Помоги проекту - поделись книгой:
Выяснив, что чугунные ворота в больницу носят декоративный характер и не закрываются по ночам, целеустремленный Кормильцев ловко утащил один из баллонов домой, спрятав его в шкафу с одеждой. «Под закись азота мы с Маком не только дышали, но и записывали всякие поэтические реплики, — рассказывает Ник Соляник. — Но в основном первые стихи мы, конечно, сочиняли под водку».
«Тема наркотиков нас увлекала, но явного желания их попробовать не было, — вспоминает приятель Ильи Боб Никонов. — Тем не менее тогда у нас родилась безумная идея написать поэму, восхваляющую действие наркотиков. Особый упор решено было сделать на ЛСД-25, поскольку его уже тогда называли «наркотиком для умных». Кроме того, мы начали готовить рефераты для городского конкурса, где темой нашего химического исследования были «Алкалоиды». Но чем больше мы узнавали, тем дальше, изрядно поблекнув, отступала наркотическая романтика, пока тема не увяла окончательно».
Примечательно, что Илья и не думал понижать скорость своих научно-исследовательских погружений. Даже мысли такой у него возникнуть не могло. Но для этого ему нужны были деньги. Как-то вечером любознательный внук обнаружил в коллекции у дедушки раритетную марку времен Гражданской войны. Уточнив у Виктора Александровича ее стоимость, Кормильцев-младший осознал, что накопившиеся материальные проблемы можно решить одним точным ударом. Просто надо было незаметно изъять марку из кляссера и перепродать знакомым филателистам.
«Уже в школе Илья был не только романтичным, но и очень меркантильным человеком, — считает его приятель Леонид Порохня. — В шестнадцать лет Кормильцев тщательно планировал, как продаст уникальную марку, когда она попадет к нему в руки. Следующим пунктом, о котором он сладострастно мечтал, была реализация серебряной семейной газетницы, сделанной в виде павлина. Павлин был изготовлен в натуральную величину, а в его серебряный хвост ежедневно вставлялись свежие газеты. Продажа этого антиквариата обдумывалась Ильей в первую очередь, и он любил порассуждать о том, что именно на эти деньги можно потом прикупить».
Потомкам неизвестно, какие из наполеоновских планов начинающему анархисту удалось воплотить в жизнь. Но финансовые авантюры Мака не остались пустыми словами. Со временем часть дедовских фолиантов он сбыл, худо-бедно пытаясь замаскировать зияющие пустоты на книжных полках.
«В те годы Илья был готов вынести на продажу полдома, — вспоминает учившаяся с ним в одной школе Марина Федорова. — Он очень хотел покупать новые пластинки, а денег на это не было. И Кормильцев начал потихоньку распродавать библиотеку. Он тайно притащил на Шувакиш несколько книг по античной литературе и успешно их реализовал. Для Виктора Александровича с бабой Галей это был просто шок, но они очень любили внука и все ему прощали».
Человек наподобие ветра
Кто мог знать, что он провод, пока не включили ток?
В выпускном классе Мак проводил все свободное время с приятелями-меломанами. Ближе остальных Кормильцев сошелся со студентом-вечерником Свердловского юридического института Алексеем Трущевым. Алексей окончил ту же английскую спецшколу, что и Илья, а затем устроился туда лаборантом в химкабинет.
Поводом к знакомству стала футболка с надписью «The Rolling Stones». Общение продолжилось на фоне перекрестных интересов: смелых химических экспериментов, желания научиться играть на гитаре, огромной любви к поэзии и рок-н-роллу. Харизматичный стиляга в самопальных брюках-клеш, Леша Трущев обладал громадной коллекцией западных пластинок. У него была престижная вертушка «Вега 101» и хранились невероятные раритеты — вроде концертного альбома Uriah Неер, изданного исключительно для Австралии.
«Трущев был странной личностью и знал о рок-н-ролле абсолютно все, — утверждает школьный приятель Ильи Влад Малахов. — Он прививал нам эту любовь к музыке, которая реально определила всю последующую жизнь Кормильцева».
Трущев жил на улице Большакова, неподалеку от Ильи. Вместе с Малаховым и Соляником они могли сутками обсуждать мировую поэзию, новые пластинки и статьи в дефицитных тогда журналах «Америка» и «Англия». Как-то Мак увидел у Алексея английский еженедельник «Melody Maker» 1973 года выпуска и от волнения чуть не забыл, как дышать. Репортаж о туре Дэвида Боуи и рецензия на альбом «The Dark Side of the Moon» стали для Ильи воротами в другую галактику.
«Алексей был старше меня на несколько лет и в каком-то смысле являлся моим наставником», — признавался Кормильцев.
Помимо института и химкабинета, новый приятель Ильи подрабатывал пошивом актуальных брюк-клеш, скрупулезно изучал западную поэзию и периодически писал сам. Друзья общались преимущественно на языке Уильяма Шекспира и Джона Леннона, что не отменяло острополитических дискуссий и свежих анекдотов на родном наречии. В частности, любимая присказка Алеши Трущева — «Ален Делон не пьет одеколон» — полюбилась и Кормильцеву, а через десять лет стала хитом группы «Наутилус Помпилиус».
На очередной день рождения Мак подарил импозантному Трущеву букинистическое издание стихов Александра Блока, а также советский миньон The Beatles с песнями из альбома «Abbey Road». На обложке гибкой пластинки Илья в шутку написал: «Нам всем — конец!», наивно предполагая, что фирма «Мелодия» вскоре завалит страну лицензионным винилом.
«Алексей стал для Кормильцева чем-то вроде старшего брата, друга и незаменимого собеседника, — вспоминает Коля Соляник. — Безусловно, он оказал сильное влияние на Илью, причем как хорошее, так и плохое. Дело в том, что у Леши был мрачный, прямо-таки черный взгляд на жизнь. А у Кормильцева почва для этого уже была подготовлена. Что впоследствии, с годами, и развилось многократно».
Под воздействием Трущева Илья решает поскорее избавиться от материнской опеки и уехать из дома. Подальше от родных, навстречу самостоятельной жизни.
«В семье нас и пальцем не трогали, — вспоминает Ксения Устюжанинова. — Тут кое-что похуже. Мама давала понять, что может наступить момент, когда она перестанет тебя любить. Светлана Алексеевна вполне обходилась словами, наказания ей были ни к чему. Обаятельная, всеобщая любимица, красавица, требовательная до жестокости, она легко могла сказать: «Ты знаешь, все на свете когда-нибудь заканчивается. В том числе и моя любовь!» И это было отлучением от себя. А Илья не терпел никакого нажима или насилия. Между ними шла война, и каждая из сторон была непримирима».
Летом 1976 года Илья, окончив школу, улетел в Питер. Призер всесоюзных олимпиад, он легко поступил на химфак Ленинградского университета, где завершал обучение молодой программист Борис Гребенщиков.
«Два будущих поэта ходят по одним коридорам, не будучи еще знакомы, — иронизировал Кормильцев. — Хотя их имена окажутся рядом буквально через десять лет».
Удивительно, но в столице советского нонконформизма Илья разминулся не только с Гребенщиковым. Он оказался не вхож ни в «сайгоновскую» тусовку битников с Невского проспекта, ни в университетский театр Горошевского, где встречались интеллектуалы и будущие рок-звезды «Аквариума» и «Поп-механики». Мимо него отгремели концерты таких культовых питерских рок-групп, как «Россияне», «Мифы» и «Большой железный колокол».
«Как это ни парадоксально, в Ленинграде я не смог найти приятелей по интересам, — сожалел Кормильцев. — Действительно, бывают такие вещи, что, видимо, не судьба. Почему-то я не нащупал питерскую рок-н-ролльную тусовку».
Тем временем в его студенческой жизни случились знаковые перемены. Во-первых, он крепко погрузился в изучение английского языка, к чему был случайный повод.
«Однажды Илья бродил по городу, и какой-то иностранец спросил у него, как проехать в Выборг, — вспоминает Марина Федорова. — Мак прекрасно знал дорогу, но сильно стушевался. И тогда он начал активно улучшать свой разговорный английский, стараясь побольше общаться с иностранными студентами».
Во-вторых, Кормильцев стал активно знакомиться с финскими туристами, выменивая у них фирменные пластинки. Незаметно для себя он оказался удачливым фарцовщиком и был в курсе многих музыкальных тенденций. Знаковыми поэтами для него стали Пит Синфилд, Боб Дилан и Леонард Коэн, а любимыми группами — Pink Floyd и King Crimson.
Добыв нелегально вожделенный винил, Илья осторожно распечатывал пластинку и переписывал ее на пленочный магнитофон. Затем в полной темноте, прикрыв глаза, слушал запись несколько раз. После шел на почту и отправлял свежеприобретенные диски в Свердловск.
«Пластинки были в «родных» конвертах и никогда не бились, — ностальгирует Влад Малахов. — Почта тогда не воровала, и таким образом у нас происходило культурное и материальное обогащение. Порой случались небольшие курьезы. К примеру, Кормильцеву очень нравилась английская группа «10 CC». Он прислал мне их пластинку, но вскоре выяснилось, что продать этот диск на Урале абсолютно невозможно».
Глотнув ленинградской свободы с намеком на материальную независимость, 17-летний Илья оставил общежитие. Он переехал в комнату коммуналки на Васильевском острове, а позже поселился с приятелем на пригородной даче. Ездил в университет на электричке, и от ее неумолимых сквозняков стал болеть. Что ни месяц — то бронхит или гайморит. Врачи постановили, что для Кормильцева, с детства предрасположенного к легочным заболеваниям, местный климат был совершенно неприемлем.
«У Ильи не получилось перенести питерской осени-зимы, — считает Ксения Устюжанинова. — Когда Светлана Алексеевна приехала проведать сына, то нашла его сильно простуженным и потерявшим все теплые шапки, шарфы и перчатки. В съемной квартире они с сокурсником нарисовали углем на стене фреску, изображавшую Страшный суд».
Но беды, когда идут, идут не в одиночку...
«После отъезда Ильи в Ленинград наша компания с Трущевым просуществовала недолго, — вспоминает Влад Малахов. — Алексей был человеком, которому военная служба была категорически противопоказана. Но Трущев все-таки пошел в армию, ни словом не обмолвившись в военкомате, что у него гипертония. На прощание сказал нам, что “отправляется на рысьи скачки”».
Леша Трущев ушел служить в ноябре 1976 года, а всего через два месяца его не стало. В истории болезни записан диагноз «крупозная пневмония», но что произошло на самом деле, неизвестно до сих пор. По одной из версий, в возрасте 21 года у него случился сердечный приступ. Вскрытие не проводилось, а в военкомате родным сообщили, что Алексея доставили в госпиталь в состоянии крайнего истощения. Как пелось позднее группой «Наутилус Помпилиус», «пьяный врач мне сказал, что тебя больше нет».
Рядовой Трущев вернулся домой в цинковом гробу и был похоронен в январе 1977 года. Всю зиму Кормильцев писал Алексею письма, но, не получая ответы, предположил худшее. Узнав правду в подробностях, Илья совершенно растерялся, потеряв смысл продолжать учебу. Теперь у него появились новые подозрительные знакомства. Еще в середине 70-х в Ленинграде были места, где собирались наркоманы, уныло и безнадежно вопрошавшие друг у друга: «У тебя есть двинуться?» В этой мутной тусовке у Ильи случились первые романтические отношения с девушкой трудной судьбы — посвященные ей стихи не сохранились...
Во всем произошедшем с Трущевым Кормильцев винил социалистическую систему. Кроме того, он утратил веру в свое поколение, его цели и перспективы. Илье казалось, что с самого начала учебы на вечернем отделении его друг был обречен. Алексей мог избежать воинской службы, если бы учился на стационаре. Но попасть туда было практически невозможно, поскольку на дневное обучение юридического института прорывались либо молодые партийные кадры, либо прошедшие службу в рядах Советской армии.
В итоге Кормильцев долго не мог прийти в себя после смерти Трущева. Он пытался отвлечься — ходил на концерты Чеслава Немена и венгерской рок-группы Locomotiv GT, но это не помогало ему позабыть беду.
«Кормильцев бесцельно болтался по Питеру, и у него наступил тяжелый период, — вспоминает сестра Трущева, Елена Кононова. — Потом к Илье приехала Светлана Алексеевна и увезла сына обратно в Свердловск».
Летом 1977 года Кормильцев перевелся на химфак Уральского университета, где продолжил писать стихи. Порой это был робкий социальный протест, бывали и психоделические зарисовки из жизни крыс и мышей, встречалась наивная любовная лирика. О своих литературных опытах Мак никому не рассказывал, но несколько ранних стихотворений Кормильцева посвящены конкретно Алексею Трущеву: «Стоишь ты спокойно у края стены, всего в сантиметре от гибели верной. / Ты даже не думал об этом, наверное, ты — человек наподобие ветра».
Пройдет всего несколько лет, и стихотворение «Человек наподобие ветра» превратится в текст одного из главных боевиков уральской рок-группы «Урфин Джюс».
Химия и жизнь
Мы были молоды, очень глупы, но очень энергичны. Время было странное и нелепое. Но кое-чему удалось научиться. В первую очередь тому, что творить надо, не оглядываясь на недостаточность имеющихся в распоряжении технических средств.
Вернувшись из Ленинграда в Свердловск, Илья встретился со студенткой консерватории Светой Плетенко, знакомой ему со времен меломанских посиделок у Трущева. Мак рвался посетить могилу друга, и вместе со Светой они поехали на Широкореченское кладбище. Всю дорогу Кормильцева трясло — как будто кошмар мог оказаться неправдой, друг не умер и не лежит в земле. Но, увы... На обратном пути Илья молчал и приехал домой полностью опустошенным.
«Мы увиделись с Маком через два дня после его прилета из Питера, — вспоминает Коля Соляник. — Это был очень грустный Илья, на которого смерть Лехи произвела гнетущее впечатление. Было совершенно непонятно, что за смерть? И окончательной точки в этом вопросе так и не было поставлено».
Несколько недель Кормильцев ни с кем не разговаривал. Как-то под вечер Илья снова поехал навестить могилу Трущева. Просидел на кладбище ночь, выпил водки, проплакался и... под утро записал в своем блокноте несколько нервных куплетов. Все они считались давно позабытыми, но когда книга уходила в печать, произошло настоящее чудо.
У разбуженного моим ночным звонком Соляника неожиданно включилась фантомная память, и заработали лабиринты подсознания. И, спустя ровно сорок лет после описываемых событий, он спросонья реставрировал строчки одного из ранних стихотворений Кормильцева:
Первым человеком, которому Кормильцев показал этот текст, была Света Плетенко. Она сочинила на него мелодию и несколько раз исполняла эту балладу, стилизованную под Uriah Heep, в компании друзей. Илью и Свету объединили воспоминания о Трущеве, вдвоем им было легче заполнять пустоту потери. Мак постепенно оживал, общих тем становилось все больше, и весной 1978 года они поженились.
На свадьбу Кормильцев позвал родственников и друзей, а свидетелем пригласил Колю Соляника. У приглашенных со стороны невесты гостей выделялся поставленный голос ее отца, ведущего тенора оперного театра — Олега Сергеевича Плетенко.
Бурное веселье длилось всю ночь. Вначале все выглядело безобидно: Светлана пела и аккомпанировала себе на фортепиано, а затем с итальянскими популярными ариями громогласно выступил отец. Вскоре студенты ускорились и лихо задрыгали ногами под магнитофонные записи Boney M, уничтожив все запасы шампанского. Неудивительно, что спустя годы нюансы праздничного банкета не смог вспомнить ни один его участник.
После свадебного путешествия в Ленинград у молодоженов наступил период семейно-бытовой акклиматизации. Некоторое время они пытались жить в квартире Ильи на улице Большакова, но мир продлился недолго. Молодой муж постоянно воевал с мамой, а Светлана Алексеевна открыла два фронта одновременно: против сына и его жены. Ошалевший от ежедневных конфликтов Кормильцев метался между двумя Светами с призывами к перемирию, но безрезультатно. Военные действия не прекращались ни на минуту.
Патовую ситуацию спас дедушка Виктор Александрович, благородно разменявший свою легендарную квартиру в Банковском переулке. Многолетняя мечта Мака сбылась — он получил жилплощадь, наконец-то решив проблему бытовой независимости. Очевидно, что к семейной жизни 19-летний студент с поэтически-музыкальным уклоном и повадками книжника не был готов ни душой, ни телом. Позднее Илья вспоминал, что в этом браке «выступал в роли подопытного кролика». Будущая оперная певица Света Плетенко была его старше и взрослее. Постепенно в семье возникло устойчиво-высокое давление, и Кормильцеву ничего не оставалось, как через несколько лет ретироваться на свободу...
Побродив по скучным химическим семинарам, Илья нашел себе более результативное занятие — стал подрабатывать грузчиком. Тяжкий труд оплачивался весьма достойно: за двенадцатичасовую смену студенты зарабатывали по 15 рублей на человека.
«В связи с жуткими холодами 1979 года на железнодорожном почтамте скопилась масса посылок, которые надо было развозить по секторам, — вспоминает Боб Никонов. — Штатные грузчики трудились в дневные смены, а на ночь набирали студентов. Мы с Маком таскали посылки в паре, а наутро, валясь с ног от усталости, брели на занятия, мечтая о паре часов спокойного сна».
Несколько месяцев унылого ночного труда вскоре принесли друзьям вожделенные средства. Деньги были потрачены мгновенно. Вначале Илья приобрел американские джинсы легендарной фирмы Levi’s, а затем вместе с Бобом Никоновым прикупил у приятелей с десяток фирменных пластинок. Вдвоем они начали мотаться электричкой на «барахолку» в Шувакиш, где по воскресеньям собирались меломаны. Дисками менялись в городе, умножая багаж музыкальных познаний. Акцент в совместной коллекции делался на арт-рок, прогрессив и психоделическую музыку.
«Наш обменный фонд просуществовал до апреля 1980 года, когда мы с Кормильцевым были ограблены на станции Свердловск-сортировочная, — признается Никонов. — Мы лишились всех пластинок, а я вдобавок угорел на несколько курток из кожзаменителя, которые тогда были актуальны. В дальнейшем мы крутились с пластинками самостоятельно, но постоянно подкидывали друг другу что-нибудь новое и интересное».
Потерпев неудачу в качестве предпринимателя, Илья вместе с Владом Малаховым принял участие в создании университетского диско-клуба «220 Вольт». Вскоре клуб превратился в модную дискотеку, слава о которой гремела на весь Свердловск. Ее стали посещать самые незаурядные личности, которые могли улетать в астрал под музыку Чеслава Немена, The Rolling Stones или King Crimson.
Диско-клуб «220 Вольт» оказался для эрудита Кормильцева тем местом, где он впервые отыскал свое призвание. Бывшие студенты химфака помнят, как худющий Мак открывал свои дискотеки мини-лекциями — от нового альбома Карлоса Сантаны до неофициальных концертников группы Genesis.
«Впервые я попал на лекцию Ильи в возрасте тринадцати лет, — вспоминает Женя Кормильцев. — Брат рассказывал о Led Zeppelin в маленький микрофончик от магнитофона «Комета». Видео тогда не было, на экран проецировались цветные слайды, и завороженные студенты, затаив дыхание, слушали «No Quarter». Несмотря на социализм и 1979 год, со стороны это выглядело, как серьезное психоделическое погружение».
Выстраивая драматургию танцевальных вечеров, Илья учитывал тот факт, что перед дискотекой все активно бухали. Это была такая милая данность, которая создавала к началу мероприятия определенное настроение. Вино в городе продавалось на каждом шагу, относительно качественное и недорогое. Поэтому три бутылки «Агдама» на двоих тогда считались «классикой». Организаторы выпивали, прячась за аппаратурой, остальные — где придется. Примечательно, что преподаватели студентов не терроризировали, уверенные в устроителях и в том, что все пройдет спокойно.
Необходимо заметить, что при подготовке дискотек Кормильцев занимался исключительно творческой стороной процесса. В обязанности Влада Малахова входила организация «выездного» чеса в свердловских техникумах и заводских общежитиях. Примечательно, что все эти «грязные танцы» носили явно коммерческий характер и происходили «под носом» у ОБХСС. Это были откровенно рискованные мероприятия, но преподносились они исключительно как просветительская деятельность.
«Мы приезжали к коменданту очередного общежития и вели с ним долгие беседы, — признается Малахов. — Объясняли, что это, прежде всего, лекции о современной музыке. Поэтому в начале дискотеки на сцену выпускался Кормильцев, который вдохновенно просвещал народ рассказами о «серьезном роке»: Pink Floyd, Electric Light Orchestra, Queen. Затем он ставил новые пластинки, и начинались танцы. В отличие от университетских вечеров, все выездные дискотеки были платными, с билетами по 50 копеек. Вырученные деньги мы по-братски делили поровну».
Все последующие годы учебы пронеслись в голове Кормильцева, как одно мгновение. К экзаменам Илья готовился в последнюю ночь. Все свободное время сидел в университетской библиотеке, «проглатывая» десятки книг по философии, религии, истории и всемирной литературе. Круг его увлечений был необъятным — от углубленного изучения итальянского, французского, испанского и венгерского языков до ознакомления с новейшими биологическими теориями Конрада Лоренца.
Параллельно Мак продолжал сочинять стихи. Тогда на Урале стала широко известна его эпиграмма на Брежнева, хотя молва приписывала ей народное происхождение:
Учеба на четвертом курсе ознаменовалась для Кормильцева несколькими милыми выходками. Сначала они с друзьями выкрали из захудалого тира на окраине города мелкокалиберное ружье. Зарядив винтовку ворованными пулями, Илья с приятелями отправились на дачу, где в предрассветной мгле палили по резиновым лодкам, на которых подремывали с удочками любители дикой природы. Если выстрелы достигали цели, лодка сдувалась, и ошарашенные рыбаки судорожно добирались до берега вплавь.
На этой диверсии безумный Мак не успокоился. При подготовке курсовой работы ему удалось в процессе экзотермических опытов ловко уничтожить половину химической лаборатории. Ошпаренные практикантки вылетали из кабинета, словно небесные персонажи с полотен Шагала.
Илье тогда сильно повезло. Лояльно настроенная профессура инцидент замяла, после чего Кормильцев-алхимик блестяще защитил диплом с красноречивым названием «Исследование явления переносов сложных оксидов». Как признавались впоследствии преподаватели, «этот студент умел талантливо делать вид, что хочет учиться».
«Знания у Мака были просто энциклопедические, — вспоминает его институтский приятель Женя Щуров. — В первую очередь, это химия, математика, физика, изучение всевозможных религий и языков. Но при этом никаких этических, нравственных, поведенческих моментов у Ильи не наблюдалось вообще. Можно подумать, что для него не существовало понятия добра и зла. Это было скрыто за какой-то его внутренней стеной, и он никогда не высказывался по этому поводу».
Важнейшим для Ильи оказался последний курс института, когда он познакомился с молодым рок-композитором Сашей Пантыкиным. После недолгой дружбы с Лешей Трущевым это была вторая судьбоносная встреча в жизни Кормильцева.
В конце семидесятых виртуозный пианист Александр Пантыкин собрал команду, исполнявшую сложную инструментальную рок-музыку, со стилистическими реверансами в сторону Прокофьева и Шостаковича.
«Я прыгнул в рок-н-ролл, минуя джаз, — откровенничает Пантыкин спустя сорок лет. — Я бегло играл на фортепиано и был специалистом по Баху и Моцарту, но не знал рок-н-ролльных правил и во многом двигался интуитивно».
Первые места на фестивалях отражали неординарность такого явления, как его группа «Сонанс», которая исполняла своеобразный симфо-рок — при активном участии пантомимы, слайдов, чтецов и приглашенного хора. Неподготовленным слушателям сносила крышу музыкальная смесь из барабанных партий, рояля, скрипки, флейты, акустической и электрической гитар, а также инструментов басовой группы.
Так случилось, что на одном из фестивалей «Сонанс» выступал вместе с музыкантами «Машины времени». Тогда группа Андрея Макаревича была одним из флагманов советского рока, и конкурировать с ней казалось утопией. Тем не менее, даже в этом контексте «Сонанс» не выглядел случайным дополнением.
«Шел типичный комсомольский смотр патриотических ансамблей, — вспоминал позднее Макаревич. — Исключением была группа Пантыкина. Они играли совершенно заумную музыку, но без слов, и это их спасало».
После выступления на рок-фестивале в Черноголовке и выпуска магнитоальбома «Шагреневая кожа» «Сонанс» нежданно-негаданно развалился на две группы. Пресловутый «человеческий фактор» разросся в коллективе до необъятных размеров и, по образному выражению Пантыкина, «начал цвести пышным цветом». Поэтому золотистой осенью олимпийского 1980 года идеолог «Сонанса» решил стартовать «с нуля», и теперь ему позарез был нужен рок-поэт.
В то время на Урале начала формироваться специфическая традиция, заключавшаяся в том, что у каждой рок-группы должен быть свой Пит Синфилд. Мол, дело музыкантов сочинять, петь и играть мелодии, а дело штатного рок-поэта — писать к ним стихи. Задача перед Пантыкиным стояла практически невыполнимая: найти не только новых музыкантов, но и не существовавшего в Свердловске рок-поэта.
Но, несмотря на молодость, Александр обладал замечательным даром проходить сквозь стены. Он начал активные поиски и вскоре в прямом и в переносном смысле наткнулся на Илью Кормильцева. Тогда и предположить никто не мог, что, нарушая все законы эвклидовой геометрии, две параллельные прямые — Композитора и Поэта — пересекутся в пространстве и надолго станут одной линией.
Universal Soldier
Кормильцев изначально не был рок-поэтом, просто рок подвернулся вовремя, чтобы растиражировать его открытия и, шире, его манеру.
Как-то раз юный Саша Пантыкин робко заглянул в университетский диско-клуб «220 Вольт», находившийся напротив его студии. Споры музыкальной тусовки и общее волнение меломанской жизни были в самом разгаре. Композитор с прической в духе Тима Бакли буквально застыл на пороге. Его модные очки модели «Перикл» сползли на кончик носа — неловким, но решительным движением он возвратил их в исходное положение.
Исполненный высокого пафоса идеолог «Сонанса» стал вещать студентам о своей студии и смелых попытках писать рок-композиции на стихи поэтов-символистов. В комнате воцарилась тишина, и шуршание магнитофонной пленки, переписывающейся с «Маяка» на «Маяк», оставалось механически-равнодушным.
Оценив произведенный эффект, Пантыкин выдержал паузу и неожиданно для всех предложил сотрудничество... начинающему поэту Кормильцеву. От внезапности Илья выключил аппаратуру и уставился на композитора, словно углядев над его головой нимб или сцены из собственного будущего. Я там не был, но очевидцы настаивают, что первоначально оба студента общались исключительно при помощи междометий. Через пару часов к знакомцам вернулся дар полноценной речи, и Кормильцев загорелся новым приключением. Уже несколько лет он писал стихи «в стол», иногда показывал их жене и двум-трем друзьям, но никогда не думал о себе как об авторе песен для рок-команд.
Глубоко изучив художественную сторону настоящего рок-н-ролла, Илья даже не задумывался о возможности исполнения такой музыки в Советском Союзе. Он методично коллекционировал фирменные пластинки и предпочитал слушать рок-боевики, приглушенно звучавшие по «Голосу Америки», «Би-Би-Си» и «Радио Люксембург». Но не знавший преград Пантыкин величием своего замысла разрушил в голове у Кормильцева все барьеры. Это был вызов судьбы, и Илья его с радостью принял.
«Еще с подросткового возраста я писал стихи, которые не были сориентированы на музыку, — вспоминал впоследствии Кормильцев. — Пантыкин остро нуждался в авторе текстов, и я согласился. Потому что сама идея была необычна: я и не думал, что можно делать рок-песни на русском языке. Было полное ощущение, что мы изобретаем велосипед и что до нас никто об этом не задумывался. Более того, я уверен, что если бы не было такого ощущения, ничего и не получилось бы».
На дворе остывал ноябрь 1980 года. Говоря начистоту, никакой «новой группы» у Пантыкина не существовало, как и не было конкретных идей, каким должен стать его следующий шаг. «Для меня очень важно было понять особенности лирики западных рок-групп, а Кормильцев оказался сильным переводчиком, — вспоминает Пантыкин. — И началась аналитическая работа с текстами. По русской поэзии у нас с Ильей шли настоящие битвы, потому что мы не во всем соглашались друг с другом. Но самое главное, что эти сражения приводили к результату, что и отражалось в наших песнях».
Тогда Кормильцев вовсю зачитывался Шекспиром, Томасом Элиотом и австрийским поэтом Карлом Краусом, книгу которого привез из Питера. В компании университетских друзей Илья часто его цитировал, а особенно — фрагменты стихотворения «Детерминизм»:
Кормильцев отчетливо понимал, что одно дело — чистая поэзия, а другое дело — тексты для бронебойного рок-исполнения. Тут необходимо было придумать что-то особенное. Одним декабрьским вечером Мак влил в себя «ноль целых, семь десятых литра» «Агдама» — так сочинилось несколько абстрактных стихотворений. Одно из них, с угрожающим названием «Пожиратель», содержало множество иносказательных образов, но сильнее всего в память врезался неожиданный рефрен: «В дверь стучатся трое, сбит запор; принесли носилки и топор».
Так странно по-русски еще никто не писал: ни Андрей Макаревич, ни Борис Гребенщиков, ни студийный гуру Юрий Морозов, ни загадочная группа «Оловянные солдатики». Неудивительно, что Пантыкина в предчувствии удачи охватил легкий озноб, и он назначил Кормильцева не только поэтом, но и сопродюсером пока еще безымянной группы.
«Наши первые тексты повествовали о бессмысленности и трагизме существования, — признавался впоследствии Илья. — Они были с философским закосом и скорее походили на то, что позже появилось у металлических групп. Это были композиции с космическим размахом: Бог, дьявол, личность. Социального протеста там еще не было».
В успех новой затеи Кормильцева тогда не верил практически никто. Даже Света Плетенко к увлечению мужа отнеслась крайне скептически. Приятели-меломаны, воспитанные на западном рок-н-ролле, не скрывали своего презрения. Они решили, что их друг сошел с ума и спасти его практически невозможно.
В такой непростой ситуации Илья повел себя, словно опытный эксперт по связям с общественностью. Он действовал спокойно и уверенно: на нападки не отвечал, но любой комментарий принимал к сведению. Как говорится, «мониторил ландшафт». Мак фиксировал общую картину и искал направление для следующего шага. Искать, правда, приходилось на ощупь, в совершенно темной комнате. И не вполне понятно, что именно.
Тем не менее, Кормильцеву происходящее даже нравилось. В первую очередь — отсутствием четкой системы координат. Это напоминало ему решение «мертвых» задачек на олимпиадах по химии. Или выход в открытый космос — о чем Илья запоем читал в отрочестве. Теперь для Мака наступило время «сказку сделать былью» и превратить свои фантазии в осязаемую реальность: в рок-тексты, альбомы и концерты.
Творческий метод поэта-самоучки базировался не только на интуиции, но и на глубоком знании западного рок-н-ролла.
«Чего нам пока не хватает в музыке? — периодически вопрошал Поэт у Композитора. И с огромным энтузиазмом, не дожидаясь ответа, говорил: — Секса, эроса, влечения, мужского начала! Давай-ка вспомним у Led Zeppelin: «Я сожму тебя между чресел, чтобы ты истекала кислым соком, как лимон»... Я понимаю, что сексуальное начало, как качество самоидентификации, глубоко чуждо России, как, впрочем, и любой преимущественно крестьянской стране. Нам нужно найти, схватить, позволить передать себе это male/female. Именно то, что носится в запахе вечернего города...»
Эти размышления заставили Кормильцева вернуться к самому началу отсчета — и задуматься над названием будущей группы. Ему хотелось придумать что-то красивое и сказочное, как Uriah Heep, но с одним условием — чтобы мифический герой оказался персонажем из русской книги. Так в воздухе возникло актуальное название «Урфин Джюс», которое критики затем окрестили «фильмом ужасов в детском саду».
Такое название устроило всех и сразу. Сказалась высота репутации Кормильцева — гуманитария и полиглота. Плюс — по рукам ходила машинописная копия его перевода новой книги об истории и истоках творчества Led Zeppelin.
«Илья в то время перевел как минимум две забавные книжки о рок-н-ролле, — вспоминает Женя Кормильцев. — Одна из них была небезызвестная биография «Барретт», написанная Ником Кентом, а второй перевод рассказывал про ранние годы King Crimson».
Пока Кормильцев пытался сочинять изощренные и аллегоричные тексты, Пантыкин начал выстраивать музыкальную концепцию рок-группы. Делал он это с оглядкой на канадское трио Rush — с высоким и тонким вокалом, оторванным от инструментальной фактуры. Под эту необычную формулу со сложными многочастными композициями Пантыкин пригласил виртуозного гитариста Юру Богатикова и барабанщика Сашу Плясунова. Сам композитор стал играть на бас-гитаре и фортепиано, стараясь петь настолько высоко, как, наверное, не пел ни один рок-вокалист на Урале. Об этом позднее напишут в рок-энциклопедиях: «Пантыкин пел фальцетом, драматично, порой зло или жалобно, но по «слегка придушенному» вокалу эту группу ни с кем нельзя было спутать».
«Это было действительно ощущение полета», — признается вокалист «Урфин Джюса» спустя много лет.
Вскоре в кругах центровой молодежи поползли слухи, что в Свердловске появилась крутая рок-группа, но о-о-очень экзотичная. Мол, играют всякую «оззиосборновщину» с тяжелыми гитарными риффами. Поет то ли женщина, то ли мужчина, и, мол, все песни у них — про ад. Меломаны шепотом пересказывали жуткие тексты, подслушанные у двери репетиционной комнаты: «Я умер, все в порядке: в карманах пропуска / Подписаны все справки, печати в паспортах. / На реактивном лифте в неоновых огнях / Несемся в преисподнюю на суперскоростях».
Поделиться книгой: