Помоги проекту - поделись книгой:
Стажер Анибал Аугушту нашел судмедэксперта Сержиу Пинту во дворе.
– Ну? – обреченно спросил Пинту, пряча зажигалку в карман халата.
– Труп, – лаконично ответил стажер.
Судмедэксперт Сержиу Пинту покусал незажженную сигарету и поманил к себе стажера Анибала Аугушту.
– Тебе она никого не напоминает?
– Кто? – спросил бледный стажер, отводя глаза от расплескавшегося по брусчатке тела.
В пяти метрах от них полицейский инспектор успокаивал худенькую, завернутую в одеяло старушку.
– Меня как будто кто-то позвал! – говорила старушка дрожащим голосом. – Я остановилась, голову подняла, и тут Ана упала! И всю меня забрызгала! Всю меня забрызгала!
– Ана? – переспросил полицейский инспектор.
– Соседка моя, – всхлипнув, пояснила старушка. – Ана Мариани. Хорошая была девочка, хоть и приезжая, Господи, прими ее душу.
В пол-одиннадцатого ночи судмедэксперт Сержиу Пинту вышел из туалета в баре у Манелы и решительно направился к столику, за которым перед единственной чашечкой давно остывшего кофе уже час сидела смуглая молодая женщина, по виду бразильянка.
– Ну что, барышня Мариани? – спросил он, наклонившись к женщине и обдавая ее парами агуарденте[3].– Наигрались? Хватит на сегодня?
Женщина холодно посмотрела на него и отвернулась.
– Бессмертная, а? – Сержиу Пинту ухмыльнулся и крепко взял ее за плечо. Женщина попыталась вырваться, но не смогла. – Совсем-совсем бессмертная?
– Ну-ка! Это что такое?! – Манела вышла из-за стойки и решительно направилась к ним, вытирая руки коротким кухонным полотенцем. – Ты, Пинту, может, с ума сошел? Тебя, может, выставить отсюда?
Судмедэксперт Сержиу Пинту выпустил плечо женщины и отошел к другому столику. Он не любил ссориться с Манелой.
Десять минут спустя женщина резко отодвинула стул, встала и вышла из бара. Судмедэксперт Сержиу Пинту вскочил и направился было за ней, но вдруг остановился, махнул рукой и уселся у стойки, где Манела деловито протирала чистые стаканы.
Еще через минуту на улице взвизгнули тормоза, раздался звук удара и почти сразу – крики.
Манела поставила на стойку очередной стакан и вопросительно посмотрела на судмедэксперта Сержиу Пинту.
– Я не на работе, – отрезал он, доставая из кармана сигареты. – Выпьешь со мной?
Манела кивнула и, встав на цыпочки, сняла с верхней полки непочатую бутылку агуарденте.
Сезон дождей
Они пришли на третий день дождя, когда вода поднялась по щиколотку и стала заливать подвальные этажи. Мы проснулись, а они сидят у почтовых ящиков прямо на каменном полу, серые, влажные, в одинаковых широких плащах.
Они были похожи на нас, очень похожи, белесые пятипалые руки, ноги в ботинках, круглые головы с гладкими, будто приклеенными волосами. Сонные лица тоже почти как у нас, не присматриваться, так и не заметишь разницы, только вот цвет, и еще запах, как у тряпки, если ее, мокрую, забудешь прополоскать и высушить, и она киснет под ванной.
Когда они только появились, мы пытались заговаривать с ними, что-то спрашивали, предлагали еду, сигареты, дети кидали в них скрепками и шариками из жеваной бумаги, но они ни на что не реагировали, сидели, тупо и равнодушно глядя перед собой, или вдруг вставали и начинали бесцельно топтаться там же, у почтовых ящиков, но это вначале, пока их еще было немного. Потом-то их набилось столько, что они уже и сидеть не могли, стояли вплотную друг к другу и, кажется, даже дышали хором, но к нам на лестницу не поднимались и на улицу не выходили. Улицы они боялись, если кто-то из нас делал вид, что сейчас откроет дверь наружу, они сжимались, твердели и начинали пахнуть совсем уж невыносимо.
Со временем нам наскучило их пугать, мы перестали подходить к входной двери и как-то незаметно, не сговариваясь, перебрались из наших маленьких квартир в одну большую на пятом этаже, подальше от тех, что внизу, и от их запаха. В квартире была спальня с гигантской кроватью, мы спали на ней все вместе, прижавшись друг к другу. У нас были теплые одеяла, свечи, вино, галеты и консервы, мы все разложили у кровати, чтобы не нужно было далеко ходить. Дети поначалу бегали по комнатам, стучали дверцами шкафов, с криками выскакивали на лестницу, возвращались голодные, шумные, приносили с собой влажный пронизывающий сквозняк, мы ежились и теснее прижимались друг к другу под одеялами. А потом и дети перестали бегать, лежали на кровати вместе с нами, молча ели галеты и роняли крошки. Нам иногда казалось, что мы слиплись в один комок, и это было неприятно, но не настолько, чтобы разлепиться и встать с кровати.
Однажды – это было тридцатое или сто тридцатое утро – нас разбудили давно забытые ощущения, мы даже не сразу поняли, что происходит. Дети зашевелились, заерзали, как будто им стало с нами неуютно, кто-то невнятно скрежетнул, пробуя голос, потом еще и еще, и внезапно дети загомонили, словно никогда не замолкали, а из одеял высунулась вдруг чья-то первая, маленькая и бледная рука с растопыренными пальцами.
Несколько дней спустя мы, не глядя друг на друга, заколотили вход в большую квартиру досками, которые раньше были гигантской кроватью. Одеяла, остатки консервов и вина остались внутри.
Дети с гиканьем понеслись по лестнице вниз, мы, тяжело переваливаясь, шли за ними. Мы очень спешили и все равно не успели, когда мы спустились, у почтовых ящиков уже никого не было, только стремительно высыхал влажный каменный пол, да плотный запах скисшей под ванной тряпки растворялся в прозрачном ветре из распахнутой входной двери.
Холодно, вот и все
– В тот год зимой дул такой холодный ветер, что на деревьях выросли ледяные плоды, круглые и прозрачные, как поздний виноград, дети сбивали их палками и совали за щеку, плоды обжигали им руки и губы и таяли, оставляя во рту странный горестный привкус. Дома по ночам съеживались и дрожали, люди поначалу очень пугались, хватали детей и выбегали на улицу, но дома не падали, даже побелка не осыпалась, и люди возвращались, не ночевать же на улице в такой холод. Потом выяснилось, что дрожь эта не вредная, младенцы хорошо под нее засыпают, не надо ни укачивать, ни петь, и крепко спят потом до самого утра, даже самые беспокойные.
Каждый день люди надеялись, что ветер стихнет или потеплеет, но становилось все ветренее и холоднее, ледяные плоды на деревьях звенели, не переставая, стены замерзающих домов ходили ходуном.
А потом ветер прекратился, и стали возвращаться мертвые.
Первой вернулась одинокая старуха Рита ду Карму, которая умерла от разбитого сердца незадолго до холодов. Дети видели, как она прошла семенящей походкой по ледяной улице, совершенно такая же, как при жизни, в своей неприлично короткой узкой юбке, в зеленой шелковой блузе с рюшами и в коричневой шляпке с розами, а за ней, задрав хвосты, бежали все пятнадцать ее кошек, откуда только взялись! После похорон старухи дети долго искали кошек, матери велели разобрать их по домам, чтобы бедные создания не умерли с голоду, но кошки как сквозь землю провалились, а теперь смотрите, вот они, бегут за мертвой Ритой ду Карму, как будто никуда и не пропадали.
Кто-то из детей запустил в кошек палкой, кто-то кинул в спину старухе горсть ледяных плодов, но Рита ду Карму даже не повернула головы. В этом не было ничего удивительного, она и при жизни никогда не обращала внимания на детей, но дети испугались, и разбежались по домам, и больше в тот день не выходили, сидели у замерзших окон и прикладывали к ним мокрые, согретые за щекой монетки.
Мертвая старуха Рита ду Карму оказалась нелюдимой, к соседям не заходила и к себе не звала, и люди решили сделать вид, что ничего не произошло. Бывает же, говорили они, что человек просто заспался, а его раз и похоронили по ошибке. Может, и Рита ду Карму не умерла от разбитого сердца, а просто заснула, мало ли что там сказал доктор, этим докторам только бы объявить человека мертвым, а, что человеку потом надо как-то с этим жить, об этом доктора не думают. Люди очень рассердились на доктора, его бы самого похоронить по ошибке, говорили они, пусть бы потом, как хочет, и, если бы доктор не уехал в столицу еще в самом начале холодов, ему бы не поздоровилось. Но детям люди все равно запретили подходить близко к старухе Рите ду Карму, так, на всякий случай.
А спустя два дня вернулась жена пекаря, умершая родами в середине осени. Не одна вернулась, а с младенцем. Пекарша была маленькая и худенькая, а младенец толстый, розовый, он вертелся на руках у пекарши и вопил, широко разевая беззубый младенческий рот. Выскочившие на улицу дети видели, как пекарша входит в дом, с трудом удерживая младенца, и как оттуда выбегает огромный, совершенно белый от муки и ужаса пекарь с перекошенным лицом и бежит по улице, бежит, бежит… Кажется, кто-то из детей подставил пекарю подножку, или он обо что-нибудь запнулся, а может, ему просто стало тяжело бежать, и он упал лицом вниз и остался лежать, странно подергиваясь. Люди стали поднимать его, и в этот момент появились остальные мертвые: прежний мэр, умерший от удара, старая хозяйка виллы «Мариана», выпавшая из окна, вечно нетрезвый пастух Зе Мария, уснувший на железнодорожных путях. Утонувший на Пасху в реке младший мальчишка сапожника Силвы тащил за собой собаку, которая кинулась за ним в воду и тоже не выплыла, а пропавшая два года назад жена мясника Соузы несла за волосы свою улыбающуюся голову и слегка ею помахивала. А Соуза говорил, что она сбежала с журналистом, прошептал кто-то из людей. Мертвые расходились по своим домам, спокойные, довольные, как будто возвращались с мессы, а за ними, поддерживаемый детьми, бежал, задыхаясь, перепуганный падре Жайме с распятием в вытянутой руке.
– А потом?
– Потом падре собрал живых людей в церкви. Вы только имейте в виду, что сам-то я там не присутствовал. Я тогда еще не родился. Мне отец рассказывал, он видел, как возвращались мертвые, но ему самому только-только пятнадцать исполнилось, и к взрослым разговорам его не допустили, оставили вместе с женщинами смотреть за детьми.
– А как же он…
– Подслушал. Все подслушивали, всем же было интересно, и женщинам, и детям. А отцу очень важно было знать, что люди собираются делать с мертвыми.
– Почему?
– Соседка его вернулась, Изабел, она умерла за год до этого, от скарлатины, что ли, или от кори. Когда они пекаря поднимали, отец мой помогал поднимать, он рослый был, сильный, Изабел как раз мимо него прошла. Она из богатой семьи была, им, пока она была жива, не разрешали встречаться, но они все равно встречались, нечасто, правда. Потом они оба заболели, только отец выздоровел, а Изабел нет.
– И он не испугался? Все же мертвая?
– Это вам она мертвая, потому что вы там не были, а отец ее видел, как я вас, видел, как она идет, как улыбается. Он мне говорил, что мертвые на вид были никакие не монстры, как потом писали, а нормальные, обычные люди, не считая, конечно, тех, у кого головы не было или еще чего-нибудь. К тому же Изабел моего отца узнала, остановилась рядом с ним, хотела заговорить, но тут прибежал падре Жайме, началась суета, и она ушла. А мой отец после этого только и думал, как будет ее спасать, если что. – Спас?
– Конечно. А как бы я еще родился?
– То есть вы – сын этой самой Изабел? Наполовину, простите, мертвец?! Как такое возможно?
– Не знаю, я не спрашивал. И, даже если бы спросил, думаете, родители бы мне сказали? Я вообще узнал всю эту историю буквально накануне матушкиной смерти. – Второй смерти.
– Хорошо, второй смерти. Если вам интересно, они сбежали до того, как началось побоище. У отца была какая-то тетка на островах, они перебрались туда, там я родился. Потом вернулись на континент, жили в столице. Потом матушка заболела. Когда стало понятно, что это уже конец, они мне все это рассказали.
– А ваша матушка случайно не сказала вам, что там?..
– Где там?
– Ну… там? За порогом.
– Случайно сказала.
– Ну?! И что?!
– Да ничего особенного. Холодно там, сказала. Холодно. Вот и все.
Быстра и бесшумна
A morte por afogamento еt ratpida e silenciosa.[4]
– его превосходительство господин председатель законодательного собрания оставил монике на чай два с половиной евро, два с половиной евро оскорбительно мелкими монетками по два и пять сантимов, одна позеленела, как будто его превосходительство выудил ее из лужи, к другой прилипла какая-то серая дрянь, эту моника даже тронуть побрезговала, смела ее резиновой перчаткой в ведро, вот всегда так с его превосходительством, печешься о нем, как о младенце, постель ему вечером разберешь, утром завтрак в номер принесешь, занавеси раздернешь, дверцу на балкон приоткроешь ровно на ладонь, ни больше ни меньше, а он не то что доброго слова не скажет, как другие гости, взять хоть вежливого доктора из двести первого или вдовую полковницу из сто одиннадцатого, эта вообще в монике души не чает, поначалу звала милочкой, а теперь – дочкой, и всегда что-нибудь подарит, то платочек, то вот флакончик душистой воды почти полный, а после его превосходительства ни кусочка мыла в бумажке, ни тюбика крема не остается, все выгребет из корзиночки в ванной, скаред проклятый, даже пластиковую шапочку для душа забирает, хотя зачем ему шапочка, он лысый, как розовое моникино колено, монике захотелось в отместку не мыть ни туалета, ни ванной, но ей жарко стало в черном форменном платье и плотных чулках, а ванна в двести восьмом роскошная, розоватого в красных и серых прожилочках мрамора, глубокая и широкая, как бассейн, а дома у моники рукомойник с холодной водой, да резиновый садовый шланг, не намоешься, и моника решила выкупаться, хотя правилами это строжайше запрещено –
– моника разделась в спальне, содрала с себя колючее суконное платье, стянула ненавистные чулки, повертелась перед зеркалом в одних туфельках и наколке, прикрывая ладошкой щекотный низ живота, потом вспомнила картинку в журнале у портье Вашку, повязала кружевной передничек, приняла завлекательную позу, другую, взяла щеточку из перьев – пыль с картин стряхивать, обмахнулась ею, как веером, очень себе понравилась, хоть и невысокая, и квадратненькая, и ноги, наверное, чересчур мускулистые, а потаскайся с тележкой по лестницам, и не такие мускулы будут, а все же получше многих, даже которые к ужину спускаются в вечерних туалетах и мехах, сунула щеточку в ведро, сходила проверила воду – вода была теплая, прекрасная, потом вынула из кармана передничка флакончик, подаренный полковницей из сто одиннадцатого, в нем осталось уже меньше полполовины, а моника так старалась расходовать экономно, капнула две капли в воду – в ванной сразу запахло магнолиями, – подумала и капнула еще одну, не так часто ей доводится принять настоящую ванну –
– платье моника повесила в шкаф, туда же поставила туфельки, а чулки, наколку и передничек мстительно засунула под подушку, куда его превосходительство обычно клал бумажник, толстый бумажник крокодиловой кожи, из него все время что-то выпадало, то фото хорошо одетой дамы с узким лицом, то вдвое сложенный запечатанный конверт, а моника находила и возвращала, какая дура! ведь знала же, что его превосходительство – мелочный сквалыга и никак ее не отблагодарит, богат, сказал он кому-то за обедом, моника проходила мимо и слышала, богат не тот, кто много зарабатывает, а тот, кто мало тратит, и засмеялся толстым смехом, ох-хо-хо, моника прошлепала босыми ногами по каменным плитам, немного посидела на прохладном мраморном бортике, прислушиваясь к звукам из коридора, ничего не услышала, и, наконец, соскользнула в ванну, и уселась там по шею в теплой воде, восхищенная собственной смелостью, и только тут сообразила, что забыла закрутить кран –
– все восхищение сразу куда-то делось, монике стало зябко и неуютно, она сидела в одном конце гигантской ванны, а в другом из широкого медного крана била струя воды, еще немного, и вода потечет через край и зальет ванную, а потом внизу начнет капать с потолка, моника быстро прикинула, выходило, что капать будет в ресторане, не так страшно, куда хуже было бы, если бы вода протекла на кого-нибудь из гостей, на полковницу или на усатого нотариуса, этот способен устроить скандал, но все равно монике несдобровать, ее точно уволят, и хорошо, если не удержат все жалованье на покрытие расходов по ремонту, моника попыталась встать, опираясь локтями на бортик, но странно-плотная и тяжелая вода придавливала ее, как плита, локти не выдерживали моникиного веса, и моника раз за разом плюхалась в ванну, а вода все лилась и лилась, и уже начала выплескиваться на пол, и тогда моника вздохнула и потянулась к крану ногой. моника была низенькая, а ванна – огромная, глубокая и покатая, моника заскользила по дну, забарахталась, и конечно, утонула, успев все же ухватиться за вентиль цепкими пальцами правой ноги –
– Я боялась, что уволят, – призналась Моника, выгребая из кармана синего форменного халатика горсть медных монет. – Пойдем в бар, я тебе хоть пиво поставлю.
– За что тебя увольнять? – удивился коридорный Фонсека. – Наоборот, как уйдешь с кухни, прибавку получишь, ты теперь наша. В этой ванне все всегда тонут, мы и то удивлялись, что ты все никак, господин Пайю в среду говорит, я, говорит, наверное, в ней ошибся, наверное, она у нас не задержится, а я ему, давайте подождем, господин управляющий, дадим девчонке шанс… Да спрячь ты свою мелочь, я на тебе двадцатку наварил, Вашку и господин Пайю думали, что ты и сегодня не сунешься.
Дожила
…Встать, как обычно, не глядя на твою половину кровати, думать о чем-нибудь другом, о солнце, которое в окно, о шумных маленьких серых птицах на дереве, зачем они так кричат по утрам, я вот никогда не кричу по утрам, мне по утрам даже говорить тяжело, дыхание появляется только после первой сигареты, голос – после второй чашки кофе, я до тебя не курила, помнишь, и кофе не пила, ты и при мне не очень-то, удивленно говоришь ты где-то внутри меня, нет, нет, я не разговариваю с тобой, внутренним, и не думаю о тебе, я думаю о чем-нибудь другом, о кране в ванной, кран плохо закрывается, из него капает, при тебе он тоже плохо закрывался, я хотела кого-нибудь вызвать, чтобы починили, ты говорил, не надо, я починю, ты что, смеялся ты, думаешь, я крана починить не умею, такого ты обо мне, получается, мнения, нет, думаю я, я не такого мнения, я вообще никакого мнения, я не думаю о тебе, просто из крана капает, и я никого не вызываю, ты сам починишь, ты что, крана починить не умеешь, я иду на кухню, главное, идти, как обычно, не останавливаться в коридоре, не заглядывать в столовую, тебя там нет, ты никогда туда не заходил по дороге из комнаты в кухню, главное, просто идти, как ты ходил каждый день, это легко, надо только не думать о тебе, а думать о кофе, о сигарете, об окне, не забыть бы его приоткрыть, постоять у него с незажженной еще сигаретой, отойти, включить кофеварку, поставить на огонь чайник, чай для меня, кофе для тебя, ты всегда сам делал мне чай и крупно нарезал лимон, я до тебя никогда не резала лимон крупно, ты и при мне, заикаешься ты, но я не отвечаю, я режу лимон, очень крупно, почти треть лимона кладу себе в чай, а кусочек корочки бросаю в твой кофе, ты будешь смешно кривиться, когда она тебе попадется, щелкаю зажигалкой, закуриваю, выпиваю залпом твой кофе, потом долго пью свой чай, я всегда долго пью чай, ты успеваешь выпить еще чашку кофе, съесть бутерброд с ветчиной и выкурить еще одну сигарету, пока я сижу и грею то одну, до другую щеку об остывающую кружку, я доедаю твой бутерброд и смешно морщусь, прикусив лимонную корочку, почему-то она мне попалась во второй чашке кофе, а вроде бы я бросила в первую, я не помню, как давно тебя со мной нет, я не знаю, с каких пор живу эту жизнь, которую ты уронил, а я подняла, главное, не думать об этом, главное, не дать выветриться запаху твоего кофе, дыму твоей сигареты, главное, не перепутать последовательность, быть точной в мелочах, главное… Из комнаты доносится еле слышный звук, как будто кто-то сел на постели, вздох, шуршание босых ног по полу в поисках шлепанцев, негромкий стук и, наконец, шаги.
Слава тебе, Господи, медленно думаю я сквозь солнце, которое в глаза, сквозь гомон шумных маленьких серых птиц в голове, сквозь собственный крик, слава тебе, Господи, дожила…
Станция
Все равно куда, сказал Луиш, забираясь на заднее сиденье, как в нору, головой вперед. Просто поезжайте куда-нибудь, я заплачу, у меня есть деньги. Таксист, тучный африканец, такой черный, что не разобрать черт, кивнул и переключил счетчик на ночной тариф. Луиш вначале смотрел в окно, пытаясь понять, куда они едут, но потом как-то внезапно уснул, как провалился, и увидел во сне Андрею, она сидела в воздухе, поджав под себя одну ногу, и что-то быстро-быстро писала пальцем на полированной поверхности стола.
Приехали, сказал таксист. Луиш открыл глаза. Таксист стоял рядом с машиной и придерживал ему дверь. Приехали, повторил он. Сколько с меня, спросил Луиш. Ничего, сказал таксист, переступая с ноги на ногу, то ли в туалет хотел, то ли побыстрее уехать. Огромный живот ритмично колыхался из стороны в сторону. Мне все равно было нужно в эту сторону. В эту, это в какую, хотел спросить Луиш, но не спросил, попытался выбраться из машины, запутался в ногах и почти выпал наружу, больно ударившись головой. Осторожнее, сказал таксист, усаживая его на землю. И, навалившись животом, добавил мягким, почти интимным шепотом, берегите себя.
Луиш кивнул и прикрыл глаза. Когда он их открыл, такси уже удалялось – очень быстро и абсолютно беззвучно. Луиш с трудом поднялся – в голове что-то болезненно сжалось, – и медленно пошел по улице.
Гостиница выглядела такой новенькой, как будто с нее только что сняли подарочную обертку. За ярко освещенной стойкой сидела красивая светловолосая девушка в безупречной белой блузке с застежкой на спине и смотрела прямо на Луиша, улыбаясь приветливой, чуть-чуть официальной улыбкой.
Луиш вздохнул с облегчением, одернул пиджак, провел рукой по волосам и поискал взглядом двери.
Дверей не было.
Луиш дважды обошел гостиницу по часовой стрелке и один раз – против, тщательно ощупывая стекло. Ни одного шва. Ни одного стыка. Весь низ гостиницы представлял собой сплошной литой куб, Луишу когда-то подарили такой на день рождения, там жили крошечные креветки, не нуждавшиеся в воздухе и еде. Луишу куб не нравился, и он отдал его Андрее.
Все то время, что Луиш исследовал стены, светловолосая девушка продолжала смотреть прямо на него – все так же спокойно и дружелюбно, с едва заметным оттенком нетерпения. Это вертящийся стул, сказал вслух Луиш, в очередной раз встретившись с девушкой взглядом, она просто сидит на вертящемся стуле. Не отрывая глаз от девушки, он снова зашел в тыл гостинице и увидел, как девушка, не меняя позы, медленно поворачивает голову на сто восемьдесят градусов. Остренький подбородок уперся в круглую перламутровую пуговку, и светловолосая девушка улыбнулась Луишу приветливой, слегка перекошенной от натуги улыбкой.
Луиш понял, что бежал, только когда выбился из сил и остановился, задыхаясь и утирая взмокшее лицо. Ему было нестерпимо жарко, рубашка прилипла к потной спине, а жесткая ткань брюк начала натирать между ног. Луиш облизал губы и огляделся. Справа от него, как в каком-нибудь техногенном кошмаре, шли ровные ряды абсолютно одинаковых домов, зато слева был парк, за влажно поблескивающей железной оградой темнели деревья и дышали парфюмерной сладостью душные ночные цветы. Широко расставляя ноги и морщась от боли, Луиш перешел через дорогу и неожиданно для себя легко пролез между двумя столбиками ограды, стараясь не думать, что может прятаться в прохладной темноте.
Серый мохнатый тючок на скамейке не выглядел опасным, может, только немного неуместным. Луиш опасливо ткнул в него пальцем. Тючок оказался тугим и удивительно приятным на ощупь, покрытым не то густым мехом, не то очень мягкой шерстью. Луиш погладил тючок ладонью и присел рядом с ним на скамейку. Он уже успокоился, попил из мраморного фонтанчика с питьевой водой, там же вымыл лицо и шею и, наконец, не торопясь, помочился в заросли белых олеандров, постанывая от удовольствия, и теперь ему безумно хотелось спать, с каждой секундой все сильнее. Луиш еще раз погладил тючок по шелковистой спинке, – или брюшку, внезапно подумал он, перевернул тючок и погладил с другой стороны тоже. Потом, не очень понимая, зачем он это делает, укутал тючок в свой пиджак, снял рубашку, – ветер слегка потрепал его по разгоряченной спине, – расстелил ее на скамейке, снял и аккуратно, как возле собственной кровати, поставил туфли, брюки тщательно сложил и тоже постелил, затем лег – под головой тючок в пиджаке, под поясницей бумажник и связка ключей в кармане брюк, – закрыл глаза и немедленно увидел Андрею. Она все так же сидела в воздухе вполоборота к нему, но уже не писала, а наоборот, сосредоточенно слизывала надпись со стола.
Сквозь сон Луиш почувствовал, как его трогают чьи-то сухие щекотные лапки. Кыш, подумал Луиш, брысь. Лапки на секунду убрались, но потом вернулись и снова принялись трогать и мять Луиша, как будто он был грушей или персиком, и лапки не были уверены, достаточно ли он созрел. Луиш попытался пошевелиться, но тут Андрея прекратила вылизывать стол и посмотрела прямо на него. Не отвлекайся, недовольно сказала она, и Луиш обмяк, позволив лапкам делать с ним все, что захочется. То-то, сказала Андрея и высунула, дразнясь, кончик розового языка.
Тем временем лапки как будто решили, что Луиш им подходит. Они убежали куда-то в конец скамейки и там возились с Луишевыми ногами, во что-то их укутывали и заворачивали, во что-то мягкое, рыхлое и смутно знакомое. В вату, нерешительно спросил Луиш у Андреи. Умница, сказала Андрея и прыгнула к нему на грудь. Она была легкая, почти невесомая, и у нее было восемь сухих щекотных лапок. Умница, повторила она, невнятно, обнимая лапками Луиша и прижимаясь губами к его ключице. Сейчас укусит, отстраненно подумал Луиш и действительно ощутил мгновенную боль, как от укола, слишком резкую, слишком реальную, чтобы быть сном, но удивиться не успел, потому что уснул еще глубже и снова увидел Андрею. Мерно покачиваясь, она висела на двух лапках под потолком их спальни, а в шести остальных держала по маленькому, завернутому в вату Луишу.
Проснитесь! Проснитесь! Немедленно проснитесь! – Луиш чувствовал, что его трясут, хлопают по щекам, тянут за волосы и за нос и тычут чем-то острым в беззащитный бок. Он хотел сказать, чтобы его оставили в покое, но для этого надо было проснуться, а Луиш не хотел просыпаться. Сколько бы лапок ни отрастила себе Андрея в его сне, она была Андрея, и была в их спальне, и Луиш был бы почти счастлив, если бы не ощущал себя в четырех местах одновременно: в спальне, где под потолком качалась Андрея с маленькими Луишами в руках, на кухне у стола, где Андрея обнимала его щекотными лапками, в парке на скамейке, где кто-то споро заворачивал в вату его ноги, и где-то еще, в каком-то неизвестном, но наверняка отвратительном месте, где неведомый мучитель настырно зудел ему в ухо, чтобы он немедленно проснулся.
Ну-ка поднял зад, быстро, рявкнул внезапно мучитель ржавым скрежещущим басом, рванул Луиша за волосы, протащил через все три сна и выдернул в реальность, как, Луиш замялся, морковку? Пробку? Лучше морковку, сказала невысокая квадратная женщина в вязаной кофте и огромных круглых очках, морковка как-то симпатичнее. А? сказал Луиш и попытался подняться, но не смог. Ощущение было такое, будто ниже пояса у него ничего нет. Меня сейчас вырвет, подумал Луиш, закрывая глаза, меня сейчас вырвет, и у меня нет ног.
Не засыпайте, жестко сказала женщина. Тошнит вас от яда, а ноги просто затекли. Снимете кокон, попьете воды, и все будет в порядке.
Поделиться книгой: