные, зато кожа… Куда там бархату! да и все остальное на уровне. Павел за эти годы из симпатичного парня превратился в очень интересного мужчину, за которым бабы бегали, спотыкаясь и падая. К тому же было в нем что‑то, говорящее о несомненной порядочности и вызывающее симпатию у всех, без различия пола и возраста. Кошмарное сочетание! Оба они оставили в Варшаве свои вторые половины, Беата – мужа Юлиана, а Павел – жену Эву. К тому же, насколько мне известно, Павел бабником не был, да и Беата считалась верной женой.

Но вот взглянули они друг на друга…

Холера, все кончено, это же и дураку ясно, или я Далай Лама, или, при их характерах, драма на всю жизнь, хорошо еще, оба бездетные, не пострадают невинные существа. Одна надежда – здесь оба останутся ненадолго, может, не успеют погрязнуть по уши, может, удастся им в себе переломить некстати вспыхнувшие чувства, но сомнительно. Когда упомянутые чувства вспыхивают вот так, спонтанно и молниеносно, с первого взгляда, и сразу у обоих – дело плохо… Из телевизионной комнаты во вторую гостевую прямого пути нет, надо бегать через салон, ведь Алиция до потолка заставила дверь в коридорчике…

– Какая же ты умница, Алиция! – вырвалось у меня.

Алиция не возражала.

– Я всегда придерживалась такого мнения… Беата, расставь тарелки… Пока перекусим. Павел, Павел, ты будешь спать в телевизионной комнате, нет смысла переносить постель, так что можешь сразу отнести туда свои вещи. А почему я такая умная?

– Причины мне неизвестны, но вот результаты налицо.

Мы занялись приготовлением ленча, точнее, Алиция готовила съестное, а Беата расставляла тарелки и приборы. Мое участие сводилось к минимуму, как в силу врожденной лени, так и по причине озабоченности вследствие неожиданно назревающей любовной драмы. Поэтому я ограничилась тем, что извлекла из сумки только что закупленные бутылки.

Павел тем временем как‑то умудрился устроиться на выделенном ему квадратном метре жилплощади, умылся в ванной и вызвал непременный гром оркестра.

Вернувшись, он смущенно признался:

– Алиция, когда ты упомянула сортир, я подумал, что ты употребила это слово в переносном смысле, а тут полнейшая буквальность. Это что, так должно быть всегда?

– Откупорь бутылку вина. – распорядилась хозяйка. – Ко всему привыкаешь. Думаю, там полетели прокладки, но не уверена, а я сама с этим не справлюсь.

– И незачем справляться, – проворчала я. – Проще купить новый бачок. Не такие уж безумные деньги.

И вовсе не проще! Таких, как этот мой, уже не производят, так что пришлось бы менять всю сантехнику. Штопор в верхнем ящике буфета.

Привычно взяв в руки бутылку, Павел все так же смущенно пытался довести до сведения хозяйки еще одно обстоятельство, судя по всему, немало его тревожившее.