Помоги проекту - поделись книгой:
– Когда я в первый раз услышал об этом, то тоже был сильно поражен и сомневался. А потом, когда мне представилась возможность рассмотреть это подробнее…
– Как это «подробнее»? – тут же спросил самый старший из нас.
– При помощи зрительных трубок, – ответил пятый купец. – Это такие специальные устройства в виде очень толстых посохов, в оба конца которых вставляются особым образом обточенные и затемненные стекла, которые многократно усиливают наше зрение, и тогда кажется, что солнце совсем близко.
– Где это есть такие чудеса? – спросил второй купец, краснобородый.
– О, это было очень далеко, – сказал пятый купец. – В десяти годах пути отсюда. То есть нужно ехать десять лет в ту сторону, в которой, как нам кажется, солнце скрывается за земной диск, чтобы, пролетев под ним, взойти с обратной стороны. На самом же деле, как я в этом лично убедился, и в тех дальних местах все новые и новые солнца, ничуть не снижаясь, продолжают улетать в бесконечность. Но люди там живут совершенно иначе, нежели у нас. Мы по сравнению с ними как малые дети, потому что зрительные трубки – это лишь одно из тех многочисленных приспособлений, которые они придумали для собственного блага. Но если ехать еще дальше, то можно увидеть еще более диковинные страны. Так, если ехать сто лет, то мы можем попасть в такие места, где тамошние жители не пользуются ни лошадьми, ни ослами, ни верблюдами, а ездят на самобеглых тележках и плавают на самоплавных лодках. Но и это тоже не предел. За тысячу лет пути от нас люди научились летать по небу как птицы. Для этого у них приспособлены самолетные ступы, я…
И только тут пятый купец замолчал и перевел дыхание. Мы, все остальные, переглядывались между собой, после чего шестой из нас спросил:
– Ты сам видел эти ступы?
– Нет, – честно ответил пятый. – До тех мест я не доехал. Но уже и в тех местах, до которых я тогда сумел добраться, мне сказали, что не только наш земной диск не имеет предела, но также и небо бесконечно в высоту. Сколько ни лети по нему вверх, предела никогда не достигнешь, ибо, повторяю, небо тоже бесконечно.
И он вновь замолчал. И мы тоже молчали. Тогда он усмехнулся и прибавил:
– Ну, и последнее. Земной диск в глубину тоже бесконечен. Какую бы глубокую яму мы ни вырыли, мы все равно никогда не сможем прокопать его насквозь, ибо он бесконечен. В толщину!
– Но для чего такая толщина, если в ней нет ничего? – спросил второй.
– А там вовсе не пусто, – сказал пятый. – Там тоже живут люди. Я однажды путешествовал туда, спускался по одной пещере вниз, три года, и видел много городов и стран, где жизнь совсем непохожа на нашу. Но очень поучительна! И так и небо, – тотчас же продолжил он. – Это нам только кажется, будто в нем нет ничего. На самом деле те наши сородичи, которые живут в тысяче лет пути от нас и умеют летать, уже научились летать очень далеко, до звезд, и им там открылось, что звезды – это маленькие земли, на которых тоже живут люди, таких звезд в небе бесчисленное множество, и среди них есть такие, жизнь на которых устроена в бесчисленное же число раз лучше, чем у нас.
И пятый купец замолчал. Мы, конечно же, тоже молчали. Так продолжалось достаточно долго, пока самый старший из нас не посмотрел в окно и сказал, что солнце уже зашло за земной диск.
– Или, – продолжил он с улыбкой, – оно и в самом деле улетело в бесконечность. Но, так или иначе, время уже позднее, и, как мне кажется, пора нам заканчивать трапезу, ложиться отдыхать и набираться сил для предстоящих нам завтра трудов и забот.
Мы, все семеро, с ним молча согласились. Тогда он хлопнул в ладоши. Вошли прислужники и вначале убрали еду и питье, а после принесли одеяла и подголовники, и постелили нам вдоль стен. Мы начали укладываться. С одной стороны от меня лег так называемый второй купец, краснобородый, а с другой –торговец живым товаром, то есть четвертый купец. Пятый же купец, рассказчик, расположился у противоположной стены, рядом с самым старшим из нас. Только мы все легли, как прислужники закрыли окна, и стало совсем темно. Весь день до этого я, как я уже упоминал, провел в седле и на жаре, и очень сильно утомился. Но теперь, когда я, наконец, лег отдыхать, мне совершенно не спалось. Я лежал и вспоминал слова пятого купца о том, что наш земной диск бесконечен, и небо тоже бесконечно, и также какую бы глубокую яму мы ни рыли, мы никогда не докопаемся до такого места, глубже которого копать будет невозможно. Ну и что из этого, думал я, пытаясь успокоить самого себя, мне-то какое до этого дело? У моей торговли от этих новшеств никаких трудностей не появится. Даже наоборот, чем в более дальнее место поручат мне доставить письмо, тем в более значительную сумму им это обойдется. А мне будет дополнительная прибыль! Так же и всем другим купцам тоже будет только польза, ибо теперь всегда найдется место, куда можно будет сбыть даже самый залежалый товар, в то время как…
Ну, и так далее. То есть я тогда как только мог успокаивал себя. Но ничего у меня из этого не получалось, мне, наоборот, только все сильнее хотелось вскочить и закричать: «Пятый купец! Ты негодяй! Ты лжец, ты…» А что «ты», думал я, он же ничего не утверждал, он просто рассказывал, и это уже моя воля верить ему или нет. Но я не хотел ему верить! Вот просто не хотел – и все! А еще я хотел его убить. Вот просто взять и убить. Чтобы больше не болтал чего попало, не похвалялся. Убить! И больше ни о чем не думалось! Этот пятый купец – негодяй, он будто бы околдовал меня! Я только вспоминал его слова, видел его самодовольное лицо – и ничего не мог с собой поделать, а только хотел его убить – еще сильнее! Правда, теперь я думал уже вот что: нет, я ничего кричать не буду, ибо тогда меня могут услышать и остановить, а я осторожно подкрадусь к нему и заколю кинжалом. Быстро и молча! Сонного! И так же молча отползу обратно, и никто ничего не заметит. И, думая подобным образом, я то и дело протягивал руку к поясу, брался за рукоять кинжала…
Но вытащить его так и не решился. А продолжал неподвижно лежать и прислушивался, пытаясь определить по разноголосому шуму дыхания, кто из моих сотоварищей спит, а кто нет, и спит ли пятый купец, а если спит, то насколько крепко, и спят ли мои ближайшие соседи, второй и четвертый купцы. А если они не спят, думал я, то будут ли они мне препятствовать, если увидят, как я поднимаюсь и держу в руке кинжал. А что, думал я, вполне возможно, что они не будут поднимать тревогу, а тем более останавливать меня, потому что нельзя сказать, что они с большим удовольствием выслушивали россказни пятого купца о том, какие мы неловкие и глупые, и ничтожные даже по сравнению с теми, кто живет всего в десяти годах пути от нас, не говоря уже от тысяче, поэтому…
Но тут я вдруг услышал шорох. Я обернулся и, как мне показалось, увидел, что это второй купец, краснобородый, крадучись, приподнимается с ковра и держит в руке…
Или мне это только показалось? И я, честно вам скажу, зажмурился. Теперь я ничего не видел, а только слышал едва различимый шорох, это, я знал, мой сосед, краснобородый, проползает мимо меня.
Потом вновь стало тихо, было слышно только дыхание спящих – всех, кроме моего и краснобородого. Я снова открыл глаза и мне показалось, что я вижу, как краснобородый склонился над пятым, а вот поднял руку…
А вот быстро бьет! И еще раз! И еще! Пятый купец громко всхлипнул, потом захрипел. Краснобородый зажал ему рот. Пятый купец затих. В трапезной стало совсем тихо…
Вот именно! Совсем! То есть так, как будто все в один момент проснулись и прислушиваются.
А потом они опять стали дышать – громко и разноголосо. Скорей всего, притворно. Краснобородый крадучись вернулся на свое место и затаился. Я тоже лежал, не шевелясь. Краснобородый начал притворно посапывать. Я не решался открывать глаза, чтобы он случайно не заметил этого. А краснобородый дышал все ровней и ровней. Может, он и в самом деле спит, подумал я, осторожно приоткрыл глаза… И ничего не увидел. В трапезной было совершенно темно, солнце ведь давно ушло за горизонт и сейчас находится под самой серединой земного диска, думал я, или, если верить пятому купцу, наше сегодняшнее солнце пролетело над нами и улетело дальше, в бесконечность, а завтрашнее еще не подлетело, оно еще очень далеко, может, в десяти, а то и двадцати годах пути, то есть в таких местах, где тамошние жители еще глупее и беспомощнее нас, они даже еще не научились читать и писать, добывать огонь, рыть колодцы в пустыне, обжигать глину, разводить овец… Вот куда нам надо ездить торговать, вот что, наверное, мог бы сказать нам пятый купец, если бы краснобородый его не зарезал.
И тут я вдруг подумал: а зарезал ли? Почему это я так уверен, что он его резал? Как это я мог что-либо рассмотреть в такой кромешной тьме? Да не мог я ничего рассмотреть, конечно, а мне это привиделось. Я просто заснул и это мне приснилось, никто и не резал пятого купца, он спит, можно подняться, подойти к нему, тронуть его за плечо и спросить…
Ну а если…
Но я даже не стал додумывать, что это «если» означает, а еще раз сказал себе: мне это приснилось, ничего такого особенного тут не происходило, все крепко спали и продолжают спать, один лишь я не сплю, а завтра мне рано вставать, что я себе думаю, мне давно пора спать, я должен заснуть немедленно! И я осторожно, чтобы никто не услышал, поднял руку, указательным пальцем крепко надавил себе на сонную артерию и начал считать. Досчитал ли я до десяти, я не знаю, я быстро заснул. И спал очень крепко. Ночью мне ничего не снилось. Если, конечно, не считать того короткого сна про краснобородого.
А утром я проснулся вместе со всеми остальными от крика верблюдов. Верблюды – очень глупые животные, я не люблю верблюдов. Я так и хотел тогда сказать, я уже даже поднял голову…
И увидел сидящего напротив меня пятого купца. Он, конечно, был жив и невредим. Он держал руки ладонями к лицу и шепотом читал молитву.
Вдруг сбоку кто-то громко охнул. Я быстро повернулся и увидел краснобородого. Он во все глаза смотрел на пятого купца. Он, сразу догадался я, не верит тому, что видит. Он же убил пятого! А вот и не убил, как получается. И краснобородый, я видел это, даже вновь схватился за кинжал…
Но пятый купец уже поднялся с ковра и, подозвав прислужника, начал вполголоса о чем-то его спрашивать, а тот ему так же негромко отвечал и кивал головой. Потом, когда прислужник вышел, пятый купец поворотился к самому старшему из нас и начал говорить о том, что очень спешные дела срочно зовут его в дорогу и поэтому он вынужден сейчас же расстаться с нами.
– О, какая досада! – воскликнул самый старший из нас. – Я так надеялся, что мы еще позавтракаем вместе и ты, о уважаемый, поведаешь нам еще что-нибудь поучительное из того, чему ты был свидетелем в твоих вызывающих удивление странствиях. Так, может, ты еще передумаешь и задержишься с нами хотя бы совсем на немного?
Но пятый купец, в самых почтительных выражениях, отказался от подобной чести, раскланялся со всеми нами и направился вон из трапезной.
Однако не успел он даже переступить через порог, как я, в свою очередь, оборотился к самому старшему и также попросил позволения откланяться. Самый старший, не скрывая своего недовольства, в кратких и даже отрывочных выражениях, заявил, что он и раньше не собирался меня задерживать, а сейчас и вовсе отпускает на все четыре стороны. И я вышел от них.
Когда я сошел с крыльца, пятый купец уже садился на своего ослика. Заметив меня, пятый купец удивленно поднял брови, но тут же вновь отвернулся, сел в седло и неспешно поехал в ворота. Я крикнул прислужнику, быстро пошел ему навстречу, вскочил на своего ослика и поспешил вслед за пятым купцом.
Догнал я его только за воротами и далее поехал также шагом, рядом с ним. Пятый купец по-прежнему делал вид, будто не замечает меня. Лишь только когда мы, шагов через триста, подъехали к караванной дороге, пятый купец придержал своего ослика, посмотрел на меня и спросил:
– А куда ты теперь, уважаемый?
Я не решался ответить. Тогда он сделал это за меня.
– Ты хочешь, – сказал он, – чтобы я взял тебя с собой. Но почему я должен это делать? Почему я должен помогать тому, кто хотел меня убить?
– Я не убивал тебя! – воскликнул я.
– Да, – продолжал он с усмешкой. – Я это знаю. Ты даже не решился подняться с ковра. А вот краснобородый решился – и убил меня! Смотри!
С этими словами он распахнул халат, и я увидел, что у него вся грудь в свежих шрамах и в запекшейся крови.
– Вот, – сказал пятый купец, – это сделал твой сосед. А ты видел это и промолчал. Мало того, ты ему позавидовал. Ты хотел сделать то же самое, но струсил. А теперь хочешь, чтобы я взял тебя к краю земли.
– Но ты же утверждал, что края земли нет! – воскликнул я.
– Мало ли что я вчера наговорил, – насмешливо ответил пятый купец. – Почему я должен был открывать вам всю правду? Кое-что я приукрасил, конечно. Например, когда говорил, что земля бесконечна во все стороны. На самом деле земля как дорога – она бесконечна только в две стороны, то есть вперед и назад, а по обеим обочинам она имеет края. То есть если мы сейчас повернем направо или налево и поедем по дороге в ту или иную сторону, то там и там дорога никогда не закончится. А вот если сойти в обочину и ехать все время прямо от дороги, то тут земля не бесконечна, а простирается в каждую сторону ровно на сто пятьдесят лет пути, а дальше обрывается в бездонную, опять же бесконечную пропасть, и это и есть край земли. Чем ближе к нему, тем холоднее, потому что солнечные лучи таких далеких мест уже не прогревают, и там все живое замерзает насмерть. Но я не боюсь мороза, точно так же как не боюсь и кинжалов, я же бессмертный. Так же и что мне, бессмертному, сто пятьдесят лет пути?! Сущий пустяк! А вот ты умрешь в дороге, очень скоро, и не хватало мне тогда еще забот с тобой возиться. Поэтому прощай! И не вздумай следовать за мной, если ты хоть немного дорожишь своей ничтожной жизнью.
После чего он свернул с дороги, крепко огрел своего ослика камчой и быстро поехал по бездорожью. А я стоял долго, до той поры, пока он не скрылся за горизонтом. Тогда и я свернул с дороги и проехал по его следам. Я ведь сразу догадался, что пятый купец снова лжет, а на самом деле до края земли намного ближе, чем он говорит. Я же еще вчера заметил, что он одет в теплый зимний халат, значит, он предполагает в самое ближайшее время оказаться в тех очень холодных местах, где и находится искомый край земли. Вот как я рассуждал тогда, двигаясь по следу пятого купца. Так я двигался, стараясь оставаться незамеченным, сорок девять дней. Затем пустыня кончилась, и я уже не мог так же легко, как прежде, определять местонахождение пятого купца по его четким следам на песке. Поэтому, чтобы окончательно не отстать от него, я то и дело останавливался и спрашивал у местных жителей, не проезжал ли мимо них незнакомец, одетый так-то и так-то. Мне отвечали, что проезжал, и я следовал дальше.
Так я следовал еще четыре года. Не могу сказать, чтобы я за это время добрался до более холодных стран. Нет, там было так же тепло, как и в самом начале этого моего странствия. Мало того, и люди, которые мне встречались, не стали более умными или более глупыми, а их жизненный уклад, одежды и обычаи были точно такими же, как и у меня на родине. Я продолжал следовать дальше, и вот уже прошло пятьдесят, сто, сто пятьдесят лет пути… а ничего вокруг не изменялось, и мне на каждом постоялом дворе говорили, что искомый мною незнакомец в старом потертом стеганом халате проследовал три дня тому назад. Два дня. Один. Однажды мне даже сказали: «Всего час назад!» И я ехал дальше.
Так я еду уже триста лет. Так что если бы я в самом начале своего пути находился на одном крае земли, то вчера должен был бы достигнуть второго, противоположного края. А я все так же ничего не нахожу. Пятый купец посмеялся надо мной, земной диск в самом деле бесконечен во все стороны, я в этом убедился, я…
А, вижу, вы мне не верите. Мало того, я прекрасно понимаю еще и то, что о чем бы я сейчас ни говорил, какие бы ни приводил доказательства, на какие воспоминания бы ни ссылался, все равно все бесполезно. Тогда остается только вот что: сейчас придут прислужники и раздадут нам одеяла и подголовники, мы разляжемся вдоль стен, прислужники закроют окна, станет темно… И всякий, кто попробует меня убить, назавтра воочию убедится в том, что у него ничего из этого не получилось. Вот нож! Берите! Кто возьмет?!
И так, к сожалению, всегда.
Марита ПИТЕРСКАЯ
КЛАД ЧУДЕСНЫЙ, или ПРИТЧА О ТРЕХ ЖЕЛАНИЯХ
Все началось с того, что дровосек из Шварцвальда, Матиас-простофиля, утопил свой топор в болоте, да и сам едва не утоп. Он шел по тропе, кругом было зелено и склизко, нога проваливалась в мох по самую щиколотку, кричали вороны на колко-еловых ветвях, а Матиас считал ворон и не замечал ничего, пока под сапогом не бурлыкнуло, не ухнуло где-то под ложечкой, и грязно-серая зелень не плеснулась ему прямо в лицо. Тогда он спросил… нет, не спросил, по-лягушачьи квакнул: «Что?», и трясина ответила: «Глумк!» и засосала его чуть поглубже. Матиас выругался, и оттолкнул серо-зеленые дряблые руки ее, липко обхватившие бока. Вороны на ветвях засмеялись, а трясина сжала его чуть сильнее – достаточно сильно, чтобы рыжее предзакатное солнце в глазах Матиаса мигнуло, точно угасающий фонарь, и закатившейся под стол монеткой скрылось за высокими елями. И Матиас крикнул ему: «Стой! Какого дьявола…», и черно-еловые ветви над головою его сложились в остроконечные рожки, и трясина ответила: «Чмок!» и всосала в себя еще пол-Матиаса. И Матиас заорал в полную силу, меся ногами топь, точно тесто в кадке, вязкое, к коже липнущее тесто, пахнущее болотною гнилью. Тесто лезло ему в лицо, Матиас отфыркивался, не желая есть, сплевывал мерзко-липучие комки, и вороны кричали без передыху, колкими, как иглы, елово-острыми голосами, и иглы застревали в горле, и Матиас вскоре не мог уже и кричать… а потом вдалеке послышались булькающие шаги, словно кто-то шел в гигантских сапогах, напрямки по болоту, с каждым шагом выдирая подошвы из черно-пакостной гнили… А потом сапоги остановились прямо напротив Матиаса, и чей-то громовый голос с вершины елей спросил: «Ну и что ты кричишь, букашка?»
Матиас поднял голову, вывернул шею, впечатываясь волосами в дрябло-болотную топь. Он был огромен, выше самых высоких елей, одетый в ярко-зеленое, с древесного цвета кожей, темный, как сама ночь, болотный великан, пришедший, чтобы… растоптать? съесть? поглумиться над утопающим Матиасом? И Матиас разозлился (а злился он не так чтобы уж часто в жизни), и сплюнул великану на сапог горечью отдающей слюной.
– Не видишь, что ли?! Тону в этом клятом болоте, пропадаю ни за понюшку табаку! А тебе чего надобно, пугало?! Шел бы и дальше своею дорогой!
Великан рассмеялся, заухал по-совиному, и черная топь под ногами его колыхнулась в такт, и точно щепку, шваркнула Матиаса к гладко-выпуклой кочке великаньих сапог. Матиас ухватился руками за кочку, вцепился, как утопающий в соломинку, подтянулся и выполз, скользкий, как червь, ничтожнейшая букашка в ногах повелителя леса.
– Сколько же в вас самомнения, клопы! И сколько страха за собственную шкуру… Забавственный коктейль, весьма и весьма забавственный. Мне бы, признаюсь, хотелось посмотреть, как ты тонешь, но посмотреть, как ты спасаешься, еще смешнее, – бурая, точно еловая кора, истрескавшаяся ладонь скользнула по кромке сапог, счищая болотную грязь, и остановилась перед Матиасом, и Матиас ухватился за палец, толстый, словно еловый ствол, и великан поднес Матиаса к лицу, к тускло-зеленому глазу, круглому, как у совы. – Как имя-то твое, мелюзга?
– Матиас, ваша болотная светлость. В деревне меня кличут Матиас-простофиля, а все потому, что не везет мне по жизни. Неудачник я, что и говорить. Какой шанс мне не дай, все из рук выпускаю. Видно под несчастливой звездою родился… – пробормотал Матиас в широкий, как плошка, зрачок. – Вот и сегодня, шел за дровами, с тропы не сворачивал, и как эта клятая трясина под сапоги подвернулась…
Он сокрушенно развел руками, и черный провал великаньего рта искривился в ехидной усмешке. Серые, как камень, зубы сверкнули из-под растрескавшейся древесной чешуей губы – великан забавлялся его жалкому, непутевому рассказу, его нелепой, неудавшейся судьбе. Может – забавлялся, а может и сочувствовал, желая помочь? Матиас отчаянно надеялся на последнее.
– Неудачник, говоришь? Звезды не так при рождении встали? Эх, любите вы собственные грехи на высшие силы валить! Букашки, как есть, ничтожные, мелко-пакостные букашки. Но любопытственно за вами порой наблюдать, ох, как любопытственно… И собственно говоря, любопытства ради…
Точно холодный ветер пронесся над вершинами елей, воздух сгустился, небо враз заволокло гнилостно-серым, резкими, как удар топора, криками, закричали вороны. Матиас почувствовал, как непредставимая сила подхватила его, сжала обручем грудь, выбивая остатки дыхания, швырнула куда-то в низко наплывшие облака, а затем плавно опустила на землю. Он стоял в двух шагах от едва не сожравшей его без остатка трясины, и сломанные ветром еловые ветки лежали у ног его, точно порушенные кресты, и от великана не было и следа, ни единого следа гигантских сапог, словно, выбросив Матиаса на сушу, он ушел, откуда явился – в склизко-болотную топь, погрузившись по самую маковку, и Матиас тому был весьма рад.
– Спасибо вам, ваше болотное высочество! Премного обязан! – он сунул пятерню к затылку, желая соскрести с головы шляпу, склонившись в поклоне перед великаньим благородством, но шляпы не обнаружил, и махнул рукою на эту небольшую потерю, и сделал едва ли не пару шагов, как вдруг откуда-то из-под ног его прозвучало: «Да не за что, собственно говоря. Забавные вы все, клопы!»
Произнесший это сам был немногим больше клопа – заросшее золотисто-коричневой шерстью создание размерами с крысу, уютно угнездившееся между еловых корней, в красной, как мухомор, островерхой шляпе и ярко-зеленом камзоле с золочеными пуговицами. Голос у него был писклявый и тихий, ничем не напоминающий громоподобный великаний рык, бурю, вырывающую с корнем столетние ели, но Матиас узнал его, сразу, мгновенно узнал, и ноги Матиаса подкосились от слабости.
– Забавные, м-да. И пугливые, как лесные мыши. Ну-ну, не трясись же ты так. Как видишь, я сегодня добрый, тебе повезло, Матиас-неудачник, чертовски повезло встретить меня на своем пути. Твоя судьба оказалась к тебе благосклонна на этот раз, а если вдруг в следующие разы окажется не столь благосклонною… что ж, теперь ты знаешь, где меня искать. Единожды спасенных я беру под особое покровительство. Когда вновь очутишься… в болоте, и это болото вновь начнет тебя пожирать – просто назови мое имя, вот здесь, на этой самой поляне, и я появлюсь. Трижды появлюсь перед тобою, а на четвертый раз – выбирайся сам. А я посмотрю на это, Матиас-блоха, Матиас-простофиля! – карлик приплясывал в змеино-извивистых корнях, сучил от нетерпения ножками в крошечных кожаных сапожках, и тень его, гигантская, великанья тень, тянулась от края до края поляны, дрожа, как болотно-серая ряска, и липкий, противный холод бежал у Матиаса по спине.
– Благодарю вас трижды, ваше болотное всемогущество! Век буду помнить вашу доброту, век буду свечки за вас в кирхе ставить! А как имя-то ваше, как вас звать-величать?
Карлик хихикнул, и, растянув в улыбке длинно-лягушачьи губы, сказал… проквакал… пропищал… каркнул, исчезая между корней, втягивая за собою шлейфом колышущуюся тень:
– Румпельштильцхен, простак! Запомни, Матиас-простофиля, задержи это в своей вечно пустой голове – меня зовут Румпельштильцхен, хозяин этой земли, хозяин этого леса, болот и озер его, тот, кого слушается всякая тварь под лучами этого солнца… и там, куда не достигают эти лучи.
И Матиас согнулся в поклоне перед черно зияющим лазом между корней, гигантским великаньим зрачком, и зрачок смотрел на него, пристально, немигающе, и Матиас клялся себе, что никогда в жизни, какое бы болото не засосало его ног, шагу не ступит вот этими самыми ногами на клятую поляну, скорее, утопнет сам… или выберется – как бог даст, но ни за что, ни за какие блага на свете…
Месяца не прошло, как он нарушил собственную клятву.
Волосы Линхен были нежны, как лен, медово-светлые косы, что змеями вились по плечам ее, округло-белым плечам. Матиас смотрел в глаза ее, хрустально-голубые, точно льдом подернутые лесные озера, и яд змеиный струился в кровь его, жаркой, тягучей смолой, язвил безо всякого сожаления. Линхен смеялась ему дразняще-малиновыми губами, манила к себе, чтобы отвергнуть прочь, снова и снова, и ядом были пропитаны ее слова, и ядом сочились ее улыбки. Линхен, дочь мельника, Линхен, лесная принцесса, достойная дворянского сына… о чем размечтался, Матиас-простак?
– Забавный ты. Думаешь купить меня за все эти ярмарочные ожерелья? Думаешь, растаю перед тобой, пойду жить с тобой в эту избу дровосека, сколоченную из подгнивших бревен? Ах, да если бы и новая изба – не пошла бы! Ты глуп, неотесан, смеешься не к месту, на танцах наступаешь мне на ноги, а под ногтями у тебя вечно черная грязь. Я не люблю тебя, Матиас, и никогда, веришь мне, никогда я не буду твоей!
И Матиас чувствовал, что тонет, вязнет по уши в жидко-болотной грязи, бледно-серые круги скачут перед глазами, и солнце сквозь них мерещится тусклым, словно кусочек свинца. Свинцовой тяжестью наливаются ноги, грудь сдавливает обручами из трех колец… трех невыполненных желаний, и одно из них – Линхен, белокрылая птица Линхен, синеглазая Линхен с волосами, обсыпанными мукой… «Что же ты делаешь со мною, Линхен, к какому дьяволу на поклон тащишь меня?..»
…Он вышел к Еловой горе не сразу, лес заставил его поплутать – сквозь поваленные стволы деревьев, сквозь колючие пальцы кустов, в огненных всполохах заката Матиас пробирался к ней, взмокший, точно лошадь, запряженная в дровяную телегу. От натуги ныли спина и колени, вороньи крики клевали затылок, острые, словно заточенный нож, а Матиас шел, проговаривая про себя клятое имя, длинное, как змеиный хвост, вечно ускользающее из головы имя Румпель… Румпельштиль…
– Господин Румпельштильцхен! Ваше болотное сиятельство! Я Матиас-простак, вы меня помните? Я пришел… пришел, чтобы попросить вас…
Цок-цок-цок! Словно рыжая белочка, перебирая коготками, спускалась по еловому стволу, юркая, черноглазая белочка, осыпая чешуинки коры Матиасу за шиворот, возилась над его головой. Словно сова прокричала на ветке, глазами-плошками вглядываясь в надвигающуюся ночь. Словно полоз, петлей извиваясь у ног его, скользнул по сапогам Матиаса.
Шварк!
– А я и не сомневался, что ты придешь, едва лишь прижмет чуть сильнее! Все вы, букашки, таковы – приползаете, сложив лапки на пузе, плачетесь мне о своих букашечьих бедах… Ну, и какая трясина затянула тебя на этот раз, Матиас-несчастливец? – в бельчачье рыжем колпаке и зеленом камзоле он распластался на еловых ветвях, кривил в усмешке жабьей широкий рот – хозяин всех здешних мест, Румпельштильцхен всемогущий, Румпельштильцхен-карлик, Румпельштильцхен-веселый шутник. Но Матиас не спешил разделить с ним его веселья.
Светлые, как лен, волосы Линхен. Губы ее, истекающие медом и ядом. Любил ли когда-нибудь Румпельштильцхен хотя бы единую земную тварь? Билось ли его болотное сердце чуть быстрее?
– Линхен, дочь мельника, ваша всесильная светлость. Я увидел ее на ярмарке, две недели назад, и душа моя больше не принадлежит мне. Возьмите мою душу, ваше болотное сиятельство, что угодно возьмите, только пусть Линхен глянет на меня чуть поласковее, пусть сжалится над глупым Матиасом-неумехой. Пусть Линхен будет моей… а там уже и помирать не жалко!
– К чему мне твоя душа, мелочная, гнилая человеческая душонка? Что я с ней делать буду – в еловый ларец положу, на вечное хранение, да крышкой прикрою? – карлик расхохотался ему в лицо, оскалив бельчачье-острые зубы, рыжим, закатным солнцем блеснул на макушке его островерхий колпак. – Не надо мне от тебя ничего, кроме благодарственного слова, Матиас-глупец, доброе слово, как говорят, и коту приятно! М-да… Букашка желает соединиться с другою букашкой, да породить с ней маленьких букашат, а те, как подрастут, заново наплодятся… забавно, весьма забавственно. И исключительно забавы для…
Матиас не слушал его. Матиас бухнулся на колени, пачкая выходные штаны, и шапка свалилась с головы его, круглая, как перекати-поле, скатилась к ногам Румпельштильцхена, обутым в крошечные башмачки с золочеными пряжками. И золото блеснуло на солнце – колкие, как иглы, лучи до рези впивались в глаза, и Матиас размазывал по щекам слезы, и небо дрожало в ресницах его, зыбкое, словно болотная ряска. А Румпельштильцхен прищелкнул пальцами – тонкие, как еловые ветки, руки его крыльями разлетелись в стороны, и золотая пыльца сочилась из-под пальцев его, невесомо-легкая, облаком окутывала лицо Матиаса, жгла щеки опаляюще-золотым.
– Возвращайся домой, Матиас-дуралей, иди в свой сарай, где держишь ты свиней и корову, разгреби перепрелую солому под ними, а из соломы этой сплети два венка. И один из них – надень себе, на свою вечно пустую голову, второй же – надень на голову своей обожаемой Линхен, и в тот же самый момент полюбит она тебя, так крепко, как умеете любить вы, букашки… и так же безнадежно глупо. И счастливо проживете вы с ней всю свою букашечью жизнь… до тех пор, пока тебе это все не наскучит, ведь они так хрупки, и так недолговечны, ваши букашечьи чувства… Не правда ли, Матиас, соломенная голова?
Слова его золотым звоном отдавались в ушах Матиаса, гулкие, как церковный колокол, плыли над лесною поляной, и кислым металлическим привкусом истаивала на губах золотая пыльца, и Румпельштильцхен смеялся на ветке, весь в золотом и огненно-красном, а после – вспыхнул, точно костер, нестерпимо ярким пламенем, взметнулся к самой вершине ели дымчато-серою тенью, и исчез, оставив за собой запах торфяной гари.
Матиас подобрал свою шапку, сиротливо валявшуюся у еловых корней, стряхнул с отворота золотые чешуинки.
– Благодарствую, ваше болотное высочество, господин Румпельштильцхен! Век помнить буду вашу доброту и детям своим накажу помнить… – он видел их как наяву, румяных, розовощеких детей с льняными волосами и голубыми глазами Линхен, усевшихся на лавку в ряд, числом не меньше пяти, смеющихся, пухлогубых детишек. И Линхен среди них – дородную мать семейства в чистом фартуке и свежевыглаженной рубахе, разливающую по мискам суп. И его самого во главе стола – почтенного отца семьи, покуривающего трубку, набитую душистым табаком, благодушно улыбающегося Линхен и детям…
Стоит только надеть на головы этот соломенный венок, и желание сбудется. Первое и, даст господь, последнее желание… Болотной гнилью был напрочь пропитан воздух поляны, болотом пахли ладони Матиаса, коими разгребал он солому в коровнике, неуклюже сплетая венок – себе и Линхен, связывая, соединяя, стягивая во единый клубок их судьбы, отныне и навсегда, пока смерть не разлучит их…
Пока не истлеет гнилая солома.
И года не прошло, как ослепительно сияющее золото обратилось в черный, болотом тянущий перегной, как сгнило, отболело в груди Матиаса все солнечно-огневое и жгущее, сгорело, оставив после себя лишь выжженные уголья.
Все так же любила его Линхен, все той же нежностью и обожанием сверкали ее улыбки, словно бы величайшим сокровищем был для нее Матиас, все так же нежны были светло-льняные косы ее, речными волнами струящиеся по плечам, сияющие золотом косы. Матиас же чувствовал скуку – болотно-серую, вязкую, словно трясина, Матиас вяз в ней с каждым днем все глубже и глубже, все отвратительней, все ненавистней казалась ему вечно влюбленная Линхен, золото, порченное гнилостно-грязною ржой.
Линхен понесла в первые же недели после венчания, и в положенный природою срок разродилась – крикливым, словно ночная птица, прожорливым, как волчонок, дитем с красным сморщенным личиком и лягушачье широкими губками, безобразным, точно лесной подменыш. Матиас глянул на него вскоре после рождения, одним из первых, оттолкнув повивальную бабку, глянул на улегшийся на груди измученной Линхен, заходящийся в плаче комок человеческой плоти, и сказал: «Это не мой сын. Унеси его в лес, Линхен, на Еловую гору… да и сама оставайся там». И Линхен заплакала, еще сильнее младенца, а Матиас раздраженно махнул рукою и вышел во двор. Ярким светом светила луна, круглая, как совиный глаз, глаз смотрел на него с черного неба, с необозримой великаньей высоты, и Матиас погрозил ему кулаком, и сказал: «Что, брат, злорадствуешь, да? Все тебе смешно…», а затем отправился в деревенский трактир, и пил всю ночь, желая забыть – крик младенца, несчастное лицо Линхен, луну и великана, пил, пока золотые лучи солнца не плеснулись в приоткрытые окна, лужами не растеклись по столам, щекочуще-золотою пыльцой не осели на вспухших веках Матиаса.
Дома было голодно и пусто, у Линхен не хватало молока, она совала младенцу в ротик безобразно раздутую грудь, в синих, венозных прожилках, младенец орал, покраснев от натуги, завернутый в старые тряпки бесполезный кулек, и Матиас с ужасом понял, что так теперь будет всегда, до самой его кончины – безденежье, детские крики, вечно беременная жена, кружащаяся голова с похмелья… «Ведь ты же сам хотел этого, Матиас-дуралей, чего ж теперь жалуешься?»
…Путь до Еловой горы он одолел необыкновенно быстро, словно бы крылья плескались за его спиной, черные, как сама тоска, точено-острые вороньи крылья пели, рассекая воздух, несли его прочь от родного крыльца. «Он же обещался помочь, только бы не обманул, только бы согласился снова…»
– Господин Румпельштильцхен, ваша болотная милость! Простите меня, дурака, что тревожу вас по такому пустячному делу…
Поделиться книгой: