Помоги проекту - поделись книгой:
Александр Кушнир. Кормильцев. Космос как воспоминание
Intro
Станция серой ветки называлась «Нахимовский проспект». Хозяина съемной квартиры, расположенной рядом с метро, звали Илья Кормильцев. Я опаздывал на интервью с ним, но застал идеолога «Наутилуса» благостно витающим в мыслях где-то далеко. На залитой солнцем кухне «великий русский поэт», как ласково называли его друзья, приготовил завтрак по-итальянски и начал вещать неудержимым потоком, бушующим в русле между Дэвидом Линчем и Дэвидом Боуи.
Дело было осенью 1995 года. Мы познакомились всего пару недель назад, когда Кормильцев приехал ко мне на Шаболовку с предложением написать историю «Наутилуса» для интерактивного проекта «Погружение». Несмотря на то, что мы виделись впервые и порой общались на разных языках, ощущение от встречи было мощным.
Тогда я работал над книгой «100 магнитоальбомов советского рока», и Кормильцев был одним из ее героев. Приехав с ответным визитом на Нахимовский проспект, я держал паузу до тех пор, пока Илья не вспомнил о теме встречи — поговорить про «Урфин Джюс», «Наутилус», Настю Полеву и магнитофонную субкультуру восьмидесятых. Хозяин в нелепом полосатом халатике не спеша поднялся с дивана и достал со шкафа архив. Запахло добычей, и я включил диктофон.
Следующие несколько часов Илья Валерьевич обстоятельно отвечал на мои вопросы, а в конце беседы подарил самодельную книжку-раскладушку — с чёрно-белыми фотографиями, сделанными во время записи «Урфин Джюсом» легендарного альбома «Пятнашка». «У меня при очередном переезде она точно затеряется, а ты её сохрани», — сказал поэт на прощание.
Что скрывать, я не на шутку впечатлился. И прозвучавшими историями, и подарком, и масштабом личности самого Кормильцева. Так случилось, что голубенькая кассета с этим интервью сохранилась. Она и стала импульсом для написания этой книги.
Теряя невинность / Вместо предисловия
Страстная идея всегда ищет выразительные формы.
Весной 1984 года молодой поэт Илья Кормильцев впервые выбрался на фестиваль ленинградского рок-клуба, где наблюдал чудо. Оглушенный концертами «Аквариума», «Зоопарка» и «Кино», он понял, что жить по-прежнему нельзя. И начать решительные перемены лучше всего с информационно-технической революции.
В то лето события разворачивались стремительно. Где-то в Москве Илья запеленговал двух дипломатов, которые привезли из Китая невиданное чудо техники — четырехканальную портастудию фирмы Sony. Называть ее профессиональной можно было лишь условно, поскольку студия предназначалась для японских балбесов, которые могли в домашних условиях петь караоке или записывать всякие роки-шмоки. Но Кормильцев четко понял, что именно это приспособление может перевернуть ситуацию в родном Свердловске.
На пути к совершенному счастью у 25-летнего Ильи стояла всего одна проблема. Портастудия, которую невозможно было приобрести в советских комиссионных магазинах, стоила пять тысяч рублей, как новый автомобиль «Жигули». Естественно, таких денег у Кормильцева отродясь не водилось. Но этот упрямый дипломированный химик в поношенных очках с репутацией неврастеника чувствовал кожей, как портастудия позарез нужна его друзьям из «Урфин Джюса» и «Змей Горыныч бэнда». Кроме того, на уральском горизонте замаячили свежие «Наутилус», Володя Шахрин и скрывавшийся от башкирских властей Юрий Шевчук.
И тогда Кормильцев, абсолютно не думая о последствиях, решил любой ценой осуществить свою мечту. Но где взять деньги на мечту? Вариантов было немного. Поэт-самородок пал в ноги жене Марине, моля ее найти деньги на звукозаписывающую аппаратуру. Но в ответ, словно с небес, раздался нежный голос: «Илья, стыдно у женщины просить деньги! Я ведь врачом работаю! Откуда у меня могут быть пять тысяч рублей? Ну, подумай!»
Глаза Кормильцева сверкнули опасным огнем. Он поднялся с колен, отряхнул брюки и вкрадчиво спросил: «А я правильно помню, что у моей тещи дома припрятано золото?»
Тещу Илья пронзительно недолюбливал, что придавало его аргументам особую страсть: «Марина! Мы с «Урфин Джюсом» запишем новый альбом «Жизнь в стиле heavy metal» и будем распространять его по всей стране. Это принесет много-много денег, и мы обязательно выкупим золото обратно! Мы его быстро возьмем, быстро заложим и быстро выкупим! Никто из родителей ничего и не заметит».
Это был сеанс супружеского гипноза. Злодей Кормильцев пер напролом, словно танк, и поэтому сопротивление длилось недолго. Отказать ворожащему супругу оказалось просто невозможно. Как признавалась позже Марина, «Илья настолько умел обращать людей в свою веру, что я открыла мамины тайники и выгребла оттуда все золото. Там было немного золота, но я взяла все». Кроме того, молодая жена одолжила у подружек несколько сережек и колец с драгоценными камушками. Уф, вроде должно хватить!
В то волшебное утро Кормильцев проснулся с ощущением праздника. Надел белую рубашку, единственный свадебный костюм и галстук. Начистил серые туфли и тщательно побрился. Обвел рассеянным взглядом жилое пространство, рассовал сокровища по карманам и решительно направился в центр города.
Илья звучно чеканил шаг вразрез одноцветному потоку людей. Он смотрел в эти лица и не им простить, что в своей унылой жизни они плывут исключительно по течению. Народ пугливо рассыпался по сторонам и жался к обочине мостовой, потому что путь Кормильцева озаряло сияние. В августовский день поэт шел по центру Свердловска, а от него во все стороны струился свет. Это не я придумал — с тех пор прошло более тридцати лет, но до сих пор живы люди, которые это свечение видели.
Как гласит история, поэт направился в сторону «нехорошего» дома № 42 по улице Малышева, во дворе которого располагался единственный в городе ломбард. У Ильи уже был опыт подобных приключений, и Америку он не открывал. Пару лет назад Кормильцев незаметно вынес из дома все золото своих родственников. Его намерения были благородны, а помыслы чисты — приобрести для группы «Урфин Джюс» новую ударную установку. И ему удалось все сделать красиво — и барабаны купить, и в долгу не остаться.
На этот раз Кормильцев играл по-крупному и поставил на карту все: деньги, репутацию, будущее нескольких рок-групп. Он дождался очереди, которую его приятели во главе с Юрой Шевчуком заняли с шести часов утра, зашел в ломбард и вытащил паспорт. Затем снял с пальца обручальное кольцо, а из карманов с грациозностью бывалого фокусника начал извлекать семейные драгоценности. Хмурая приемщица взяла товар, выписала квитанцию, а пожилой бухгалтер достал из сейфа хрустящие советские рубли. Поэт дважды пересчитал купюры с портретами Ленина и хватко перетянул их резинкой для волос. Кривая улыбка раскроила его лицо от уха до уха.
В этот же вечер Кормильцев направил в Москву своего друга, звукооператора Диму Тарика, который сутки трясся в общем вагоне, припрятав в трусах и носках заветные пять тысяч рублей. Приехав в столицу, он купил у дипломатов вожделенную портастудию, а на сдачу приобрел «металлическую» кассету фирмы Maxell, на которую впоследствии и был записан наутилусовский суперхит «Гудбай, Америка».
По возвращении в Свердловск Дима Тарик был немедленно уволен с работы за прогулы, но это уже не имело никакого значения. Лес рубят — щепки летят...
Илья трясущимися руками распаковал картонную коробку и вручил этот фантастический агрегат музыкантам «Урфин Джюса» и «Наутилуса». Слава Бутусов позднее не без улыбки вспоминал: «У нас при виде этого чуда техники просто варежки открылись, до такой степени мы были потрясены этим космическим явлением. Это был огромный технологический шаг вперед, и именно Кормильцев в немалой степени повлиял на то, что мы занялись этим с таким интересом».
В эйфории никто не обратил внимания, что портастудия Sony оказалась примитивным сооружением с четырехканальным пультом и ревербератором. Как показала жизнь, включать ревербератор категорически не рекомендовалось, поскольку своим жутким звучанием он напоминал не достижения мировой цивилизации, а «синюшкин колодец» из сказок Бажова. Но с помощью этой аппаратуры можно было создавать реальные рок-н-ролльные альбомы, причем сидя не в центре Токио, а в обыкновенной свердловской хрущевке.
В течение нескольких лет на нее были бесплатно записаны не только легендарная «Невидимка» и демо-версия «Разлуки» группы «Наутилус Помпилиус», но и альбомы «Чайфа», Насти Полевой, Егора Белкина. Все это происходило словно в параллельной реальности — без пугливой оглядки на худсоветы, Союз композиторов, «запретительные списки рок-групп» и лютую цензуру.
«Я всегда хотел перевести на профессиональный уровень записи альбомов моих друзей», — признавался мне на диктофон Кормильцев. На бестактный вопрос о судьбе тещиных драгоценностей Илья Валерьевич спокойно заметил, что перезакладывал и выкупал золото еще в течение многих лет. Полностью, наверное, так и не выкупил.
Но одно можно сказать наверняка. В тот далекий 1984 год Кормильцев впервые почувствовал, что любые границы иллюзорны и в жизни он сможет сделать многое. Над головой у Ильи пел хор нелегальных ангелов и неслышно звучали небесные фанфары. Так будущий издатель, переводчик и общественный деятель начал свой путь навстречу новым огням. Теперь главное было — успеть.
Часть I. Запах юности. 1959–1984
Семейные реликвии
У нашего поколения было чудовищно длинное детство.
Меня всегда интересовало, кем был Роберт Циммерман до того, как стал Бобом Диланом. Всю жизнь лауреат Нобелевской премии старался уходить от вопросов о своей юности. Даже автобиографию в книге «Хроники» он начинает с переезда в Нью-Йорк в двадцатилетнем возрасте. А что происходило до этого — загадка или будущий миф.
С похожей историей я столкнулся, общаясь с Кормильцевым.
«Я очень не люблю ту часть моих сверстников, которая в своих мыслях погружена в семидесятые, — признавался Илья Валерьевич. — У меня, например, об этом времени сохранились весьма неблагоприятные воспоминания».
Шумный и общительный, поэт «Наутилуса» при подобных разговорах, как правило, становился замкнутым и угрюмым. Похоже, что все антенны у Ильи были направлены в иную сторону. Он жадно любил инновации, а ностальгические интервью давал без энтузиазма, всем видом показывая, что жить прошлым крайне непродуктивно.
«Из меня мемуарист никакой, — говорил в одной из бесед Кормильцев. — Меня больше интересует настоящее и будущее... У всех моих песен, конечно, были какие-то истории. Но все, что я написал, через два года я не ощущал своим. Я дистанцируюсь по отношению к этому и становлюсь в позу наблюдателя. Созданное быстро перестает меня греть».
В чем была причина его отстранения от прошлого? Почему так сильно не любил вспоминать? Хотел выглядеть загадочным? Стеснялся себя? После его смерти я попытался на эти вопросы найти ответы.
Как известно, Илья Валерьевич Кормильцев родился в Свердловске 26 сентября 1959 года. Впоследствии всячески любил «раздувать пожар» и придавать этой дате особое значение в истории человечества. Припоминая, скажем, день рождения поэта Томаса Элиота или исторический полет Юрия Гагарина.
«Мы стартовали с Гагариным практически одновременно, каждый — в свой космос», — писал Кормильцев в одном из стихотворений.
Вырос Илья в многонациональной семье: по линии матери он был на четверть поляк, а по линии отца — русский и немец. Его дальние родственники переехали в уездный Екатеринбург из Сибири еще в середине XIX века. Они были купцами широкой натуры, которые любили крепко выпить и задорно повоевать. Из поколения в поколение передавались семейные фотографии и легенды об их участии в Первой мировой войне, а до этого — в победоносном походе русской армии на Шипку.
Прапрадед его бабушки был из тех отчаянных немцев, которые по призыву императрицы Екатерины Великой приехали «поднимать» Россию. От своих немецких родственников Илья перенял педантизм и здоровый авантюризм, а от польской ветви по линии красавицы мамы — трепетность и романтизм.
Основную роль в воспитании поэта сыграл дедушка Виктор Александрович, который в должности доцента преподавал геодезию в Горном институте. В тридцатых годах деда ожидала серьезная научная карьера, но судьба неожиданно забросила его в высшие эшелоны партийной элиты. Вскоре товарища Кормильцева избрали первым секретарем Ленинского райкома КПСС, а затем — вторым секретарем горкома партии.
Это была крайне ответственная и нервная должность. В годы Великой Отечественной войны Виктору Александровичу приходилось курировать множество направлений: от деятельности эвакуированных украинских заводов до бесперебойной работы муниципального транспорта. В хрущевские времена он вернулся к преподаванию и трудился доцентом кафедры рудничного транспорта вплоть до ухода на пенсию.
«Поскольку дедушка был, как Набоков, страшным англофилом, у него имелся украденный из “спецхрана” номер газеты Times, — вспоминал впоследствии Илья. — Вообще, у Виктора Александровича было два любимых объекта. Настоящий английский каталог Stanley Gibbons — он был еще и страстным филателистом — и газета Times, которую он любил поглаживать, при этом приговаривая: “Вот это газета, а вот это все, — и тут дедушка мог показать на что угодно, — совсем не газета!”»
Говорят, что когда в разгар войны свободолюбивый Виктор Александрович сболтнул в горкоме что-то европоцентристское, его чуть ли не арестовали — как английского шпиона. По воспоминаниям родственников, он всегда хранил под подушкой заряженный пистолет, чтобы в случае приезда чекистов успеть застрелиться. Но в марте 1953 года Сталин счастливым образом умер, и дело о несостоявшемся шпионаже удалось замять.
Сын Валерий Кормильцев продолжил семейные традиции и закончил с отличием вышеупомянутый Горный институт. Там же познакомился со студенткой Светланой Зворской, дочкой известного геолога Алексея Иосифовича Зворского и правнучкой «бедных, но гордых польских шляхтичей». Незадолго до окончания института два молодых геолога стали мужем и женой. Вскоре у счастливых молодоженов родился сын Илья.
Беззаботное детство завершилось для Кормильцева-младшего довольно быстро. Случилось так, что буквально через пару лет родители развелись. Отец с головой ушел в самообразование: начинал аспирантом в академическом институте Уральского отделения Академии наук СССР, а в 1981 году стал профессором и доктором геолого-минералогических наук. Параллельно выпускал многочисленные монографии и книги стихов в духе Омара Хайяма, которые были популярны в кругах свердловской технической интеллигенции.
Все это время будущий профессор не общался ни с женой, ни с сыном. В 1965 году снова женился, и в этом браке у него родился второй сын Женя Кормильцев. Тогда жесткая по характеру мама Ильи категорически запретила в семье упоминать имя Валерия Викторовича.
С самого рождения маленький Илья стал смыслом жизни Светланы Алексеевны. На каникулах она возила его на экскурсии в Ленинград, а летом брала в геологические экспедиции. Пройдя комсомольскую «школу жизни», мечтала вырастить из него идеального строителя коммунистического общества. Любила странной любовью, целенаправленно пытаясь его переделать. Но будущий вундеркинд интуитивно сопротивлялся и в итоге рос с ощущением отстраненности и недостатка любви — со всеми вытекающими переживаниями.
«Мир, как мать, которая не любит меня. / И Бог, как отец, которого я не знаю», — писал позднее Кормильцев в «Прологе к автобиографии».
Будучи ребенком с ослабленным иммунитетом, Илья часто болел. Поэтому дедушка принял мудрое решение: выкупил в пригороде участок земли, на котором построил небольшую дачу. Предполагалось, что пребывание ребенка на свежем воздухе оздоровит его. Бабушка Галина Константиновна отпаивала внука парным молоком и кропотливо выращивала на грядках овощи. С немецкой дотошностью учила маленького Илью латинским названиям растений, а также навыкам выращивать все, что способно произрасти в суровом уральском климате.
Необходимо заметить, что баба Галя была протестанткой голубых немецких кровей. В юности получила хореографическое образование и выступала в составе театральной агитбригады перед бойцами Красной Армии. Позднее, столкнувшись с голодом в Поволжье, крестьянскими рынками и разгоном НЭПа, она всеми фибрами души возненавидела советскую власть.
«Наша счастливая жизнь закончилась в 1917 году», — бесстрашно говорила Галина Константиновна в разгар сталинских репрессий.
Шикарный партийно-номенклатурный дом, где жили дедушка с бабушкой, находился в самом центре города, в Банковском переулке, неподалеку от памятника Ленину. Их просторная квартира выглядела настоящим собранием драгоценностей, начиная от редких видов кактусов и огромной коллекции марок, заканчивая профессорским кабинетом с дефицитными книгами.
Книжные стеллажи занимали все пространство комнаты, от пола и до потолка. В них хранились полный каталог издательства «Academia», дореволюционные фолианты по древнекитайской философии, словари Брокгауза и Ефрона, прижизненные издания Хлебникова, многотомник Большой советской энциклопедии, подшивки журналов и коллекция переводной литературы, состоявшая из книг Воннегута, Брэдбери, Лема и Шекли.
«Библиотека Виктора Александровича была организована по оригинальному принципу, — вспоминает школьный приятель Ильи Коля Соляник. — Книг было много, и они распределялись по странам. К примеру, Португалия: вначале шла поэзия, потом проза, а потом — эссеистика. У Ильи такая фундаментальность вызывала искреннее восхищение».
Любопытно, что на одной из полок хранились мемуары маршала Жукова с автографом самого автора. В опальные годы Георгий Константинович командовал Уральским военным округом и частенько бывал в квартире у Кормильцевых. Бабушка с улыбкой признавалась Илье, что Жуков был в нее тайно влюблен и впоследствии прислал в подарок свою книгу «Воспоминания и размышления».
В школьные годы Кормильцев-внук не вылезал из кабинета Виктора Александровича. Казалось, что его отцом был Курт Воннегут, а матерью — Франсуаза Саган. Причем особенно сильно Илья увлекался фантастикой — как отечественной, так и западной.
«Я читал романы Жюля Верна, мечтал стать капитаном Немо», — писал он в одном из стихотворений.
Кроме того, будущий поэт учил наизусть целые поэмы и мог прочитать вслух объемные фрагменты из «Истории государства российского» графа А. К. Толстого.
Любопытно, что в одном из ранних интервью, отвечая на вопрос об источниках самообразования, Илья честно признался: «Библиотека моего деда». И сентиментально добавил: «Больше всего я любил книги, от которых можно заплакать».
Так же рьяно Илья увлекался переводами. К примеру, брал двуязычную книгу сонетов Шекспира и переводил английский вариант стихотворения на русский язык, а потом — наоборот. Затем сравнивал свой вариант перевода с книжной версией. Долго и кропотливо оттачивал свой будущий стиль максимально эрудированного рок-поэта.
Уже в начальных классах Илья увлекался не только книгами. Английская спецшкола № 70, где он учился, имела физический уклон. В возрасте десяти лет Кормильцев осилил таблицу Менделеева и начал применять теорию на практике. В магазине «Охотник» он с помощью Коли Соляника приобретал банки с порохом и ставил разнообразные пиротехнические эксперименты. К примеру, в результате штурма макета рыцарского замка пытливый ученик лишь чудом не взорвал квартиру, а после опытов с карбидом у него на лбу загорелся глубокий шрам.
Неудивительно, что в школе Илья был обречен стать «белой вороной». Ровесники его недолюбливали, нутром чувствуя, что он — другой. Кормильцев раздражал их не столько своими знаниями, сколько необычной манерой поведения.
Он никогда не делал то, что было принято: не играл в футбол, не любил фотографироваться и бегать за девчонками, не участвовал в драках и постоянно делал что-то странное. После вызовов к директору мог кататься в истерике по коридору, громко обзывая учителей фашистами. И чем больше одноклассников собиралось лицезреть этот моноспектакль, тем громче Кормильцев вопил.
Как-то раз маленький Илья решил отомстить своим врагам. Не без помощи дедушки он изобрел невидимый клей, которым основательно намазал стулья в учительской. Утомленные борьбой с детьми, преподаватели рухнули на стулья, чтобы попить на перемене чайку. Прошу поверить, это чаепитие запомнилось им на всю жизнь. Поскольку отодрать фрагменты неживой материи от старинной древесины не смогли ни уборщица, ни завхоз, ни комсомольские активисты.
В кульминационный момент в учительскую заглянул взъерошенный Илья и невинно поинтересовался: «Скажите, пожалуйста, а почему у нас занятия не начинаются?»
Могильная тишина была ему ответом.
«В школе я был странной смесью ботаника и хулигана, — объяснял позднее Кормильцев. — Тихий омут, в котором, как известно, черти водятся. То мы школу травили слезоточивым газом, то какие-то взрывы устраивали. Получилась в итоге дружеская ничья, потому что и школа стоит, и я жив».
Долгое время ровесники относились к Илье как к действительному психу. За спиной дразнили Кормушкиным, считали маменькиным сынком, препротивным очкариком и в итоге решили его проучить. Неблагополучные юноши, чье мелкоуголовное будущее было уверенно запечатлено на лицах, связали руки Илье и намазали известью глаза, повредив при этом роговицу. Защищать его было некому, и зрение оказалось испорченным навсегда.
Врачи прописали Кормильцеву очки, которые ему регулярно разбивали в драках. Как правило, после этих схваток его поведение становилось непредсказуемым, но незримые ангелы, похоже, хранили Илью уже тогда. Жив остался — и слава Богу.
В старших классах в его семье случились значительные перемены. Светлана Алексеевна еще раз вышла замуж и родила второго ребенка. Теперь в их огромной хрущевской квартире на улице Большакова они проживали вчетвером: мама Света, Илья, отчим Владимир Георгиевич и сестра Ксения Устюжанинова.
«Я отлично помню комнату Ильи, которая казалась мне особенным местом, — вспоминает Ксения. — Там постоянно крутились пластинки и раздавались ни на что не похожие звуки. На двери висела акварель: огненно-красная пустыня, барханы, холмы, дорога. По дороге идут босая девушка в развевающемся белом платье и по пояс обнаженный длинноволосый юноша в джинсах. Он с гитарой. А над горами вместо солнца — огромный глаз в ореоле лучей! Такая хипповская романтика, перерисованная с обложки какого-то рок-альбома, казалась мне окном в иной мир, фантастический и невероятный, где живет мой брат Илья».
Пиротехник
Я всегда был бунтарем... Родители, авторитеты — все нуждалось в свержениях и переменах.
В школьные годы Илье было скучно внимать старорежимным преподавателям, вооруженным советской идеологией и нафталиновыми методичками. Научная фантастика, журналы «Наука и жизнь» и «Иностранная литература» будоражили его мозг куда сильнее, чем, скажем, биографии классиков марксизма-ленинизма.
«У брата шли постоянные выяснения отношений с учителями, — рассказывает Ксения Устюжанинова. — Например, ему задали написать сочинение о Ленине. Звонит преподаватель маме: «Ваш сын написал прекрасное сочинение. Но проблема в том, что он написал не про Ленина, а про Шекспира!» Откуда в нем взялся этот стойкий нонконформизм, даже непонятно».
Битвы со школьной администрацией начинались у Кормильцева прямо на пороге учебного заведения. За пару минут до звонка будущий вундеркинд прибегал на занятия в коротких штанишках и с перемотанной изолентой оправой очков. Как правило, несколько пуговиц на его рубашке отсутствовали, а пальто было застегнуто не по уставу.
На входе Илью с важными лицами ожидали преподаватели. Они вели жестокую войну со школьниками, посмевшими приходить на уроки с прическами в стиле Джорджа Харрисона. Однажды, цепко схватив Кормильцева, строгий завуч свободной рукой обрезал ему часть волос и отправил в парикмахерскую, наказав ему вернуться со стрижкой «полубокс».
«Лязг холодных ножниц, я до сих пор слышу его у себя над ухом. / Днем и ночью чувствую прикосновение холодного металла к коже. / Вскакиваю с криком в середине ночи», — писал позднее Кормильцев в стихотворении «Ножницы».
По воспоминаниям очевидцев, горевал Илья недолго. Месть юного экспериментатора, тяготевшего к вселенской справедливости, получилась страшной. Для начала он просто попытался подорвать родную alma mater. А затем, активировав таинственную органическую реакцию, задумал вызвать газовый смерч, направленный на полное истребление школьных инфузорий.
«Атака была осуществлена с помощью боевого химического отравляющего вещества под названием «хлорацетофенон», который Илья синтезировал прямо в лесу, — объясняет его брат Женя Кормильцев. — Пакет с хлорацетофеноном был аккуратно положен на школьную батарею, в результате чего состоялась массовая эвакуация учебного заведения, поскольку при нагревании смеси случился мощный слезоточивый эффект».
Еще до этой акции пытливый пиротехник начал посещать факультативные занятия по химии — именно этот предмет казался ему действенным оружием против школьного режима. Кроме того, новая учительница просто обожала мозги Кормильцева. В результате он твердо решил стать ученым-химиком, о чем торжественно сообщил как-то под вечер у себя дома.
«На подсознательном уровне связь между поэзией, магией и химией всегда ощущалась мной очень сильно, — вспоминал впоследствии Кормильцев. — Фауст же, явный протохимик, был моим любимым героем лет с тринадцати».
Вскоре Илья с блеском выиграл районную олимпиаду и удостоился экскурсионной поездки в город Тобольск. На родине Дмитрия Менделеева он знакомится с вундеркиндами-химиками из других школ. Это были реальные «головастики», с которыми он мечтал создать в коридорах родной школы «атмосферу католических кварталов Белфаста». Юный алхимик осуществлял производство детонаторов с помощью Жени Лейзерова и Коли Соляника.
«Каждую субботу вечная страдалица Светлана Алексеевна Зворская приходила в школу и шла прямиком в кабинет директора, — объясняет Ксения Устюжанинова. — Там ей выкладывали полный список того, что ее ненаглядный сынуля натворил. А он уже тогда был партизаном и противником мирового порядка».
Из-за конфликтов с учителями в семье нарастал разлад. Мама отчетливо понимала, что сын растет «другим человеком», далеким от ее идеалов.
Светлана Алексеевна искренне мечтала воспитать детей в духе строителей нового общества и использовала для этого любые методы. Она в отчаянии наблюдала, как у сына не складываются отношения ни со школой, ни с отчимом, которого Илья «по-хорошему не любил».
Каждое лето мама Света брала сына в геологические экспедиции. Пару месяцев в году он трудился разнорабочим и таскал по уральским лесам и оврагам тяжеленные мешки с камнями разных пород. Илья настолько приноровился к такому образу жизни, что его перестали употреблять в пищу местные комары, буквально облетая стороной — не желали связываться.
А по ночам Илья вел тайные диалоги с Космосом. А именно при свете фонарика самозабвенно изучал французский язык. В его карманах хранились нарезанные перфокарты, на которых с одной стороны были написаны французские слова и их транскрипция, а с другой — русские аналоги. Светлана Алексеевна не на шутку волновалась за зрение сына и постоянно пыталась уложить юного полиглота спать. Но, очевидно, совершенно безрезультатно.
«Кормильцев с точки зрения мозгов уже тогда был человеком совершенно неординарным, — вспоминает Женя Лейзеров. — Он читал в оригинале «Алису в Стране чудес» и Курта Воннегута. По жизни он был «ботаником», и все мы над ним немного подшучивали».
Параллельно изучению иностранных языков Кормильцев погрузился в решение олимпиадных задачек по химии и скоро достиг внушительных успехов. Весной 1974 года он занял призовое место на всесоюзной олимпиаде в Донецке. Лето провел неподалеку от Казани, в национальном лагере «Орбиталь-74», где собирали самых талантливых юных химиков СССР.
«Этот летний лагерь находился на берегу Волги и состоял из деревянных домиков, — объясняет Женя Лейзеров. — Я жил в одном из таких бунгало вместе с Кормильцевым. Там было классно, поскольку профессора уровня Гуревича и Капицы читали парадоксальные лекции и общались с нами как со взрослыми. Нас пригласили учиться в Казань, дали гарантии общежития, стипендии и поступления в химико-технологический институт. Это было здорово!»
Общение с именитыми профессорами здорово перевернуло взгляды Ильи. После приглашения в 1975 году на международную олимпиаду в Болгарию Кормильцев изменился не только внутренне, но и внешне. Он перестал одеваться в магазине «Детский мир» и выклянчил у мамы деньги на пошив модных брюк в стиле клеш.
Но это было еще не все. Параллельно написанию стихов для школьной рок-группы Илья переквалифицировался из алхимика-террориста в заядлого меломана. Он легко внедрился в основные места виниловой жизни Свердловска: толкучку в саду им. Вайнера, магазин «Мелодия» и вещевой рынок на станции Шувакиш.
«В школе я спекулировал пластинками, — признавался впоследствии Кормильцев. — Я не только был активным коллекционером, обменщиком и спекулянтом, но и любил просвещать всех, переводя статьи из западной прессы и тексты англоязычных групп».
Илья собирал на переменах старшеклассников и читал самопальные русскоязычные версии текстов Pink Floyd, переведенные и записанные им в толстую тетрадку. Дело происходило, как правило, в школьном туалете, и эти литературные сходки пользовались у народа определенной популярностью.
Времена изменились, теперь вместо прозвища Кормушкин у Ильи появился уважительный псевдоним Мак Фидер, который при желании можно было перевести как Мак Просветитель. И, надо отдать Кормильцеву должное, из подпольного формата «чтение стихов в туалете» будущий поэт выжимал максимум эффекта. Приятели стали называть его «друг Мак», а одноклассники покидали сортир крайне неохотно, систематически опаздывая на занятия.
Наблюдая за увлечением Ильи западной рок-музыкой, заботливый дедушка подсунул внуку культурологическую книгу Филиппа Боноски «Две культуры». Прочитав ее, Кормильцев-младший самозабвенно увлекся идеологией хиппи и технологиями производства диэтиламида лизергиновой кислоты. Не имея возможности приобрести у знакомых этот «витамин для души», он уже в 15-летнем возрасте ясно представлял себе схему его изготовления.
«В 1975 году Мак всерьез обсуждал с более опытными друзьями-химиками, реально ли на базе химической лаборатории Уральского университета синтезировать ЛСД, — объясняет Ник Соляник. — Его искренне интересовало, насколько выгодно и опасно этим заниматься в СССР».
Некоторое время судьба хранила новоиспеченного экспериментатора от противоправных искушений. Но не в характере Ильи было ждать милости от природы. Как-то раз, обнаружив во дворе Городской клинической больницы баллоны с закисью азота, он вычитал в учебнике по токсикологической химии, что данная смесь используется при наркозах. И его мозг при получении этой информации буквально взорвался. Возбуждение от обладания новым знанием можно было потушить только действием.
Поделиться книгой: