Фильм так ее увлек, что она забыла обо всем на свете, даже о том, что Богусь рядом, но как только показалось слово «конец» и в зале вспыхнул свет, чувство реальности вернулось к Тереске. Она забеспокоилась насчет своего вида, наверняка нос залоснился. Скосив глаза, она пыталась разглядеть его кончик. Действительно блестит. Стараясь не поворачиваться к Богусю лицом, она торопливо вынула пудреницу и, не реагируя на толчки, получаемые со всех сторон, погляделась в зеркальце. Проклятый нос подозрительно покраснел, чем ужасно ее расстроил. Не тот уровень красоты, который можно демонстрировать Богусю. У него высокие требования...

   Хуже всего, что все темы, имевшиеся у нее в запасе для светских бесед, сейчас казались Тереске неинтересными и какими-то детскими. Школа, дом, дурацкие саженцы... Богусь жил совершенно иной жизнью, куда более разнообразной и увлекательной, в ней навряд ли найдется место ее школьным отметкам и общественным поручениям. Хоть бы в семье что-то произошло, хоть бы родители разошлись со скандалом, хоть бы тетка Магда убила своего четвертого мужа, хоть бы... В классе тоже ничего интересного, ни алкоголиков, ни наркоманов... И в далекое путешествие она не собирается... Ничего... Все будничное и серенькое, проза жизни...

   Богусь выглядел слегка рассеянным. Оказалось, у него проблемы с жильем: подвернулась оказия снять однокомнатную квартирку, но он еще не знает, где будет учиться — в Варшаве, Вроцлаве или где-то еще. Жить с родителями ему опостылело, вопрос с квартиркой надо решить немедленно — приятель уезжает за границу на два-три года и хочет квартиру сдать. Загвоздка в том, что Богусь не знает, в какой он устроится институт, не исключено, что в другом городе, но в любом случае через год он переведется в Варшаву, и что тогда? Хорошо бы иметь тут про запас отдельное жилье, но он сомневается, что родители согласятся платить за пустую квартиру.

   — Так плати сам, — сказала Тереска, несколько ошарашенная его взрослостью и масштабностью его проблем.

   — Вот еще! — возмутился Богусь. — А предки на что?

   — Не знаю. Нельзя же от родителей столько требовать...

   — Чем больше требуешь, тем больше получаешь. Они обязаны обеспечить пристойную жизнь своему единственному сыночку. Это их долг, и пускай они об этом не забывают. Трудность в том, что отец уже платит взносы за мою кооперативную квартиру, как бы не заартачился и не отказался оплачивать две квартиры.

   — Может и заартачиться. Придется тебе подождать кооперативной.

   — Пять лет? И речи не может быть! Мне нужна свобода!

   Тереске представилась туманная, но заманчивая картина: маленькая очаровательная квартирка, Богусь в роли хозяина, она наносит ему визиты... Сердце ее учащенно забилось в предвкушении счастья, но с Богусем она своими робкими мечтами делиться не стала. Богусю было не до нее, он просто-напросто размышлял вслух о своем житье, в котором ее присутствие не предполагалось. Самое время чем-нибудь блеснуть, произвести на него впечатление! Ничего интересного не приходило в голову, переполнявшее ее счастье обращалось в нервную дрожь. Тереска изо всех сил старалась не стучать зубами.

   — Тебе не холодно? — заботливо спросил Богусь. Почуяв в ней благодарного слушателя, он пришел к выводу, что Тереска гораздо симпатичнее и умнее, чем ему казалось.

   — Нет, - нервно ответила Тереска. — То есть да. Немножко.

   Покровительственным жестом он снял пиджак и накинул ей на плечи. Тереска не протестовала. Этот жест, эта заботливость... мужская защита. Случись такое в тропическую жару, тоже бы протестовать не стала. Она была на верху блаженства. Выйдя из автобуса, они молча направились к ее дому, погруженные в свои мысли.

   — Сердце — даже неплохо, — вдруг изрекла Тереска, — мозг — тоже пускай, но легкие и желудок выглядят отвратительно, а против двенадцатиперстной кишки я категорически возражаю.

   Богусь резко остановился.

   — Что с тобой? — спросил он изумленно. — Ты что-то сказала?

   Его голос вырвал Тереску из размышлений. В течение последних трех минут мысль ее проделала увлекательнейшую дорогу. Оказавшись в темноте и в пустынном месте, она вспомнила про бандитов, которым предоставлялась прекрасная возможность на нее напасть. И Богусь рядом. Да, он бросится на ее защиту, это, ясное дело, сближает. А вот если бы она возвращалась домой одна, бандиты запросто могли бы ее убить. Тут Тереска вспомнила, что Богусь поступает в медицинский, и мысленным взором увидела свой труп на столе в прозекторской, увидела скальпель в его руке, и мысль, что именно он окаменеет от отчаяния над ее переставшим биться сердцем, доставила ей мазохистскую отраду. Да, пускай он каменеет над сердцем, но над остальным... бр...

   Ошарашенный Богусь смотрел на нее недоумевающе.

   — Мысли вслух, - смущенно пояснила она, — мне представилось, что ты производишь вскрытие моего трупа. Тех бандитов милиция все еще не поймала, и может, они меня все-таки уберут.

   — У тебя слишком игривое воображение, — заметил он, снова трогаясь в путь. — А бандитам лучше бы не спешить с твоим убийством, к вскрытиям меня допустят не скоро. Ты протухнешь. Пускай годика два потерпят.

   — Меня можно держать в формалине, — пробурчала Тереска. — А ты с дзюдо знаком?

   — Я не знаю, сколько времени можно держать труп в формалине... Ты, кажется, опасаешься нападения?

   В тоне Богуся явственно ощущалась нотка тревоги, но Тереска не обратила на это внимания. Она не отрывала внутреннего взора от трех бандитов в масках и с ножами в зубах. Если они кинутся на нее, Богусь встанет на ее защиту, а потом донесет на руках ее бесчувственное тело до калитки... Бандитов трое, Богусь один, и без ножа, во всяком случае, в зубах его не держит. Нет, тут без дзюдо не обойтись... Она вовремя спохватилась и прикусила язык, чтобы не высказать вслух своих надежд.

   — Всякое бывает, - ответила она, вздохнув. — Жаль, что ты не носишь шпаги на боку. Но ты, кажется, говорил, что занимаешься дзюдо или чем-то в этом роде...

   — Ага, и поэтому ты выбрала меня для похода в кино? — насмешливо прервал ее Богусь. — В качестве охраны?

   — Не каждого хочется видеть в роли своего защитника, — с достоинством ответила Тереска, и польщенный Богусь подумал, что в ней все-таки есть изюминка... В схватку с бандитами он не рвался, но сумел оценить тонкость комплимента. Только потому он, не задумываясь, принял приглашение Терески на именины.

   — Я, правда, не знаю, где окажусь пятнадцатого ноября, но если буду в Варшаве, обязательно приду.

   — Приходи обязательно, может, еще застанешь меня в живых, — меланхолическим тоном произнесла Тереска, останавливаясь перед калиткой. — И не обязательно ждать именин, заскакивай ко мне почаще.

   — К сожалению, я уезжаю. Сперва в Краков, потом во Вроцлав. Сам не знаю, когда попаду в Варшаву.

   — Может, зайдешь на минутку?

   Заходить Богусю не хотелось. Ему хотелось помечтать о девушке из «Орбиса», воображение уже перенесло его к ней. Пробормотав что-то о приготовлениях к отъезду, он кинул прощальный взгляд на освещенную входной лампочкой Тереску, и она показалась ему красивее, чем обычно — зеленые глаза таинственно поблескивали в полутьме. Богусь даже подумал, что все же не стоит выкидывать из памяти их летние романтические свидания, она, конечно, соплячка, но простушкой ее не назовешь. Со словами «До свидания, милая» он обнял девушку и легонько поцеловал. Тереска потрясенно замерла. В голове промелькнула мысль, что их могут увидеть из окон дома, а потом все мысли исчезли. И осталось только ощущение счастья.

   «Наверное, у меня сейчас идиотское выражение лица. Все догадаются...» — с тревогой подумала она, и состроила несколько гримас, контрастирующих с состоянием ее духа. Грозно нахмуренные брови, дикий взгляд исподлобья и злобный оскал так перепугали ее родителей, сидевших в семейном кругу за столом, что они принялись донимать дочку заботливыми расспросами. Тереске пришлось долго клясться, что никто на нее не нападал и она никого пальцем не тронула, что ее не выбросили из зала посреди сеанса и фильм ей очень понравился, что она не ела и не пила никакой отравы, что никого она не собирается пугать, а выражение лица... мало ли какие появляются на лице выражения, она тут ни при чем.

   И только после ужина, когда она уже поднималась к себе наверх, пани Марта вспомнила одну немаловажную вещь.

   — Погоди, я чуть не забыла. Милиция опять про тебя спрашивала. У них какое-то срочное дело. Тереска остановилась на середине лестницы.

   — И что?

   — Ничего. Расстроились, что тебя нет и, кажется, поехали к Шпульке.

   Тереска кивнула головой и двинулась дальше, вяло подумав, что завтра Шпулька ей все расскажет.

   За несколько часов до описанного разговора Шпулька раздумывала над тем, как бы получше отметить этот замечательный и долгожданный день. День избавления — кошмарная история с саженцами подошла к концу. Не нужно больше волочить за собой проклятый стол на колесиках, не нужно больше в потемках шарахаться от психа к психу, чтобы убеждать, упрашивать и умолять. Покой. Наконец-то наступил покой, и она никому не позволит отобрать его. Надо совершить нечто такое, неважно что, чтобы охватившее ее чувство покоя окрепло, надо, наконец, расслабиться и отдохнуть.

   Цветы. Лучше всего заняться пересадкой цветов. Особую слабость Шпулька питала к кактусам, их у нее была целая коллекция, которую она в последнее время совсем забросила. Пора привести кактусы в порядок, тем более, что они требуют особого подхода. Одни ничего не имеют против соседей, несколько видов могут собраться в одном горшке, образуя диковинные сплетения, другие предпочитают одиночество. Кактусы, с весны оставленные без надзора, принялись расти как попало, пора было призвать их к порядку.

   Приняв это решение, Шпулька принесла давно заготовленную землю и высыпала ее на газету, расстеленную посреди комнаты. На другую газету рядом она стала высыпать отслужившую свое землю, затем принесла новые горшки, чтобы рассадить кактусы, и расставила вокруг себя всех своих питомцев. Комната стала походить на оранжерею в стадии ремонта.

   В одном из горшков туго свитый клубок корней никак не позволял вынуть кактус без урона для отростков. К тому же это оказался тот самый, к которому было очень опасно прикасаться. Растущие пучками иголочки были такими крохотными, что их невозможно было разглядеть невооруженным глазом, зато при малейшем прикосновении они крепко впивались в кожу и неделями давали о себе знать. Шпулька натянула перчатки и грохнула по горшку молотком.

   Внезапный стук в дверь так перепугал ее, что она все выронила из рук. От кактуса отломилось два кусочка. В доме никого не было, родители ушли по своим делам, брат уехал на учебу в Гданьск, пришлось идти открывать. С гневным ворчанием Шпулька перелезла через кучу земли и груду горшков и, стараясь не наступать на черепки и поддоны, вышла в прихожую.

   За дверью стояли участковый и Кшиштоф Цегна.

   — Добрый день, - сказал участковый, приглядываясь к Шпульке с некоторым удивлением: растрепанная, выпачканная землей, но... в перчатках. — Вы должны немедленно с нами поехать. Вашей подруги дома не оказалось, кажется, она пошла в кино, так что выручайте. Дело безотлагательное.

   — Безотлагательное... - Протянула Шпулька. — Добрый день. Неужели у меня никогда не будет покоя? Ладно, вот только цветок посажу.

   Она расстроилась страшно, подумав с горечью, что все это из-за Терески, а ее, конечно, дома не оказалось, потому что этот паршивый Богусь для нее важнее всего на свете. Шпулька начинала подозревать, что покоя ей не видать как своих ушей, но, как бы там ни было, поломанный кактус надо пересадить, а то он совсем погибнет. Она возвратилась в комнату, а участковый и Кшиштоф Цегна, не вполне уразумев ее ответ, последовали за ней.

   — О, так вы пересаживаете цветы, — сказал участковый с некоторым беспокойством. — Но мы вас оторвем ненадолго. С кактусами ведь ничего не случится, если вы их покинете на полчаса?

   — Осторожно! — нервно предупредила Шпулька. - С кактусами ничего не случится, но вот этот, поломанный, я должна пересадить сейчас. Только не наступите на него!.

   Она присела, вынула из черепков кактус и поспешно насыпала земли в новые горшки. Кшиштоф Цегна наклонился и подал ей два отломанных куска.

   — Осторожно!!! — заорала Шпулька. - Не прикасайтесь к нему!

   — Не бойтесь, я их не поломаю, - сказал напуганный криком Кшиштоф Цегна и придержал обломки кактуса другой рукой.

   Шпулька выхватила их у него из рук.

   — Теперь вы пропали, - зловещим тоном объявила Шпулька, - теперь вам от них никогда не избавиться, теперь они уже по вас расползлись. Этот кактус нельзя брать в руки.

   Кшиштоф Цегна невольно вздрогнул, хотя не ведал еще, кто расползся по его телу, вероятно, какие-то насекомые. Он осмотрел руки — по ним ничего не ползало. Участковый наблюдал за ним с любопытством.

   — На руках ничего нет, - сообщил он. - А что на этом кактусе было? Паразиты какие-нибудь, черви?

   — Скоро узнаете, - загадочно пообещала Шпулька. - Не трогайте! — снова завопила она, когда Кшиштоф Цегна поднес руку к собственному уху. - Они впиваются всюду! О Боже, теперь всю жизнь вам придется их выковыривать.

   Воображая чесотку, грибок и тому подобное, Кшиштоф Цегна попятился и застыл с растопыренными пальцами. Шпулька, ловко утрамбовав землю в четырех горшках вокруг отростков опасного растения, поднялась с колен.

   — Можно ехать, - покорно сказала она. - Остальными я займусь потом.

   Кшиштоф Цегна вновь обрел утраченную на мгновение способность двигаться и тут же почувствовал, как что-то кольнуло его в ладонь. Он потер в этом месте руку, но теперь кололо уже между пальцами. Затем уколы ощутились на шее; под воротником, а также в ухе и в пальцах другой руки. Уколы были мелкие и, вроде бы, безболезненные, но при этом просто невыносимые.

   — Этот кактус клюется! — выкрикнул он с укоризной и чуть ли не обидой в голосе.

   — А я что говорила, - сердито ответила Шпулька. - Кактусы все клюются, а к этому вообще с голыми руками лучше не подходить. Теперь вы недели две будете выдирать из себя колючки. Такие крохотные, разглядеть невозможно, разве что под микроскопом.

   — Поехали! — поторопил их участковый, чрезвычайно довольный тем, что избежал контактов с коварным кактусом. - Через полчаса мы вас привезем обратно, но квартиру лучше все-таки закрыть.

   Шпулька, уже прошедшая полдвора, вернулась, чтобы закрыть квартиру, которую оставила открытой.

   — А в чем дело? — осторожно спросила она, усаживаясь в машину. — Меня одной вам хватит? Может, подождать Тереску? Должна же она вернуться из этого кино...

   — Ждать некогда, а то не успеем. Тот тип, которого вы опознали, сидит в пивнушке с двумя своими дружками. Вам нужно только взглянуть, те самые это или нет. Больше ничего.

   Шпулька подумала, что взглянуть можно, а остальное ее не касается. Она молчала, снова впадая в паническое состояние. Кшиштоф Цегна всю дорогу старался выдрать из кожи невидимые иголки, горько сожалея, что не отрастил длинных ногтей, и помогая себе зубами. Участковый, сочувственно наблюдавший за его стараниями, предостерег:

   — Сынок, как бы они тебе в язык не впились.

   Шпулька подтвердила предостережение зловещим кивком головы. Кшиштофу Цегне ничего не оставалось, как терпеть муки, не оказывая сопротивления. На Шпульку он косился с такой обидой, что ей стало не по себе от укоров совести.

   В Уяздовских Аллеях, напротив ресторана «Спатиф», к машине, из которой они уже начали выходить, приблизился какой-то молодой человек.

   — Они вышли, - лаконично известил он. — Сташек сел им на хвост.

   Кшиштоф Цегна и участковый, ничего не сказав в ответ, вернулись в машину. А потом Шпулька внимала странному разговору, который участковый вел с таинственным голосом, неведомо откуда к ним доходившим.

   — Мы на Жолибоже, — рапортовал голос, перечислив перед тем какие-то цифры и буквы. — Они стоят возле почты. Выходят из машины, иду за ними...

   — Едем на Жолибож, - решил участковый и сказал Шпульке: — Ради вас я загрузил работой почти всю варшавскую милицию. Хорошо, что ребята отзывчивые, без них нам бы не управиться с этим делом...

   Возле площади Парижской Коммуны снова отозвался таинственный голос, причем казалось, что обладатель его сильно запыхался.

   — Холера, еле успел... Бродят, как потерявшиеся овцы по кругу, въезжают сейчас на Красиньского...

   — Все вместе?

   — Да, все трое. Возвращаются. Ошалеть от них можно! Остановились. Снова торчат перед почтой. Вышли из машины...

   Около почты на Жолибоже было пусто — ни одной машины. Участковый, Кшиштоф Цегна и Шпулька вышли и стали озираться по сторонам.

   — Что за притча? — недоумевал участковый. - Куда они все подевались?

   Они зашли на почту, вышли и стали ждать.

   — Черт побери! — гневался участковый. — Испарились они, что ли? Где Сташек? Иди, Крысь, вызови его.

   Сам он вместе со Шпулькой перешел на другую сторону улицы, продолжая озираться. Шпулька понятия не имела, кого он высматривает, тем не менее озиралась вместе с ним — за компанию, благодаря чему углядела-таки знакомого. Довольно молодой мужчина, появившийся в дверях ближайшего магазина, увидев ее, слегка дернулся назад и замер. На лице Шпульки расцвела радостная улыбка.

   — Добрый день! — приветливо прокричала она.

   Участковый немедленно обернулся и увидел весьма неприглядного типа — прыщавого, с обезьяньей челюстью и низким лбом. Тип не очень охотно отвесил Шпульке поклон. Искренняя радость Шпульки, вызванная появлением этой ужасной гориллы, весьма удивила участкового, хотя он знал, что женщины любого возраста в вопросах вкуса непредсказуемы. Но в данном случае контраст был слишком разителен.

   — Кто такой? — подозрительно поинтересовался он.

   Тип покинул магазин и зашагал в противоположном направлении, со спины он сильно напоминал гориллу.

   — Один человек, — ответила Шпулька с нежностью. - Необыкновенный. Ну просто исключительный.

   Против исключительности участковый не возражал — столь близкое сходство с обезьяной встречается раз в столетие, но все равно восторг Шпульки казался ему подозрительным.

   — И в чем же его необыкновенность состоит? — осторожно спросил он.

   — Конечно, его красавцем не назовешь, — признала Шпулька, — но это еще ничего не значит. Это широкой души человек, такой отзывчивый и благородный, такой... чудесный! Он выдал нам вчера все недостающие саженцы и даже отвез нас вместе с грузом в Варшаву. С первого взгляда он мне тоже не очень понравился...

   Участковый по профессиональной привычке заинтересовался столь широкой души человеком. Такой филантропический раж встретишь не часто, к тому же участкового тревожил тот факт, что внутренняя красота щедрого филантропа слишком прикрыта наружной оболочкой. Он потребовал от Шпульки деталей. Та без всякого сопротивления, с искренним увлечением рассказала ему о вчерашней поездке в Тарчин и о несказанной доброте обезьяноподобного владельца огромного питомника. Во время ее рассказа к ним побежал Кшиштоф Цегна.

   — Сташек тут, — доложил он, - у него передатчик испортился, но теперь все в порядке. Они стоят возле «Европейской».

   Участковый со вздохом направился к машине. Рассказ Шпульки так его заинтересовал, что он попросил продолжения. Но сперва принял рапорт таинственного голоса, которые известил:

   — Все еще держатся вместе. Вошли в кафе.

   — ... Он сразу же занялся нами, хотя у него сидел гость, — в умилении продолжала Шпулька. - Он гостя покинул, дал нам саженцы и отвез в город, до самой школы, а гостя даже не предупредил.

   — А вы уверены, что кто-то был у него в гостях?

   — Уверена, я даже знаю, кто. Псих из Виланова. Мы видели его машину.

   Участковый и Кшиштоф Цегна заметно оживились.

   — Да ну? А почему вы думаете, что это его машина?

   — Потому что мы в этом убедились собственными глазами. По номеру. Великая французская революция. Проходу мне не дает эта французская революция, я, наверное, скоро выучу дату...