МЛЕЧНЫЙ ПУТЬ №4, 2015(15)

– Вы сами говорили о пяти сигма… – сухо оборвал Дидро причитания визави.

– Да, но, если вы будете прерывать меня своими нелепыми комментариями… Кстати, ваш рассказ о преступлении в пещере я, помнится, ни разу не прервал.

Официант, пряча взгляд, но внимательно рассматривая «преступника», принес кофе и круассаны, а еще «от заведения» – теплые булочки («только что из духовки») и свежее масло («попробуйте, месье, наше фирменное»).

– Я уже обедал, – сказал Дидро. – Вы говорите, я внимательно слушаю.

– Можно сначала вопрос? О мотиве. Комиссар… как вы его назвали… Лафонт… мотива не нашел. Означает ли это, что полиция не слишком серьезно занималась этим вопросом?

– Что значит – не слишком серьезно? – рассердился Дидро. – Все, что было возможно, Лафонт сделал. Никаких намеков на мотив. Копали на ту глубину, на какую было возможно. Тем более, что по одной версии двое покрывали третьего, а по другой – в убийстве были замешаны все.

– Как у Агаты Кристи в «Восточном экспрессе»?

– Лафонт терпеть не мог детективы и не читал ни одного, уверяю вас.

– А вы?

– Прочитал, но значительно позже, так что эта книга никак не могла повлиять на наши тогдашние выводы.

– То есть полиция не может отрицать, что у кого-то или у всех вместе был мотив, до которого не сумели докопаться?

– Никогда ничего нельзя утверждать наверняка! Теоретически это возможно. Вы физик, теории – ваш хлеб, вы не отвергаете даже самые бредовые идеи, вроде – слышал в какой-то программе, – будто Вселенная возникла из ничего, сама собой.

– Это так и было! – запротестовал Дорнье.

– Ну да, – язвительно произнес Дидро. – Я не люблю Кристи, но с детства перечитываю Шекспира, хоть он и англичанин. «Из ничего не выйдет ничего». Помните?

– Конечно, – буркнул Дорнье.

– «Суха, мой друг, теория везде, но пышно зеленеет жизни древо», – процитировал Дидро теперь уже классика немецкого, которого начал было читать, но бросил, не сумев продраться дальше первого десятка страниц мучительно художественного стихотворного текста. Цитату он знал, потому что ее то и дело повторял Дальтон, руководитель экспертного отдела, не признававший никаких теорий и веривший только фактам, причем лишь тем, что обнаружены сотрудниками его группы.

– Поймите, Дидро, это для меня важно, – настойчиво говорил, тем временем, Дорнье. –Мотива не было ни у кого, это я вам могу сказать определенно. Понять я хочу другое. Что они слышали – видеть-то ничего не могли – из пещеры и о чем так и не рассказали.

– Если не было мотива, то не было и причины что бы то ни было скрывать от полиции. Тем более, что допрашивали каждого и всех вместе очень тщательно.

– То есть, – оживился физик, – вы уверены, что никто ничего не скрыл?

– Если вы так ставите вопрос, то да, уверен.

– Очень хорошо. Замечательно.

Дорнье был доволен и не скрывал этого. Дидро скептически посмотрел на визави и произнес слова, о которых сразу пожалел:

– Замечательно, Дорнье, потому что вы, похоже, и есть тот человек из пещеры. Тот, похороненный?

Дорнье ответил мгновенно:

– В каком-то смысле – да.

Дидро приподнял брови.

– Зомби? – насмешливо спросил он.

– Зомби? – с недоумением переспросил Дорнье. – Вы шутите?

– Но это единственный вариант, верно? – Дидро сам не верил в то, что говорил, в существование зомби, домовых, вампиров, призраков, оборотней, гоблинов, драконов и вообще в миры потусторонние и фантастические.

Дорнье молчал, задумавшись, и Дидро, уверив себя в том, что сейчас, когда слова сказаны, вопросы годятся только прямые и недвусмысленные, повторил то, что сказал физик, когда они сидели в шезлонгах на берегу моря:

– Ведь бывали в вашей жизни случаи… странные? Свой я вам рассказал. Ваша очередь.

И поскольку Дорнье продолжал молчать, сделал вывод, пришедший ему на ум только сейчас, хотя мог бы догадаться и гораздо раньше:

– Вы меня искали специально. Специально приехали в Фронтиньян. Вы уже тогда знали, что я вел дело о пещере.

– Что? – Дорнье будто проснулся. – Ах, это… Да, я… Впрочем, нет, конечно. Я случайно увидел в газете… Кажется, «Нувель де Пари»… Там была ваша фотография и маленькая заметка о том, что на пенсию вышел известный в Парижской полиции дивизионный комиссар Дидро.

– Этой заметке уже три года!

– Но мне она на глаза попалась два месяца назад. И меня будто стукнуло. Знаете, как это бывает. Что-то начисто исчезает из памяти. Не то что вспомнить не можешь, но просто не знаешь, что нужно что-то вспомнить. Я просматривал газеты трехлетней давности, мне нужно было для статьи о… неважно.

– А все-таки?

– Что? А… Я готовил статью о квантовой телепортации для журнала «Популярная наука» и хотел найти, что писали журналисты в обычной прессе после экспериментов де Мартини и Цайлингера.

– Что за эксперименты? – с интересом спросил Дидро. – Телепортация? Мгновенное перемещение на любое расстояние? Фантастика?

– Что-то в этом духе, – кивнул Дорнье.

– Чепуха! – запротестовал полицейский. – Вы физик, вам и карты в руки, но я еще в молодости читал, что быстрее света двигаться невозможно!

– Конечно. Но теория Эйнштейна – классическая, а в квантовом мире возможны кое-какие эффекты… Послушайте, Дидро, о чем мы говорим? Квантовая телепортация не имеет отношения к…

– Вы о ней упомянули. Значит, имеет.

Дидро повертел в руке пустую чашку, полюбовался на ошарашенное выражение лица визави и продолжил снисходительно:

– Старая привычка, месье. Никогда не знаешь, что конкретно имеет отношение к делу, а что – нет. Бывало, мелочь, не стоившая внимания, становилась главной уликой. В деле Видуана, например. Впрочем, неважно. Вы правы, наверно. Квантовая телепортация, хм… Интересно. Ладно, продолжайте. Вы готовили статью, читали газеты, увидели мою фотографию и… что?

– Лицо, имя показались мне знакомыми. Смутно. Не мог вспомнить, но был уверен, что мы с вами встречались, причем при достаточно неприятных обстоятельствах.

– Вы хотите сказать, что до того не помнили…

– Нет!

– Теперь подробнее, хорошо? Или так. Я буду спрашивать, а вы отвечайте, тогда мы быстрее доберемся до сути.

– Вряд ли, – с сомнением сказал Дорнье. – Чтобы спрашивать, нужно знать, какие вопросы правильные.

– Вы тоже не знаете, какие вопросы правильные, верно? Вы искали меня, чтобы разобраться в той истории. Учитывая, кем вы тогда были…

– Мы начинаем ходить по кругу, – вздохнул Дорнье. – Хорошо, задавайте вопросы.

– У вас есть документы?

– О, Господи… Вы что, действительно думаете… Да, есть. Вот, извольте.

Дидро внимательно рассмотрел водительские права и пропуск – коричневую книжечку с золотой надписью CERN, Department of The Theoretical Physics.

– Диплома об окончании Сорбонны у меня с собой нет, – ответил Дорнье на незаданный вопрос. – Но можете поверить: учился я на физфаке, окончил в шестьдесят восьмом…

– То есть, через год после…

– Да.

– А летом шестьдесят седьмого…

– В том и проблема, комиссар. До того момента, когда я увидел в газете вашу фотографию, я точно помнил, что лето провел в Париже. Мне надо было готовить дипломную работу, тема серьезная, я не скажу название, не поймете. Дни проводил в библиотеке, ночами пытался вычислять, доводить до ума… Это не теория была еще, кое-какие соображения в области квантовой электродинамики. В студенческих беспорядках не участвовал, мне это было совсем неинтересно. Но, как говорится, мимо жизни не пройдешь. Как-то засиделся на факультете допоздна, в голове сплошные нереализуемые идеи, формулы, и вдруг полиция, кого-то они искали, видимо, из зачинщиков, и я попался под руку, провел ночь в участке, нес, с точки зрения полицейского, который меня допрашивал, очевидный бред и не желал выдавать соучастников. У нас с ним были диаметрально разные понятия о том, что такое бред.

– Представляю, – буркнул Дидро.

– Что-то в те дни прорезалось в памяти, понимаете? Я не мог тогда объяснить, все списал на дурные сны, очень четкие, но я впервые оказался в такой ситуации и не имел представления, как реагирует мозг человека в нестандартной для него ситуации. Вдруг тебя хватают, бросают в камеру…

– Что вы вспомнили? – нетерпеливо спросил Дидро. О том, как реагирует мозг человека, оказавшегося в камере, он мог рассказать массу историй.

– В том и проблема, – пробормотал Дорнье. – Картины были очень четкие, это я помню, а что именно… Я решил, что это были сны, именно потому, что уже несколько дней спустя все вспоминалось смутно, скорее ощущения, чем картинки, а месяц спустя только ощущения и что-то такое… туманное… Потом у меня хорошо пошли вычисления, придумал я одну штучку, очень помог фейнмановский метод перенормировок. В общем, месяца два спустя я и думать перестал о том, что мне снилось в камере. Забыл напрочь.

– Если так, зачем вы об этом рассказываете?

– Когда я увидел вашу фотографию, то вспомнил. Не туманные картины, а все: и то, что привиделось в камере, и то, что происходило на самом деле. Понял, почему в семидесятом бросил заниматься теоретической физикой и – я как раз получил докторскую степень в Сорбонне – устроился работать к Лимайеру в новый тогда институт атомных проблем. Был уверен, что мое место там. Дальше все шло как по маслу: эксперименты по квантовым симметриям, переход в ЦЕРН, переезд в Цюрих, эксперименты – это уже в восьмидесятых и девяностых – по квантовым нелокальностям, попытки проверки ЭПР-парадокса…

– М-м-м…

– Неважно, – отмахнулся Дорнье. – Я вам потом объясню, если захотите. В девяносто четвертом прочитал в американском физическом журнале статью Элицура и Вайдмана, и возникло ощущение, что я знаю об этом эффекте больше авторов. Ужасное для физика ощущение: уверен, что знаешь нечто, уверен, что это нечто отвечает на все вопросы, поставленные в статье, но при этом не имеешь ни малейшего представления о том, что ты знаешь и откуда такая уверенность.

– А что же… – попытался Дидро вернуть собеседника к более реальной проблеме.

– Так я и говорю! – воскликнул Дорнье. – Когда я увидел вашу фотографию, то понял, что непременно должен с вами увидеться. Вы могли рассказать…

И он надолго замолчал, глядя в окно – напротив кафе, прямо перед домом Дидро, пожилой велосипедист налетел на фонарный столб и упал с велосипеда. Прохожие подняли его, усадили на тротуар, кто-то вызвал «скорую», издалека уже слышалась приближавшаяся сирена. Дидро сидел спиной к окну, изучал лицо и жесты собеседника, ждал продолжения, вопросов больше не задавал: опыт полицейского подсказывал, что Дорнье подошел к главному, нажимать не стоит, собьется и начнет сначала.

– Посмотрите, – произнес Дорнье. – Там… Вам не кажется, что…

Дидро оглянулся: «скорая» как раз подъехала, двое парамедиков выкатили носилки и склонились над велосипедистом. Собрались зеваки, человек всего-то десять, но они загораживали обзор, и Дидро лишь на мгновение увидел лицо раненого.

Он вскочил и, бросив собеседнику «Я сейчас вернусь!», быстро пошел к выходу из кафе. Дидро заставлял себя не бежать, он не должен был бежать, если он побежит, то сердце выскочит из груди и побежит быстрее него, так уже было в прошлом году, когда он побежал через улицу, чтобы успеть на ту сторону раньше, чем загорится красный, и его прихватило как раз на середине проезжей части. Он провел в больнице неделю. Он и в пансионате Арнольда оказался потому, что врач посоветовал не меньше трех раз в году проводить у моря в приятном южном климате.

Дидро не бежал, и потому, когда дошел, носилки с раненым уже вкатывали в машину, а велосипед кто-то поднял и прислонил к стене дома, где жил комиссар.

Дидро все-таки успел увидеть велосипедиста, прежде чем один из парамедиков захлопнул двери и машина уехала, подвывая и яростно мигая красным пламенем.

Народ разошелся сразу, все было ясно: человек не справился с велосипедом, налетел на столб. Велосипед – не автомобиль, полиции здесь нечего делать. Дидро подошел к велосипеду, попробовал поправить руль, не получилось, машину надо в мастерскую, но никто об этом не подумал, а оставлять велосипед здесь дожидаться хозяина было бы неправильно – украдут. Даже не украдут, а всего лишь приберут бесхозное добро, обычное дело.

Дидро открыл дверь привычным поворотом ключа, вкатил велосипед в прихожую, прислонил к стене и поразился мысли, возникшей не сейчас, а когда он увидел через окно кафе выбегавших из «скорой» парамедиков.

Он уже видел это. Он уже при этом присутствовал. Не был уверен, но ощущение… Да, было только ощущение, что он видел, присутствовал, знал… Но вспомнить не мог, и это было мучительно.

Дидро постоял в полумраке, пытаясь разобраться в себе. Он и думать забыл о Дорнье, дожидавшемся в кафе, потому что чувствовал: он и без Дорнье все знает, просто не понимает еще и не помнит. Бывало с ним и такое. В восемьдесят седьмом, например, он вычислил убийцу девушки из бистро «Серенада», но произошло это в подсознании, что-то там с чем-то сцепилось, расцепилось и легло последним элементом пазла. Он все знал, но мучительно не мог назвать имя, которое всплывало из подсознания, но никак не могло всплыть, как подтопленное бревно. Сейчас тоже… Бессмысленно пытаться… Оно само… Как тогда.

Дидро вышел, запер дверь и, убедившись, что машин нет, перешел улицу в неположенном месте. Почему-то он знал и то, что увидит, или, точнее, чего не увидит в кафе, а потому не очень торопился. Дорнье за столиком не было. На столе, прижатый блюдцем, белел листок.

«По счету я расплатился. Теперь я знаю, что тогда случилось, как и почему. Расскажу при встрече. Мне нужно еще кое-кого найти».

Комиссар аккуратно сложил записку, спрятал между листами записной книжки, книжку – в боковой карман. Сел за стол, прижал ладони к вискам и вспомнил свисавшую с носилок руку велосипедиста с коротким безымянным пальцем.

Как это написано в одном русском рассказе? У Чехова, кажется. Комиссар не запоминал прочитанных книг, хотя и читал много, особенно в молодости, но мысли обычно было не о том, о чем он читал, и, видимо, потому фамилии авторов, имена персонажей, названия книг забывал почти мгновенно. Может, и Чехов. Или Набоков. Точно не Толстой, тот писал слишком много и формулировал не так лапидарно. «Этого не может быть, потому что не может быть никогда».

Точно сказано.

Нужно найти Дорнье. Дидро знал, что не станет искать. Во-первых, у него больше не было под рукой штата работников, которые могли бы прочесать огромный город и выяснить хотя бы, в каком отеле остановился физик. Во-вторых, Дидро чувствовал, кожей ощущал, всем существом своим, что искать Дорнье не нужно, он объявится сам.

Дидро тяжело поднялся, вышел из кафе, достал телефон и позвонил Марго: предупредить, что вернется позже нее, пусть не беспокоится и, вот еще, пусть не трогает велосипед со свернутым рулем, стоящий в прихожей под лестницей.

Дидро сел в свой старенький «шевроле» и поехал в медицинский центр на бульваре Барбюса. Туда обычно везли сбитых на улице пешеходов и незадачливых велосипедистов: с одной стороны, у полиции не было острой необходимости их допрашивать, а с другой – показания могли понадобиться в любой момент. Наверно, надо было поторопиться, но Дидро чувствовал, что и это бессмысленно. Почему-то интуиция у него сегодня «бежала впереди паровоза», как он сам себе говорил: решение приходило в голову раньше, чем он начинал даже не понимать происходящее, а хотя бы осмысливать.

Он постоял минуту у дверей больницы, пропуская входивших, выходивших, а также вносимых и одного, которого вынесли на носилках, усадили в инвалидную коляску и увезли в белом фургоне с зеленой надписью «Протеус. Доставка на дом». Наконец поднялся по ступеням и в приемном покое, показав молоденькой медсестре свой просроченный документ, спросил, не привезли ли примерно полчаса назад пожилого человека, упавшего с велосипеда.

«Привезли, – сообщила девушка, даже не заглянув в компьютер. – Месье Мельяр, шестидесяти пяти лет, травма колена, легкий ушиб затылка, сейчас на рентгене, потом будет в палате восемнадцать, третий этаж нале…»

«Знаю», – буркнул Дидро, много раз бывавший и на третьем, и на других этажах, а около восемнадцатой палаты он как-то выставил охрану, потому что там лежал криминальный авторитет, согласившийся дать показания.

На третьем этаже он прислонился к стене у окна, чтобы видеть дверь в палату и весь коридор до лифтов. Велосипедиста, как его продолжал мысленно называть Дидро, привезли минут через пятнадцать. Мужчина сидел в кресле на колесиках и порывался встать, объясняя санитару, что может идти самостоятельно. Санитар вежливо улыбался и толкал кресло, придерживая велосипедиста за плечо. «Пристегнул бы», – подумал Дидро, но дальше мысль не продвинулась, потому что внимательный взгляд отметил два известных ему признака, а третий он видеть не мог, потому что, в отличие от трупа полувековой давности, на велосипедисте была шерстяная водолазка.

Санитар вкатил кресло в палату и закрыл дверь, так что Дидро не успел увидеть, на какую из двух кроватей положили раненого и есть ли там еще кто-нибудь, кроме него. Дидро подошел к двери, прислушался, но в палате (он знал) была хорошая звукоизоляция. Потому полиция пользовалась именно этой палатой.

Наконец дверь открылась, но появился на пороге не санитар с пустым креслом, а месье Мельяр, нервно посмотревший по сторонам и ступивший в коридор, будто в холодную воду зимнего моря.

Велосипедист не обратил на Дидро внимания – его больше интересовало, нет ли кого-нибудь у лифтов и на лестничной площадке. Никого не было и, приободрившись, Мельяр, секунду подумав, повернул к лифтам. Шел он, чуть прихрамывая, но старался не выдавать своей неуверенности.

Дидро догнал велосипедиста, когда тот протянул руку к кнопке вызова лифта.

– Вам вниз? – осведомился комиссар.

Велосипедист вздрогнул и обернулся. Впрочем, подозрений Дидро в нем, похоже, не вызвал – он был скорее удивлен появлению человека будто из воздуха.

– Да, – коротко ответил Мельяр.

– Значит, нам вместе, – сообщил Дидро. Велосипедист пожал плечами и отвернулся. Он заметно нервничал – Дидро видел, как у него подрагивали пальцы, в том числе безымянный на левой руке. Без фаланги.