Помоги проекту - поделись книгой:
Кокон? хотел переспросить Луиш, но не переспросил, а только открыл и закрыл рот. Женщина взяла его руку и с размаху опустила туда, где раньше у него было правое бедро. Рука ощутила что-то мягкое и мохнатое, такое же, как серый тючок, который он использовал вместо подушки. Луиш открыл глаза и вытянул шею, всматриваясь. Вся его нижняя часть была туго запеленута в подобие пушистого серого пледа. Что это, спросил Луиш, гладя плед ладонью. Кокон, лаконично сказала женщина. Из кармана вязаной кофты она достала большой складной нож, раскрыла его и начала разрезать на Луише плед. Луиш почувствовал внезапную досаду и острую неприязнь к женщине. Ему захотелось ее ударить или – Луиш потряс головой – или укусить. Ничего страшного, сказала женщина, как будто подслушивала его мысли, это тоже от яда, черт знает, как они это делают. Она содрала с Луиша безнадежно испорченный плед и кому-то отдала, Луиш не разглядел, кому, потом обняла его за плечи и помогла сесть. От вязаной кофты женщины остро пахло потом и давно не мытым телом.
Идемте, в третий или в четвертый раз повторила женщина, сколько можно возиться, идемте уже. Подождите минуту, раздраженно буркнул Луиш. Он сидел на скамейке, полностью одетый, и безуспешно пытался нашарить ногой в носке свои туфли. Вы что, хотите, чтобы я босиком пошел? Женщина издала странный звук – не то коротко рассмеялась, не то недовольно гавкнула. Ничего, сказала она, тут недалеко. Только до выхода из парка. Там у Ананиаша автобус. Что, удивился Луиш. У кого? Женщина махнула рукой. Темнота за ее плечом всколыхнулась и приняла человеческие очертания. Автобус, сказал ржавым басом хмурый мужчина в шапочке. У меня, там.
В автобусе было светло и приятно пахло нормальной дневной жизнью. Луиш зашел в салон, глубоко вздохнул, прошелся между креслами – на одном лежала вчерашняя бесплатная газета, на другом – полупустая бутылка с водой, – потом уселся на переднее сиденье и выглянул в окно. Женщина и Ананиаш молча курили, Ананиаш держал в руке какой-то сложенный серый коврик и похлопывал им по ноге. Женщина докурила первой, бросила окурок на землю, шаркнула по нему ногой – Луишу показалось, что он узнал туфли, – что-то сказала Ананиашу и поднялась в салон. Меня зовут Юнис, сказала она, усаживаясь наискосок от Луиша.
В теплом автобусном свете она выглядела нестарой, лет, может, всего на десять старше самого Луиша, но какой-то бесформенной, и бесцветной, и слегка отталкивающей, как холодная разварившаяся картошка. У нее было сероватое лицо с нечеткими, как будто едва обозначенными чертами, неровно подстриженные сероватые волосы с неопрятной сединой и очень большие сухие уши – кожа на одном покраснела и шелушилась. Самым примечательным в ее лице были очки. Огромные, круглые, как донышки пивных бутылок, в пластиковой, под черепаху, оправе.
Очень приятно, вежливо сказал Луиш. А что это у вас на ногах, уважаемая Юнис? Ваши туфли, так же вежливо ответила женщина. Не жадничайте. Считайте, что это ваша плата. За что это, удивился Луиш. За спасение и ночлег. Женщина сняла очки и стала протирать их подолом кофты. Глаза у нее были неожиданно большие, но такие же бесцветные, как и все остальное.
Луиш отвернулся от Юнис и выглянул в окно. Ананиаш, наконец, докурил свою сигарету, загасил ее двумя пальцами, но не выкинул, а сунул в карман грязного черного пиджака. Вонять будет, безо всякого выражения сказала Юнис и надела очки. Тебе-то что, лязгнул Ананиаш, усаживаясь за руль. Свой коврик он положил рядом с собой. Вон, ты нашла, кто тебе будет хорошо пахнуть, нюхай его теперь.
Идиот, так же невыразительно сказала Юнис.
Они пара, потрясенно подумал Луиш, глядя то на бесформенную Юнис в ее вязаной кофте, то на угрюмого Ананиаша, похожего на слегка покореженный несгораемый шкаф, они пара, и они ссорятся из-за меня!
Он представил себе, какое лицо будет у Андреи, когда он ей об этом расскажет, но тут Юнис перегнулась через проход и сильно стукнула его по лбу раскрытой ладонью. Луиш вскочил.
Сядьте, скомандовала Юнис, немедленно сядьте и пристегнитесь, мечтать будете на станции. Луиш собирался ей ответить, даже рот раскрыл, но в этот момент Ананиаш вдруг издал странный резкий звук, и автобус прыгнул с места, будто застоялся. Луиш упал на спружинившее сиденье и до крови прикусил язык.
Автобус остановился так же резко, как поехал.
Приехали, сказала Юнис, отстегивая ремень, – когда, интересно, успела пристегнуться, вяло удивился Луиш, – выходим.
Куда приехали? у Луиша болел прикушенный язык, и ему опять смертельно хотелось спать.
На станцию, ответила Юнис. В ее сухом пресном голосе явственно звучало облегчение.
Луиш выглянул в окно. Автобус стоял перед зданием самого обычного железнодорожного вокзала, старого и довольно облезлого. Поверх щербатого панно из азулежу, изображающего батальную сцену, кто-то нарисовал красной краской улыбающегося осьминога в матросской шапочке. Вставайте, сказала Юнис, Ананиашу надо убрать отсюда автобус. Луиш покачал головой. И не подумаю, сказал он почти весело, никуда не пойду, пока вы мне не объясните, что все это значит. Что именно, спросила Юнис. Все это, с нажимом повторил Луиш, раскидывая руки, как будто собираясь ее обнять. За рулем недовольно заворчал Ананиаш. Станция эта. Автобус. Твари в парке. Весь этот бред.
На станции, сказала Юнис. Честное слово, все объясню, но на станции.
На станции было довольно темно, очень холодно, – Луиш пожалел, что у него нет еще одного пиджака, – и неожиданно людно. На длинных деревянных скамейках, на сдвинутых стульях и прямо на полу сидели и лежали, группами и поодиночке. Кто-то спал, завернувшись в одеяло, кто-то ел, кто-то ожесточенно ругался, а мелодичный женский голос негромко и монотонно причитал на незнакомом Луишу языке. Одетая с ног до головы в черное, крошечная старушка с не по росту большой, безупречно завитой седой головой молилась шепотом, стоя на коленях у билетного автомата с табличкой «Временно не работает». Рядом с ней, привалившись спиной к стене, спала молодая женщина в расстегнутой до пояса мужской клетчатой рубахе. На руках у нее, вцепившись мелкими зубками в огромную, похожую на огнетушитель грудь, сидел совершенно голый ребенок лет двух. Это не живые люди, подумал Луиш, подходя поближе, это не могут быть живые люди. Он заглянул ребенку в лицо. Ребенок ответил ему ничего не выражающим взглядом узких припухших глазок.
Ну, спросили у Луиша за спиной, и Луиш слегка подпрыгнул от неожиданности, нравится вам у нас? Луиш еще раз посмотрел на ребенка. Ребенок выплюнул грудь и тоненько скрипуче захныкал. Не просыпаясь, женщина в клетчатой рубахе спрятала одну грудь и достала другую. Ребенок хныкнул в последний раз, пересел поудобнее, схватил зубами лиловый сосок и затих. Луиш потряс головой и повернулся к спрашивающему. А, спросил он, что? Нравится вам у нас? повторил Ананиаш. Он сменил свой пиджак на короткий халат с поясом, но шапочки не снял. Вы серьезно спрашиваете? удивился Луиш. Ананиаш пожал плечами и внезапно широко улыбнулся. Улыбка его совершенно не красила. Юнис там, сказал он и махнул рукой куда-то в темный угол. Кофе делает. Будете кофе?
Кофе был растворимым и нелучшего качества, но Луиш выпил, не поморщившись, и попросил добавки. Вкусно, недоверчиво спросил Ананиаш. Сам он пил молоко – Юнис достала откуда-то квадратный литровый пакет с оторванным уголком, – шумно глотая и блаженно облизываясь после каждого глотка. По его подбородку ползли мутные белесые капли. Вкусно, сдержанно сказал Луиш, стараясь не глядеть в его сторону. Довольный Ананиаш в заляпанном молоком халате нравился ему не больше, чем Ананиаш угрюмый. Чушь, отрезала Юнис, отвратительный кофе. Ничего, сказал Луиш, у меня на работе такой же. Вот именно, непонятно возразила Юнис, насыпала себе кофе, капнула туда воды из чайника без крышки и принялась ожесточенно размешивать. Зачем это, спросил Луиш. Для пенки, сказал Ананиаш, с пенкой красивее.
Они сидели на неудобных пластиковых стульях за круглым столом из искусственной соломки – в больших хозяйственных магазинах такие продаются в отделе «все для сада». На столе, в поцарапанном стеклянном стакане горела маленькая свечка.
Луиш попробовал сделать себе кофе с пенкой. Пенка получилась пышной, но почти сразу осела. Сколько можно тянуть, подумал Луиш и отставил чашку. Куда едут все эти люди, спросил он у Юнис. Юнис сняла очки, закрыла глаза и принялась массировать переносицу. Куда они все едут, настойчиво повторил Луиш. Никуда, невнятно ответил Ананиаш. Он запрокинул голову, широко раскрыл рот и пытался вытряхнуть туда последние капли молока. Юнис надела очки. Вы еще не хотите спать, спросила она, а то у меня просто глаза закрываются.
В каком смысле, уехал, спросила Андрея, зевая. Накануне она допоздна собирала вещи Луиша, чтобы отдать ему, когда он придет, потом смотрела телевизор, потом, наконец, заснула, и ей снилось, что она висит, покачиваясь, под потолком спальни, а Луиш смотрит на нее снизу, задрав голову. В некотором, сказала женщина в растянутой вязаной кофте и огромных очках. У женщины кисло пахло изо рта, и Андрея еле удержалась, чтобы не поморщиться. Что это значит, холодно спросила она. Как можно уехать в некотором смысле? Куда он в некотором смысле уехал? В некотором смысле – никуда, сказала женщина. Не забивайте себе голову, правда. Лучше дайте мне туфли Луиша, коричневые, он просил коричневые. И какой-нибудь свитер. Да хоть все забирайте, фыркнула Андрея. Мне его вещи не нужны. Все ему не надо, покачала головой женщина, только туфли и свитер. Чуть не забыла. Она протянула Андрее мохнатый серый коврик. Это вам от Луиша. Что это, спросила Андрея, гладя коврик рукой. Коврик был удивительно приятным на ощупь. Не знаю, сказала женщина, наверное, плед такой.
Во всем виноват Перейра
…Можно сказать, не повезло, хотя почему не повезло, ты вполне доволен, ну, темно, ну, сыро, ну, бывает, раскапывают, и еще нападения эти, на прошлой неделе пропал длинный Перейра, а до него – двое с северной окраины, ты с ними как-то встречался, но даже не знаешь, как их зовут, и вообще не очень веришь во все эти истории, хотя, конечно, Перейра, с Перейрой ты был знаком и видел, что от него осталось, кучка обгорелых костей, да страшно покореженный череп с начисто снесенной нижней челюстью, но это тоже ничего не значит, может, это еще и не Перейра вовсе, черепа-то, они все похожи, говоришь ты, и вокруг согласно кивают, конечно, конечно, может, это и не Перейра, ну, хорошо, допустим, это не он, но чьи тогда кости? требовательно спрашивает Лауринда, и ты, не глядя, грозишь ей кулаком. даже если это Перейра, вот просто предположим на минутку, что это длинный Перейра, тот самый длинный Перейра, что еще в сентябре спер твою тачку и не отдал, сказал непонятно, а ты клювом не щелкай, и захохотал, как гиена, тот самый длинный Перейра, который всем растрепал, что ты ходил один к старым воротам, и тебе страшно влетело от мамы, тот самый длинный Перейра, который… да ну его к черту, думаешь ты, свирепея, ну тебя к черту, Перейра, а дома мама хватает тебя за плечи и трясет, поклянись мне, что ты никогда больше не будешь ходить к стене и к воротам, ну, мам, ноешь ты, пытаясь вывернуться, но у мамы не вывернешься, ну, мам, ну когда я ходил, это все Перейра выдумал, поклянись, повторяет мама и вдруг начинает плакать, и это так неожиданно, так ужасно неприятно, ну, хорошо, хорошо, я клянусь, торопливо говоришь ты и сам знаешь, что врешь, и мама знает, что ты врешь, но она отпускает тебя и отворачивается, а внутри тебя все корчится от неловкости и острой неприязни к себе, чертов Перейра, бубнишь ты, чтобы заглушить эту неловкость, чертов Перейра.
если ходить группами, говорит Лауринда, только днем и группами по несколько человек, по трое, поддакивает рыжий Тьягу, или даже по пятеро, или даже по пятеро, повторяет за ним Лауринда, и чтобы четверо работали, а один бы стоял на страже, мало ли что, да, да, кивают остальные, мало ли, да чушь, раздраженно говоришь ты, и все поворачиваются к тебе, чушь это все, нету у нас таких мест, чтобы работать вчетвером, мы просто передеремся, а лучше, чтоб нас всех переловили поодиночке, как длинного Перейру, ядовито говорит Лауринда, и остальные смеются, а ты машешь рукой, ну вас всех к черту, и на следующий день идешь один со своей тачкой, той самой, ты знал, где Перейра ее прячет, и увез, Перейра еще в сентябре приделал к ней новые ручки, они удобнее тех, что были раньше, но ты идешь, и ругаешь Перейру, и вслух, и про себя, и незаметно оказываешься у ворот, а вроде бы ты сюда сегодня не собирался, а за воротами – четверо или пятеро, ты от ужаса даже пересчитать их не можешь, только смотришь, ты никогда не видел их так близко и при свете дня, они совсем-совсем обычные, как ты, или Тьягу, или Лауринда, один даже и похож на Тьягу, такой же рыжий, только лицо очень розовое, и у остальных тоже очень розовые лица и руки, а уши прямо красные, но у них тоже тачка, и они точно так же уставились на тебя, права была мама, думаешь ты, и Лауринда, поймают сейчас и сожгут, как Перейру, черт бы тебя побрал Перейра. мертвяк! вдруг кричит рыжий за воротами тонким пронзительным голосом, братва, мертвяк! и они разворачиваются и бегут, бегут от тебя, волоча свою тачку, а ты все стоишь и думаешь, и никак не можешь перестать, черт бы тебя побрал Перейра, черт бы тебя побрал.
И с тех пор не расставались
…тело вынесли около полудня, и все двинулись через кладбище. Мне не хотелось смешиваться с толпой, хотя, по правде сказать, никакой толпы и не было – всего человек пятнадцать, не считая деловитого служащего в костюме и двоих сонных могильщиков в зеленых комбинезонах, – и я немного отстала от процессии, а потом остановилась поодаль, не на участке, а на дорожке, посыпанной крупным речным песком.
Гроб еще не закрыли, что-то там такое произошло, кажется, перепутали участки и выкопали могилу не там, где надо, и теперь служащий куда-то звонил, что-то объяснял, прерывался, прикрывал трубку рукой, свистящим шепотом выговаривал могильщикам в комбинезонах, те вяло отругивались. Я сделала вид, что меня это не касается, отвернулась и стала смотреть на редкие кипарисы у ограды и беленькие, кудрявые, будто нарисованные облака над ними. Тут он и подошел, незнакомый, чересчур тщательно причесанный человек в сером плаще и некрасивых тупоносых ботинках на толстой подошве. На сгибе локтя у него висел старомодный зонтик-трость. Мои соболезнования, сказал он и протянул мне руку. Спасибо, сказала я. Кажется, мы с вами незнакомы. Вы кого-то сопровождаете? Нет, сказал он, я тут. Так. И неопределенно помахал рукой.
Гроб все еще стоял открытым. Чтобы он не мешал, его тоже выставили на дорожку. Человек в плаще заглянул в него и страдальчески сморщился. Ужасно, сказал он, содрогнувшись. Не надо! воскликнула я с неожиданной для меня самой досадой, не надо морщиться. Они сделали все, что могли. Нет-нет, поспешно сказал он, это из жалости. А что произошло? Авария? Я промолчала. Он собрался спросить еще о чем-то, но посмотрел на меня и не спросил. Служащий перестал разговаривать по телефону и кивнул могильщикам. Те принялись споро закрывать гроб. Кто-то охнул. Простите, сказала я своему собеседнику, мне надо… он удержал меня за рукав. Нет, сказал он, не надо. Я только попрощаться. Не надо, повторил он твердо, поверьте мне, я знаю, что говорю. А как же, начала я. Ничего, сказал он. Им сейчас не до вас.
Мы шли к выходу с кладбища, я держала его под руку, почему-то это казалось естественным. Самое главное, энергично говорил он, не распускаться. Продолжать все делать, как раньше. Вставать, чистить зубы, принимать душ. Некоторые машут на себя рукой и очень быстро просто распадаются. Я захихикала. Как личности, уточнил он. Я захихикала еще сильней. Это действительно было очень смешно – мой мир, единственный, какой я знала, рухнул, а причесанный волосок к волоску человек в ужасных ботинках рассказывал мне, как важно продолжать чистить зубы. Я смеялась и смеялась, и не могла остановиться, у меня уже болел живот, по лицу безостановочно катились слезы. Мой собеседник выпустил мою руку и молча протянул мне отглаженный носовой платок в крупную коричневую и голубую клетку. Надо же, с трудом выговорила я, икая, лет двадцать я не видела настоящих, не бумажных носовых платков. Этому платку двадцать пять лет, сказал он, снова подхватывая меня под руку. Двадцать пять и два месяца, если быть точным. И что, спросила я, это вы с тех пор… он кивнул и раскрыл надо мной зонтик. Оказывается, пошел дождь, а я и не заметила.
Когда младшей нездоровится или просто не спится, она любит забраться ко мне на колени, и чтобы я ей рассказывала, как мы познакомились с ее отцом. Она уже знает эту историю лучше меня, но все равно постоянно просит, расскажи, как вы с папой встретились в первый раз. Я отнекиваюсь, но она ужасно упрямая, и я сдаюсь. Ну, хорошо, говорю я, укачивая ее, дело было на моих похоронах…
Comme d’habitude
…видим, как героиня снует между кухней и столовой, салат в расписной глиняной миске, сыр на круглой дощечке, плошка с оливками, хлеб в соломенной корзинке, плетеная циновочка под горячее, в духовке доспевает поросенок, детям компот в стеклянном кувшине с золотыми листочками, старшим – вино, уже открытое, стоит, дышит, ну, там стаканы, само собой, салфетки, ложки-вилки, нож справа, говорит героиня старшей дочери, нож – справа, вилка слева, справаслева, бубнит дочь, слевасправа, это я без тебя знаю, ты мне покажи, где оно, твое справа, а Ана не знает, где справа, восторженно вопит младшая и начинает скакать на одной ноге, ага, значит, ее зовут Ана, А-а-ана не знает, где спра-а-ава, замолчи, шикает Ана, перестань, София, вторит мать, а младшая, стало быть, София, ну что, можно сказать, познакомились, так, салат, вино, сыр, хлеб, я не люблю этот хлеб, начинает ныть София, он внутри сырой, сама ты сырая, важно говорит Ана, это у него тесто такое, у тебя тесто, огрызается София, мама, мааам, я не хочу этот хлеб, можно мне сухариков, мама, не позволяй ей, вот еще – баловать, мам, мам, мамамамамамамаааааааа, так, хватит, сердито говорит героиня, и ладонью по столу – хлоп, попала, конечно, по тарелке, прямо по краешку, ну вот, говорит София сладчайшим голоском, сама разбила, сама подметай. Потом Ана бежит за веником, а София – за совком, мам, чего она лезет, я бы все принесла, сердится Ана, нет, ты бы забыла, это уже София, а героиня – так, ну-ка, не под руку мне, и вообще, идите-ка, зовите папу ужинать.
И тут все застывает.
Мы видим двух девочек, одна постарше, другая помладше, на постаршей, допустим, розовое платье и туфельки, она сегодня в школьном спектакле была принцессой и не хочет переодеваться, а младшая была божьей коровкой, и сразу после спектакля содрала с себя костюм, и тихонько, чтобы никто не видел, снесла его на улицу и засунула в помойный ящик, завтра мама, конечно, вспомнит, но она выдумает что-нибудь, скажет, что старшие мальчишки отняли, а сейчас на ней, например, джинсы и свитер с медведями, и пусть она будет светленькой и короткостриженой, а у старшей пусть будут локоны до лопаток, потемнее, рыжеватые, и вот они стоят у стола в странных деревянных позах и как будто даже не дышат, только почему-то взялись за руки, и когда успели? Ну же, повторяет героиня нетерпеливо, идите за папой, я пока быстренько подмету. Мы не то чтобы видим, мы скорее чувствуем, что младшая, кажется, ее зовут София, хочет что-то сказать, но старшая, Ана, сжимает ей руку, молчи, мол, и младшая слушается, кто бы мог подумать, а папа отказался, говорит старшая притворно спокойным голосом, он сказал, что устал и ужинать сегодня не будет, не будет, удивленно переспрашивает героиня, ты уверена? Уверена, говорит старшая, она уверена, уверена, подхватывает младшая, я тоже слышала, она пошла и спросила, папа, ты будешь сегодня ужи, старшая, наверное, снова сжала ей руку, потому что младшая замолкает на полуслове, только часто-часто моргает, хорошо бы героине обратить на это внимание, у девочки, кажется, тик, но героиня даже не смотрит на дочерей, она смотрит на пол, трогает пальцем босой ноги очень острый на вид осколок тарелки и думает, а если наступить всей ступней, изо всех сил, ведь не будет же больнее, чем сейчас, ну ладно, наконец говорит она, тогда мыть руки и за стол, и вот теперь-то мы не чувствуем, а видим, как судорожно, почти со всхлипом вздыхает старшая девочка, неужели и впрямь не дышала все это время?
Какие, да? Говорит героинин муж и восхищенно качает головой, с ума сойти, какие девочки у меня выросли, ага, киваем мы, девочки и впрямь отличные, одна рыженькая, другая беленькая, только им не по возрасту это, ты бы поговорил с женой, сколько же можно, лицо его кривится, идет рябью, он сжимает губы и часто-часто моргает, теперь понятно, в кого это у младшей, поговорю, конечно, поговорю, вот перестанет лить, она приедет прибрать, цветы принесет, тогда и поговорю.
Близнецы
Таракана пришла ко мне на прием во вторник, вроде бы мы что-то напутали в ее данных, или сама она напутала, а может, не напутала, а попыталась обойти, но у нее не получилось, на самом деле ни у кого не получается, я знаю, я давно здесь работаю, но все равно все пробуют, и каждый день ко мне приходят растерянные ловкачи, те, что надеялись ускользнуть, и даже почти уже ускользнули, и даже отпраздновали свою победу, над системой, говорят они, такие идейные борцы, и, наверное, отмечая победу, они перебрали пива, и лезли, роняя бутылки, на стол, танцевать, а по дороге домой мочились в парке на волосатый ствол пальмы, а потом, в одно прекрасное утро, вдруг получили от меня по издевательски-вежливому письму, «спешу уведомить Ваше Превосходительство», а дальше – уплатить в течение месяца, и моя подпись внизу, красивая, длинная, ровная, как по линейке, только в самом конце махонькая завитушка, я люблю лично подписывать эти письма, мне нравится представлять себе утреннего ловкача, невыразительное хмурое лицо, на щеке след от подушки, в углу рта запеклась слюна, запухшие глаза часто-часто моргают, пальцы неловко держат карандаш, вот здесь распишитесь, говорит почтальон, делая шаг назад и вытягивая руку, сам-то он с пяти утра на ногах, выбрит, отглажен, приятно пахнет выпитым за завтраком кофе, а эти валяются в постели до полудня, открывают в пижамах, волосы взъерошены, дыхание вчерашнее, несвежее. Я представляю, как ловкач расписывается, закрывает дверь, распечатывает, все еще хмурясь и зевая, бело-красный конверт без марки, разворачивает сложенный втрое лист, у нас отличная дорогая бумага, белая, гладкая, мы можем себе позволить, несмотря на ловкачей. Он читает письмо раз, другой, доходит до моей подписи, возвращается к началу и вдруг прекращает зевать, и его запухшие глаза раскрываются во всю ширь – это он, значит, увидел сумму. Долг, плюс проценты, плюс штраф, пятизначное число, всегда пятизначное, меньше не имеет смысла. В этот момент я почти люблю бедного непричесанного ловкача, бледного, хватающего ртом воздух, у некоторых, я знаю, бывают сердечные приступы, мне их жаль, но что я могу сделать, я только смотрю на них длинной ровной подписью и улыбаюсь завитушкой, будто краешком рта, ну, здравствуйте, Ваше Превосходительство, это я, система. Впрочем, я отвлеклась.
Таракана пришла ко мне во вторник, приоткрыла дверь, заглянула, сказала, привет, можно, не дожидаясь ответа, вошла, отодвинула посетительский стул, уселась, разгладила безупречную белую юбку, привет, сказала еще раз. И подмигнула, смешно сморщившись. И тогда я ее узнала.
Они были близнецы. Близнецы Тавареш, Мария Луиза и Ана Катарина, они появились в пятом классе, в середине полугодия, и все сразу стали звать Ану Катарину Тараканой, даже учителя, хотя это было против школьных правил, клички у нас были запрещены.
Ушли они так же, как и пришли, где-то посреди года, сейчас даже и не вспомню, в каком классе, может быть, в седьмом или восьмом. И до самого их ухода мы так и не научились их различать. Что было очень странно, потому что близнецы Тавареш были совершенно не похожи друг на друга. Одна из них была высокая, костистая, с квадратным подбородком и широкими плечами, волосы не рыжие, а, скорее, светло-коричневые, но лицо все в веснушках, даже веки и губы. Вторая – меньше, тоньше, зыбче, с узким капризным личиком и крупными, бледными, как у воскового ангела, кудрями. Как можно было не различать двух таких разных девочек? Но ведь не только мы: учителя, школьная обслуга и даже, говорят, собственная мама Марии Луизы и Аны Катарины постоянно их путала. И не в том дело, что мы не умели отличить блондинку от шатенки, бледную от конопатой, маленькую от высокой. Мы не знали, кто из двух был Тараканой, а кто Марией Луизой, и никто так никогда и не узнал. Мы различали их по носкам. У нас тогда была такая форма: серая блуза с узким зеленым галстуком, темно-зеленая юбка в складку, темно-зеленый пиджак, черные квадратные туфли без каблука, ужасно уродливые, и зеленые шерстяные носки до середины икры, их приходилось постоянно подтягивать, потому что у всех, кроме Марии Луизы, они моментально сползали на щиколотки, и у Тараканы тоже, даже, пожалуй, особенно у Тараканы.
Ненавидели они друг друга страшно, я никогда в жизни подобного не встречала. Даже домой их забирали на разных машинах, они совсем не могли находиться рядом. Когда одна из них заболевала, вся школа будто успокаивалась, но стоило ей вернуться, и воздух в классных комнатах начинал вибрировать и звенеть, как бывает, если подойти слишком близко к потревоженному улью или осиному гнезду.
Эта вражда должна была всех рассорить, мы должны были поделиться на две группы и яростно защищать каждая своего близнеца, но нет, мы, наоборот, все сплотились, мы стали практически одной семьей, и вся эта семья любила, обожала Марию Луизу. Стоило нам увидеть ее аккуратные, туго натянутые носки, и мы начинали улыбаться, даже не знаю, почему. Я говорю мы, хотя я улыбалась Марии Луизе только до шестого класса, а потом подружилась с Тараканой. Мне объявили бойкот и тут же об этом забыли, меня в школе почти не замечали, на каждой перекличке мне приходилось трижды кричать здесьздесьздесь, чтобы учитель не написал в журнале отсутствует.
Я не уверена, что Таракана меня любила, скорее, я ее раздражала, и она меня тоже, эти ее вечно спущенные носки, она ведь даже не пыталась их подтягивать! но и мне, и ей нужно было с кем-нибудь дружить, поэтому мы сидели за одной партой, гуляли под руку по коридору и время от времени сбегали с уроков. Обычно мы уезжали на пароме на полуостров, валялись там на пустом песчаном пляже ногами к воде, ели прихваченные из дому бананы и пили шоколадное молоко из квадратных пакетиков. Таракана виртуозно таскала эти пакетики из школьного буфета. Разговаривать нам было не о чем, поэтому мы молчали, но иногда мне хотелось позлить Таракану, и тогда я спрашивала, за что она так не любит Марию Луизу. Все же любят, говорила я неприятным вязким голосом, нарочно не глядя на Таракану, вот буквально все-все. Таракана смешно морщилась и кидала в меня пустым пакетиком из-под молока. Если бы у тебя была сестра-близнец, говорила она высокомерно и замолкала, показывая всем видом, что объяснения тут излишни.
Я смотрела на Таракану на посетительском стуле, она положила ногу на ногу и улыбалась мне размытой вежливой полуулыбкой с легким привкусом нетерпения, а я думала, что так ни разу и не рассказала ей о моем брате. Если бы у тебя была сестра-близнец, роняла Таракана веско, и я засовывала руку в карман пиджака и кивала. Конечно-конечно, кивала я, трогая кончиками пальцев моего брата-близнеца, и мой брат беззвучно хохотал, чтобы Таракана не услышала.
Брат появился на свет за десять минут до меня. Теперь тужься, крикнула прабабушка Пасиенсия прямо в ухо моей матушке Девочке, матушка вздрогнула, и из нее выпала маленькая фигурка мыльного камня, гладкая, бледная, с лицом точь-в-точь как у моего отца Полковника, таким же бородатым и невыразительным. Прабабушка Пасиенсия взяла фигурку, и спрятала, и никому не сказала, ни Полковнику, ни матушке, только мне.
Странная у нас была семья. Мой отец Полковник появлялся дома раз в месяц к обеду, молча ел, вытирал руки о накрахмаленную салфетку, трепал меня за подбородок и исчезал до следующего месяца, а моя матушка с удивительным именем Девочка все время спала на низенькой широкой кровати в душной темной спальне. Она не проснулась, даже когда рожала меня и брата, проспала все роды, только стонала и всхлипывала, как будто ей снились кошмары. Прабабушка Пасиенсия постоянно пыталась ее разбудить, говорила, проснись, Девочка, вставай, ну, давай, просыпайся, лентяйка, но матушка вздыхала и засыпала еще глубже, пока, наконец, не стала такой же гладкой и неподвижной, как мой брат. Тогда прабабушка Пасиенсия позвала меня, мне было, наверное, лет пять, и мы вдвоем отнесли матушку в нашу семейную усыпальницу и поставили в нише, она довольно долго там простояла, прабабушка каждый день вытирала с нее пыль, а я расчесывала волосы, волосы у матушки были красивые, длинные, белые, как бумага, а потом на усыпальницу упал самолет Полковника, и мы с братом остались одни, я тогда заканчивала школу, и прабабушки Пасиенсии с нами уже не было, она просто ушла, сказала, я пойду, Терезинья, хватит с меня, и ушла. Прабабушка была первой женой Полковника, а матушка Девочка третьей, между ними была еще какая-то Мадалена, тоже родня нам, но про нее мне ничего не рассказывали. В детстве я думала, что, когда вырасту, тоже выйду замуж за Полковника, но мой брат был против, он говорил, что Полковник для меня слишком старый, обойдется и тремя женами, и я была с ним согласна, к тому же я терпеть не могла, когда меня трепали за подбородок.
Валяясь на берегу и потягивая шоколадное молоко, я тысячу раз собиралась рассказать Таракане о моем брате, о том, что мы с ним живем душа в душу, хоть и близнецы, что он веселый и красивый, и борода, как у Полковника, его совершенно не портит, но вместо этого просто трогала лицо брата в кармане пиджака, брат хохотал, и моим пальцам делалось щекотно. Брат уже несколько лет со мной не разговаривает, с тех пор как получил письмо «спешу уведомить Ваше Превосходительство», а я-то думала, он оценит иронию и посмеется вместе с моей подписью, а он взял и обиделся. На семинаре нам объясняли, почему тем, кто часть системы, нельзя иметь семью, никогда не знаешь, кто попытается словчить, ловкачи повсюду, но я думала, что уж нас-то с братом это не касается, и вот, ошиблась. Теперь брат стоит у меня на столе и делает вид, что он просто фигурка мыльного камня, а ведь мне пришлось взять в банке кредит, чтобы уплатить его пятизначный долг, и он меня даже не поблагодарил.
Таракана поерзала и побарабанила пальцами по моему столу. Ну что там у тебя, спросила я, что, по-твоему, мы там напутали, показывай. Имя, сказала Таракана, меня почему-то все время называют чужим именем. Она дала мне свои документы, в документах было написано Ана Мария Тавареш. Я привстала и внимательно посмотрела на ее ноги, ноги были длинные, худые, сухие даже, в безупречных чулках. Извини, сказала я, что я так уставилась, я просто вспомнила эти дурацкие носки, которые мы должны были носить в школе, помнишь, как они у тебя все время спускались. Таракана поднялась с посетительского стула и улыбнулась. Когда спускались, неприятным вязким голосом сказала она, а когда и нет, протянула руку и потрепала меня за подбородок.
Чужая героиня
…Пусть она будет невысокой мулаткой, желтоватой и золотистой, по светло-лимонной коже рассыпаны шафрановые веснушки, даже крупные бледные губы – и те веснушчатые. Пусть у нее будут кудряшки, тугие и непослушные, как латунная стружка, и такого же неживого мерцающего цвета. Глаза пусть будут темные, непрозрачные, а зубы – белые и немного неровные. А зовут ее пусть Лизиана. Или Грациела. Хорошее имя – Грациела, и героиня у нас хорошая, ладная, худенькая, с мальчишеской грудью и острыми ключицами, тоже веснушчатыми. А вот бедра у нее широкие, тяжелые бедра, женские, и веснушек на них нет, ни одной.
Работает Грациела на рынке, в мясных рядах. А что? Бывает работа и похуже. Грациела это знает и не жалуется, она рубит головы курам, разделывает кроликов и, бывает, таскает тяжеленные говяжьи туши, но тут ей, конечно, помогают, Рауль помогает или Фернанду.
А как Грациела работает?
Берет огромный тесак, примеривается – хоп! хоп! – и напластала истекающих соком антрекотов, или нарубила котлет, или ровненько вырезала перламутровую куриную грудь, – вот, как работает Грациела.
А как Грациела разговаривает?
Да, господин, Как вам будет угодно, госпожа, – и все ласково, все с улыбкой. Другие торговки развязны, зовут покупателей лапочками и дорогушами, другие – но не Грациела. Потому и толпятся у ее прилавка чистенькие старушки с подсиненными букольками и отутюженные старички в шейных платках, даже по воскресеньям, когда и мяса-то почти нет, это неважно, много ли им надо, зато какая хорошая девочка – вот как разговаривает Грациела.
А как Грациела носит свой белый форменный чепчик?
Немного набок, чтобы выбивалась кокетливая кудрявая прядка над маленьким ухом и придавала Грациеле вид задорный и лукавый, – вот как носит Грациела свой чепчик.
А как носит Грациела свою беременность?..
Вот это новость! Героиня-то наша!.. А нам и невдомек. Конечно, мы видели рядом с нею Рауля, потом Фернанду, потом того, из кафе напротив, мы так и не удосужились узнать его имя, еще был высокий испанец из банка, лысоватый и смуглый, и парикмахер Зе Мигель, а мы-то, дураки, думали, что он женщин не любит, но одно дело женщины, а другое – Грациела с ее веснушками, кудряшками и ключицами. Но мы все равно не знаем, от кого беременна Грациела, а сама она ни за что не скажет. Она ходит, аккуратно повязав под чахлой, даже теперь не налившейся грудью поясок белого халатика и слегка выпятив небольшой, идеально круглый живот. Как награду, как знак отличия – вот как носит Грациела свою беременность.
А что с нею будет дальше?
Дальше она родит маленькую девочку и назовет ее Лизианой.
Или возьмет свой большой тесак и выйдет с ним из-за прилавка, покусывая веснушчатые губы, старички и старушки поначалу даже откажутся верить своим глазам. Потом-то, конечно, поверят, а те, которым удастся убежать на негнущихся артритных ногах, станут рассказывать соседям за чашкой кофе, нет, вы представляете, а казалась такой хорошей девочкой, впрочем, я никогда ей не доверяла.
А может, она купит лотерейный билет, выиграет миллион и на рынок никогда больше не вернется, даже за покупками не придет.
Мы не знаем, что-то мы совсем не понимаем эту Грациелу.
Наверное, она просто не наша героиня, зря и придумывали.
Луизинья
Луизинье было лет пять, когда старая пьяная цыганка предсказала ей, что очень скоро она исчезнет. Толстая нянька Изаура, в полосатом, как матрац, платье, отошла к киоску за лотерейным билетом, а сама Луизинья задумалась, спрятаться ли ей за большой круглой клумбой с желтофиолями, чтобы Изаура испугалась, или же быстро сбегать к лоточнику Зе Горошку купить фисташкового мороженого, но вместо этого почему-то пошла к скамейке, откуда ей махала исключительно противная старуха в сбившемся на затылок черном платке. Старуха посмотрела на Луизинью, с трудом фокусируя на круглом детском личике уплывающий взгляд, и молча протянула грязную коричневую руку ладонью кверху. Луизинья безропотно положила в ладонь монету в сто эшкудо, которую планировала целиком потратить на мороженое. Так же молча старуха спрятала монету в карман серого передника – в кармане была здоровенная дыра, но монета и не подумала выпасть, – взяла Луизинью за руку и немного подергала, как будто проверяя, крепко ли рука приделана к Луизинье. Хорошая рука, сказала она, наконец. Голос у нее был не лучше взгляда, громкий, неприятно дребезжащий, как будто крышка кастрюли упала на каменный пол. И рука хорошая, и девочка хорошая, жаль, исчезнешь скоро. Как исчезну? спросила Луизинья. А вот так, сказала цыганка и неожиданно ловко выхватила из воздуха какую-то пушинку. Вот так, повторила она, положила пушинку себе на ладонь и подула. Вместо того чтобы взлететь, пушинка вдруг стала бледнеть и таять, как будто была сделана изо льда, и через секунду грязная ладонь была пуста. А как, начала было Луизинья, но тут на них с причитаниями набежала Изаура. Одной рукой она схватила и поволокла Луизинью, другой грозила цыганке и при этом кричала, и кричала, и кричала, так, что у Луизиньи разболелась голова.
Дома, когда Изаура ушла, Луизинья рассказала про цыганку родителям. Ерунда, бодро сказала мама, еще не хватало верить всяким цыганкам, а папа добавил, что все предсказания следует понимать иносказательно. Как это, иносказательно, спросила Луизинья. Ну, так, неопреденно сказал папа и повертел руками, показывая, как именно. Ясно, сказала Луизинья.
Через неделю у Луизиньи на колене образовалось странное пятно, даже не пятно, а как бы затянутая тонкой пленкой пустота, сквозь которую было видно все, что находится у Луизиньи за спиной, как будто она сделана из стекла. Ночью родители ссорились, Луизинья слышала их из своей комнаты. Понимать иносказательно, кричала мама и неприятно смеялась, понимать и-но-ска-зательно! Папа что-то отвечал, но из-за маминого смеха было невозможно разобрать, что. Утром он посадил Луизинью в такси и отвез к врачу.
Немолодой врач, лысый и с бородкой, заглянул в пустоту на Луизиньином колене, потом с опаской коснулся ее пальцем. За ночь пленка куда-то делась, и палец вышел с другой стороны. Больно, спросил врач, быстро выдернув палец из пустоты и делая шаг назад, как будто Луизинья его укусила. Или, может, щекотно? Луизинья покачала головой. Ей было не больно и не щекотно, никак. Врач подошел к столу и тщательно протер палец спиртом.
Я исчезаю, спросила Луизинья у мамы спустя несколько дней. Утром Изаура заклеила ей колено самым широким пластырем, какой нашла, но вечером пластырь держался только с одной стороны, а с другой его ширины уже не хватало, чтобы закрыть увеличившуюся пустоту. Мама зачем-то сунула голову в раскрытый аптечный шкафчик, и Луизинья слышала, как она там дребезжит склянками с лекарствами и всхлипывает.
Я исчезаю, сказала Луизинья в постели перед сном, и внезапно ей понравилось, как это звучит. В этом было что-то большое, что-то очень важное. Я исчезаю, повторила она, я исчезаю. У нее уже не было левого колена целиком, хотя на ней это никак не сказалось. Я исчезаю, сказала она утром на кухне. Мама опять заплакала, а папа положил ей руку на плечо. Нам надо научиться жить с этим, сказал он. Как научиться, прорыдала мама. Ну, так, неопределенно сказал папа и повертел в воздухе руками. Луизинья засмеялась.
Со временем они действительно научились. Когда я исчезну, говорила Луизинья. Когда Луизинья исчезнет, говорил папа. Когда барышня Луизинья… того, говорила толстая Изаура и крестилась. И только мама не могла это произнести, сразу начинала плакать, но она была беременна Ноэмией, а известно, что беременные женщины на все реагируют острее прочих людей. Зато Ноэмия, как только подросла и разобралась, что к чему, просто не умолкала. Зачем Луизинье новое платье, умильно говорила Ноэмия, она ведь скоро исчезнет! Почему у Луизиньи комната больше, чем у меня, мне нужнее, я же никуда не исчезну. Иногда они ссорились, и тогда Ноэмия топала ногами и кричала, исчезни, исчезни, что же ты никак не исчезнешь, и Луизинья чувствовала себя одновременно довольной и виноватой. С возрастом таяние почему-то замедлилось и даже почти прекратилось, и, хотя от шеи и ниже Луизинья была вся поедена пустотой, все у нее функционировало нормально, как у любого другого человека ее пола и возраста, и родители робко надеялись, что старшая дочь никуда не денется хотя бы до совершеннолетия. Сама Луизинья этого боялась. По сравнению с исчезновением все остальное было мелким и незначащим, и что же ей делать, если она перестанет исчезать? Мама начала поговаривать об институте или, может быть, о работе, папа ее поддержал. Луизинья запиралась у себя в комнате, раздевалась перед зеркалом и, глядя на свое тело в провалах и лакунах, плакала злыми слезами и кричала себе, как когда-то Ноэмия, исчезни, исчезни, что же ты никак не исчезнешь?!
В двадцать лет она решила, что мама права, и пошла вначале учиться, а потом работать в краеведческой музей. Чтобы скрыть странности фигуры, она носила широкие балахоны почти до земли и бесформенные кофты. У нее никогда не было кавалера, хотя однажды за ней ухаживал не старый еще преподаватель истории, поил кофе, водил в театр и однажды пригласил к себе в гости, в маленькую, удивительно запущенную квартиру, забитую старыми газетами. Милая, с пристоном сказал он, прижимая ее спиной к пыльной стопе «Новостного ежедневника» за 1924 год и пытаясь запустить руку ей за пазуху, какая вы нежная, но тут его рука попала в пустоту под правой грудью, и он взвизгнул так, что у Луизиньи еще два дня звенело в ушах.
Неожиданно ей исполнилось тридцать лет. Потом сорок. Потом пятьдесять. В пятьдесят пять она похоронила родителей. В шестьдесят пять – Ноэмию. Она стояла на кладбище в своем обычном черном балахоне и чувствовала, как внутри нее расползается пустота. Дома, сняв балахон, она обнаружила, что снова начала таять, и даже быстрее, чем в детстве, – полностью исчезли бедра вместе с тазобедренным суставом, исчез живот, не было правой руки от запястья до локтя, и бледная кисть, парящая в неприятном отдалении от тела, растворялась в воздухе, как когда-то пушинка на ладони у цыганки. Луизинья подошла к зеркалу и стала смотреть, как исчезает то, что когда-то было ею, – плечи, шея, волосы. Дольше всего держались глаза, они долго висели перед зеркалом, тяжело уставясь на свое отражение, нам даже показалось, что там они и останутся насовсем, если только мы сами их не заберем, но тут их взгляд перестал быть напряженным, он как-то расслабился и потек, а за ним потекли контуры, и через мгновение глаза исчезли тоже, только левый, кажется, слегка подмигнул, хотя вряд ли, Луизинья никогда не имела такой привычки.
Просто жутковатые люди и существа, от которых лучше держаться подальше
Пиппи
Пиппи туда, Пиппи сюда, Пиппи, посмотри, как там инсультник на пятой койке, не инсультник, а больной с внутричерепным кровоизлиянием, сколько раз повторять, директор сказал, с понедельника за длинный язык штрафовать начнут, ага, ага, а собранные деньги – Пиппи, смех, смех, Пиппи, отведи дедушку в туалет, не видишь, что ли, ему приспичило, идите, дедушка, идите, Пиппи, не стой, замерзнешь, медсестра Пиментел, остервенело думает Пиппи, осторожно вытирая худенького старичка туалетной бумагой, больничная бумага такая жесткая, что ее приходится долго мять, как когда-то мяли газету, медсестра Мария Луиза Пиментел, вас правда зовут Пиппи, спрашивает уже вытертый старичок и начинает пронзительно кудахтать, Пиппи, ой, не могу, ой, сейчас, хахаха, Пиппи, ой, простите, ну вот, теперь его опять вытирать, хорошо, штаны не успели надеть, пришлось бы менять, Пиппи, чего такая кислая, да у нее небось запор, а это от скупости, Пиппи, анальная фиксация называется, слыхала про такую, Лулу, прекращай, нахваталась и фасонишь, нет, ну а чего, я правду говорю, Пиппи, скажи им, да идите вы все, надоели, сколько можно, ты чего, обиделась, ой, девочки, Пиппи обиделась, а ты не приставай к ней, не обижайся, Пиппи, мы же любя, ну, Пиппи, хочешь, я тебе кофе куплю и булочку, нет, булочку куплю я, ну что, мир?
На что вы тратите свое жалованье, Пиппи, спрашивает старшая медсестра, побалтывая ложечкой в чашке, вы же зарабатываете больше всех нас, вот черт, еще одиннадцати нет, а у меня уже пятый кофе за сегодня, не надо бы так часто, Пиппи, допьете мой кофе, конечно, допьет, пищит кто-то кукольным голосом, еще и чашечку вылижет, и опять смех, смех, нет, правда, Пиппи, вы что, просто копите или покупаете себе что-нибудь, точно не одежду, эту кофту я вижу на вас ежедневно все пять лет, что тут работаю, это хорошая кофта, ей сноса нет, есть, есть снос, она на вас уже почти истлела, истлеет, куплю новую, а пока меня устраивает, вот, вот как надо, а вы все транжиры, так, все, перерыв окончен, марш работать, Пиппи, вы с суток, загляните только к инсультнику на пятой койке и можете быть свободны.
Дома Пиппи долго стоит под душем, смывая с себя больницу, голубоватое хозяйственное мыло в холодной воде мылится плохо, но зато почти не пахнет, Пиппи выходит из душа, надевает ветхий махровый халат и принесенные с работы бахилы, как потешно прыгала толстая курица Лулу, вот тут стоял, в углу, я сама его поставила, ящик новеньких бахил, десять тысяч пар, Пиппи усмехается, ей не нужны десять тысяч пар бахил, она очень аккуратно их носит, но так приятно иметь дома полный ящик чего-то. Пиппи натягивает тонкие резиновые перчатки и заходит в кукольную. Там, на огромном столе, в роскошном дворце живут изумительные, на заказ сделанные куклы, блондинка в очках – старшая медсестра, стриженая брюнетка – Тата, морковно-рыжая – Суза, монахиня с забранными под крылатый чепчик волосами – сестра Изабел, все медсестры, с которыми Пиппи приходится работать, все, сколько есть, даже Лулу, ее Пиппи не стала заказывать, сделала сама, поэтому щеки у Лулу комковатые, и пять подбородков вместо трех, и это еще ей мало, надо бы побольше, Пиппи берет в руки старшую медсестру, проводит перчаточным мизинцем по фарфоровой щечке, а потом сладострастно запирает куклу в дворцовом туалете, посидишь денек, подумаешь о своем поведении, Тата отправляется в шкаф с душными шубами, Сузу Пиппи складывает вдвое и запихивает в сундук у кровати, Лулу подвешивает за ногу к люстре, а со смирной сестры Изабел просто снимает чепчик, пусть ей будет стыдно.
Два дня спустя, ой, шеф, какая вы зеленая, что с вами, не знаю, отравилась, может, чем-то или вирус поймала, вчера весь день не могла отойти от унитаза, у Таты, похоже, страшная аллергия, нос распух, глаза заплыли, Суза и Лулу еле двигаются, одну прихватил радикулит, вторая порвала связки и не может ступить на ногу, одна Пиппи у нас в порядке, как ты ухитряешься, Пиппи, а чего ей, она двужильная, да вообще робот, Лулу, прекратите немедленно, но в самом деле, Пиппи, у вас железное здоровье, это прекрасно, всем бы нам такое, мне, сказать по правде, тоже нехорошо, я еле отдежурила, отстраненно говорит Пиппи, а сама думает, ножницы, ножницы, где же у меня дома были ножницы.
Вместо радио
…Все-таки ослеп. Повезло, сказали в больнице, мог бы и умереть, хотя это еще вопрос, повезло ли, дома он сидеть не захотел, и жена его, дона Гертрудес, стала брать его с собой в лавку, мало ей было забот, бедной женщине, но она ничего, не жаловалась, устроила ему местечко на большом ларе между прилавком с сырами и полками с хлебом, на крышку ларя поставила сиденье от большого кожаного кресла, она его на свалке нашла, совсем целое, вымыла, конечно, накрыла чистой простынкой, и пожалуйста, отличное получилось место, только высоко очень, но у доны Гертрудес была лестничка в три ступеньки, чтобы до верхних полок дотягиваться, она ее к ларю придвинула, и еще телевизор, маленький, из дому принесла, утром, как в лавку придет, сразу мужа усадит в кресло, укутает его потеплее, он после больницы мерзнуть начал, шапку стал носить меховую, даже летом, под подбородком ее завязывал, и перчатки большие, лыжные, дона Гертрудес ему купила, в лавке она его одеялом укрывала, мохнатым, как шкура, а в совсем холодные дни сверху еще мешков чистых наваливала, а потом телевизор включала и сама садилась рядышком, на ступеньку лестнички. Клиенты к ним тогда довольно редко заглядывали, через дорогу китайцы открыли другую лавку, большую, там и выбор был хороший, и дешевле все, и дона Гертрудес с мужем целыми днями сидели у телевизора, дона Гертрудес смотрела, а он слушал, дона Гертрудес иной раз задремлет посреди программы или там сериала, он ей потом все слово в слово пересказывает и даже разными голосами, кто-то раз мимо лавки проходил, услышал, кому-то рассказал, тут-то клиенты опять и потянулись, вначале просто полюбопытствовать, потом стали ходить каждый день, привыкли, особенно кто дома не успевал телевизор смотреть, дочка доне Гертрудес подсказала деньги брать за вход, немного, тридцать сантимов за новости, пятьдесят за сериал, если абонемент на неделю, то дешевле, и так хорошо у них дела пошли, даже неожиданно, они уже и телевизор новый купили, и кресло поудобнее, дочка в Англию засобиралась, дружок у нее там учился, а тут дона Гертрудес возьми и умри. Клиенты утром приходят, а дона Гертрудес на полу лежит, и муж ее сидит в кресле и последние известия рассказывает, как раз перешел к спортивным новостям, и так голоса меняет, просто заслушаешься.
Лавку дочка продала китайцам, они как раз расширяться надумали, и ларь продала, и кресло, китайцы хотели, чтобы она и отца оставила, обещали, что будут кормить и укрывать тепло, но она ни в какую, спасибо, говорит, но он мне самой нужен, он у меня вместо радио.
Доска объявлений
Поделиться книгой: