Старуха 2

Старуха 2

Старуха 2

— Ты сам-то веришь в то, что говоришь? — Сталин перешел на грузинский.

— Я же сказал: сам поверить не могу. Но факты…

— Тогда и меня с этими фактами познакомь.

— Я и собирался. В общем, когда меня в Москву перевели, я поначалу подумал, что кому-то очень хотелось меня из Тбилиси убрать. Но потом мнение переменил: в университете — благодаря этой девочке — действительно многое поменялось, ну и мне удалось тоже многое поменять — и опять благодаря ее, скажем, советам. Я на нее сразу внимание обратил, ведь это по ее совету меня на эту работу поставили. И заметил, что пашет она как паровой каток, что в учебе и науке, что в работе комсомольской. Особенно в комсомольский работе: подход у нее был, откровенно говоря, весьма странный — но результат-то вышел замечательный! В общем, мы быстро сработались… и она мне еще очень много полезных советов дала. Но все же оставалась в ней какая-то непонятность…

— И долго молчать будешь?

— Думаю, как объяснить. Выглядела она как школьница, но студенты к ней относились с уважением, да и большинство преподавателей тоже. И вроде бы все было понятно… разве что к студентам она обращалась как к детям несмышленым… за что ее Старухой и прозвали. А с преподавателями — причем со всеми — она обращалась как с равными. Но меня чуть позже другое зацепило: у нее были неважные оценки по математике и физике, а как программу поменяли на… на дореволюционную практически, она сразу же отличницей стала. Я с людьми поговорил… Оказывается, большинство профессоров были убеждены, что девочка закончила гимназию, а профессор Зелинский даже прямо указал какую: в Харбине. И вот это было уже непонятно: какой Харбин? Сотрудники КВЖД, если с детьми были, их в советской школе при консульстве обучали. Я послал запрос в Хабаровск — и все стало еще более непонятно.

— Вот мне ты сразу все очень понятно сказал.

— В общем, девушка Варвара Синицкая там была хорошо известна, то есть и в горкоме, и в ОГПУ. Вот только образование у этой Варвары было всего семь классов, да и то не законченных по большому счету. Хотя комсомолкой она была очень активной: в комсомол вступила в четырнадцать… когда сиротой осталась, одновременно училась в школе и в ней же пионервожатой работала. Возраст ей учиться не мешал: уж больно, как там написано, мелкой она была.

— И за хорошую работу ее послали в Москву, так?

— Нет. Пионервожатой она была неплохой… в общем, да, поехала она в Москву, а приехала сюда уже не она. Но я тогда еще не понял, кто именно приехал.

— Они тебе фотографии прислали?

— Нет. Эту комсомолку местные бандиты невзлюбили… в общем поймали ее, затащили в свою берлогу и несколько дней там насиловали. А потом она их всех поубивала…

— Интересно как? Ты же говоришь, что была она очень мелкой.

— Городская банда, пьянь или даже кокаинисты… она у кого-то гранату сперла, а когда бандиты в одной комнате собрались, она туда гранату и закинула. А потом вошла, подняла с пола пистолет и всем им отстрелила… в общем, все, когда она милицию привела, были уже мертвыми. А банда эта в городе много дел наделать успела — в общем, ей пистолет этот в награду вручили. Но в городе слишком много людей знали… о ее беде, вот в горкоме и решили девку не позорить, послали в Москву учиться — но к нам сюда приехала не она. Точно не она: наша Вера Андреевна — девственница.

— Сам проверял? — не удержался от сарказма Сталин.

— По совету Веры Андреевны для абитуриентов — ну и для студентов тоже — была в обязательном порядке создана медкомиссия — чтобы тех, кого учить не стоит, без лишнего шума и скандалов убирать. Старуха тоже медкомиссию прошла… да не в этом дело. В общем, стало понятно, что ничего не понятно — и я решил копнуть поглубже. В общем, по фотографии в Хабаровске ее никто не опознал. Зато опознал ее единственный выживший в катастрофе попутчик, командир особого батальона охраны границы Сергеев. Опознал как девочку, которую на поезд подсадили в Свободном — и эту девочку он запомнил только потому, что ее в этот вагон со скандалом одна комсомолка подселила: у девочки-то билет был в общий вагон. Не то чтобы со скандалом, но уж очень она боялась одна в вагоне с одними мужиками ехать. А девочку ту звали — но он тут не уверен — вроде Натальей.

— И кто эта девочка?

— Тут уже все интереснее получается. Эта девочка — а чтобы узнать, кто она, нам почти полгода потребовалось — была приемной дочерью начальника заставы Талдыкина, погибшего в июле в перестрелке с белобандитами. Он еще незадолго до этого овдовел, а женился, судя по некоторым данным, году так в двадцать четвертом. Точно пока выяснить не удалось, но выяснили, что женился он на вдове с ребенком, некой Дарье Авдеевой. Про эту Дарью тоже кое-что выяснить удалось — и странностей от этого выяснения лишь добавилось.

— Что странного-то? Что красный командир на вдове женился?

— Нет. Эта Дарья родом из Албазино, там и замуж вышла в первый раз. Овдовела в пятнадцатом: муж ее, казак, на войне с германцем погиб. Тогда же из Албазино и уехала — а вот куда, никто не знает. Уехала с дочерью — а вот куда никому не известно. И где жила девять лет до свадьбы с Талдыкиным, тоже неизвестно. Но на заставе девочку кое-кто еще помнил, по фотографии ее опознали сразу шестеро: наша-то Вера Андреевна при поступлении у университет сфотографировалась… мы потом фотографа нашли, он негатив достал и нам отпечатков наделал.

— Он что, все негативы хранит?

— Нет, но Вера… наша Вера Андреевна с ним… в общем, ему помогала за небольшую оплату очень существенно, вот он ее фото и сохранил. Говорит, хотел ей на окончание университета портрет подарить… Но и это неважно.

— А что важно?

— Я тут с некоторыми специалистами поговорил… с врачами, хорошими. В общем, наша Вера Андреевна на имя Наталья не реагирует. Вообще не реагирует.

— Но по фотографии ее опознали?

— И не только по фотографии, мы троих бойцов с той заставы а Москву свозили, все трое без сомнений говорят, что это она. Наталья то есть. Но она это имя с собой ну никак не соотносит, и, врачи говорят, что это не результат какого-то специального обучения. И получается, что этой девочке сейчас пятнадцать,тогда было двенадцать… кстати, возраст и врачи готовы подтвердить… примерный. Но еще получается, что наша Вера Андреевна — и не Варвара Синицкая, и не Наталья Авдеева-Талдыкина. Она вообще неизвестно кто и взялась неизвестно откуда. Зато известно, что она прекрасно разбирается в химии, очень неплохо в математике и физике, про геологию исключительно много знает… а еще свободно говорит на французском, испанском и итальянском, неплохо говорит на немецком, шведском и английском… но это не гимназия: латынь и греческий она не знает совсем. Правда шведский она вроде в Швеции и выучила, мне докладывали, что она специально какую-то шведку, русским владеющую, учителем к себе наняла. Но выучить язык буквально за две недели… слышал я, что встречаются люди с талантом к языкам, но лично таких не встречал.

— Ну вот и встретил. А вообще… интересная история. И что будем делать?

— Что делать? А ничего делать не будем. По крайней мере пока она деньги на заводы от Хадсона не изыщет. Девочка-то хитрая: любые поступления из Швеции проходят через неё. Лично через неё.

— А она… с деньгами-то она не убежит?

— Захотела бы — так давно бы убежала. Еще раз повторю: все деньги, которые она получает в Швеции, по шведским законам — ее личные. Независимо от того, в СССР она живет или где-то еще. Но она буквально каждую копейку из этих денег тратит на нужды НТК. И да, она точно не шпионка, у нее просто бзик в голове какой-то, она наоборот все засекретить старается. И мне немало советов дала… полезных по поводу того, как от шпионов уберечься.

— Да уж, картину ты мне нарисовал удивительную… но в целом понятно: наша Вера Андреевна — Сталин голосом выделил слово «наша» — гениальный ребенок неизвестного происхождения. Думаю, от нее мы точно про происхождение не узнаем, да и стараться узнать тоже не стоит. Пользы стране от нее…

— Много пользы.

— Вот и будем этой пользой пользоваться, — Сталин перешел на русский. — И будем об этой девочке сильно, но незаметно заботиться. Да, раз уж разговор о пользе зашел… товарищ Кржижановский выделил НТК из особого резервного фонда сорок миллионов рублей на постройку заводов тракторного, автомобильного, где эти мелкие грузовички делаться будут, и завода электрических машин. Откуда он про них узнал, не спрашивай.

— Зачем? Я уже догадался откуда.

— Вот и хорошо. Но… если что-то новенькое эта… девочка придумает, ты мне сообщай. Сразу сообщай, договорились?

Глава 1

Джо Хадсон был простым торговцем дешевой готовой одеждой. Но, вероятно, не очень-то и простым: денег он на продаже удобного и недорогого тряпья заработал столько, что спустя некоторое время у него появились контролирующие доли в четырех весьма крупных банках, а число прочих немаленьких компаний, принадлежащих лично ему, превысило дюжину. Например, компания, снабжающая газом весь Детройт…

Понятно, что причиной такого преуспевания было то, что Джозеф был очень грамотным управляющим. И еще более грамотным «менеджером по подбору персонала» и великолепным рекламщиком. А еще он был очень честным бизнесменом: когда Третий национальный банк Детройта, в капитале которого старина Джо держал контрольный пакет, рухнул в результате биржевой паники, он всем вкладчикам банка из личных средств вернул утраченные деньги до цента. Обошлось ему эта «благотворительная акция» почти в триста тысяч очень полновесных тогда еще долларов (по нынешнему курсу — больше сорока миллионов), но в результате имя «Хадсон» стала символом надежности, честности в бизнесе и высочайшего качества предоставляемых услуг и товаров. Поэтому вкладчики разорившегося банка все полученные денежки принесли на сохранение в другой — и тоже принадлежащий Хадсону — банк, да и не только они…

Ну а сам Джо финансово от этого пострадал не очень-то и сильно (а злые языки говорили, что на этой благотворительности он заработал уже больше миллиона тех же полновесных), считать, хватит ли ему получки до следующей зарплаты ему уж точно не приходилось, а так как жил он один и на семью не тратился, то денежки вкладывал больше для удовольствия нежели для прибыли (хотя получение прибыли — тоже вид удовольствия). И радость от того, что твое имя становится стандартом качества — тоже. Но, скажем, тех же магазинов, на вывесках которых красовалась его фамилия, было что-то не слишком много — а душа просила, чтобы фамилия эта сверкала везде.

Именно душа: Джо профинансировал новую автомобильную компанию с единственным условием — чтобы продукция носила его имя. То есть условий было два, и даже три — но важными были только первые два. И второе условие было тоже интересным: новая фирма должна была производить автомобили как минимум лучше, чем у любого конкурента, а еще желательно столь же недорогие, удобные и практичные как готовая одежда в его магазинах. А для выполнения первых двух условий Джо еще своих (выдрессированных на продаже одежды) руководителей в новую компанию направил.

Финансовые же результаты работы новой компании Джо уже особо не интересовали (совсем не интересовали): возраст у него был уже «гораздо выше среднего», а в саване карманов нет. А вот качество того, что будет носить его имя, его волновало очень сильно — и ненужных на том свете денег Джо конструкторам новой компании не жалел. И хотя сам он ожидаемого результата не дождался (помер он в двенадцатом году), компания заветы его реализовала так, что Джозефу и на том свете стыдно не было. Потому что автомобили «Хадсон» были не просто «лучшими в своем классе», они были лучшими из всех серийно выпускаемых автомобилей. А уж если откровенно говорить, то большую часть из того, что сейчас люди считают в автомобилях данностью, конструктора «Хадсона» и придумали. Например, левый руль на автомобилях впервые появился именно на «Хадсонах», на них же появились тормоза с усилителем, раздельные тормоза для передних и задних колес с двойным приводом и многое другое: инженеры свято выполняли заповеди старины Джо о необходимости давать потребителю самое «лучшее за минимальные деньги». И менеджеры фирмы, натасканные самим Джозефом Хадсоном, за этим внимательно следили. А еще они следили за тем, чтобы заводы приносили прибыль — и когда на горизонте замаячил тот самый пушной зверь, эти менеджеры решили, что активы, которые в обозримом будущем будут генерировать лишь убытки, было бы неплохо продать. Тем более, что имелся вполне состоятельный покупатель, которому они тут же сделали предложение, от которого — по их мнению — было просто невозможно отказаться.

То есть они так думали, но ошиблись: будучи сами бизнесменами действительно честными (насколько вообще бизнесмен может вообще считаться честным), они не учли человеческой алчности. А вот Генри Форд — учел, и контракт на «строительство автозавода в Горьком» ушел к нему. Потом, конечно, тех, кто контракт этот заключил, расстреляли (и жалко, что не всех) — но СССР влетел на очень приличные деньги и долгие годы выпускал автомобили, которые Вера Андреевна считала «полным говном».

Вообще-то все перипетии «ГАЗовской аферы» Вера Андреевна знала буквально «из первых рук»: ее муж довольно долго занимался приемкой изготавливаемого в зарубежных странах для СССР оборудования и ему пришлось поработать и над заказами для будущего автозавода. Над германскими заказами: чтобы завод вообще смог хоть как-то автомобили выпускать, Советскому Союзу пришлось две трети оборудования закупать не у Форда, а вообще в других странах — главным образом в Германии, и муж довольно часто за ужином ругал тех, по чьей вине цена завода превысила сметную стоимость почти втрое. Ругал поименно и с детальными подробностями их «злодеяний», так что Вера Лаврентию Павловичу принесла очень интересный «обзор» — причем еще и «технический»:

— Вот, сами смотрите: у Хадсона мотор, хотя и посложнее в изготовлении, чем у Форда, но гораздо эффективнее. А с доработками, которые сделали МВТУшники, он вообще чудом покажется: даже если его перевести на бензин с октановым числом всего лишь в районе восьмидесяти, то у нас будет грузовик с девяностосильным двигателем. А если мы еще немного заднюю подвеску усилим, поставим по паре дополнительных пружин на каждое колесо, то грузовик будет таскать не по две тысячи фунтов, а по две тонны.

— А ты откуда все это знаешь? — с сильным подозрением в голосе поинтересовался Лаврентий Павлович. — Ты же у нас вроде химик, а не автоинженер?

— Ну, где-то да, химик. Но химик, у которого в собственности Хадсон Супер Сикс, на базе которого этот грузовичок и разработан. Мне инженеры и рабочие с Лабораторного завода вот эти все доработки уже давно сделали… кстати, на вашей машине тоже, а студенты из Технилища с собственно мотором поразвлекались. И мне — как заказчице — все в деталях рассказали: мне же интересно хоть куда-нибудь бензин высокооктановый пристроить. Пристрою — мне правительство премию какую-нибудь даст… большую-пребольшую, я себе дачу куплю где-нибудь в Крыму…

— Вот трепло! Но все равно денег на заводы Хадсона ВСНХ нам не даст… да, за персональный список по ГАЗу Иосиф Виссарионович велел тебе его личную благодарность передать. Передаю, а теперь скажи мне, прекрасное дитя, у тебя хоть какие-то идеи появились по поводу того, где деньги для Хадсона найти?

— Появились, но пока еще такие… В общем, можете гонцов в Америку посылать и контракт на поставку нам заводов подписывать.

— Так, а поподробнее можно? И почему ты таким нехорошим тоном произносишь слово «такие»? Это вызывает у меня подозрения и нервную дрожь.

— Можете не дрожать. Где мне взять деньги, я не придумала, но контракт Марта оплатит. Что же до слова — это я переживаю о том, что Марте-то деньги возвращать придется! И обязательно придется: у Марты своих денег нет… столько нет, она сама кредит взяла — а если его не отдать, то конец всей нашей прокладкостроительной индустрии.

— А из каких источников отдавать планируешь?

— Ну, у нас же на опытном заводике МВТУ ребята сделали установку для полиэтилена высокого давления — а он мягонький такой получается.

— Химические детали можешь опустить.

— Она сейчас готовит производство пеленок для младенцев, тоже одноразовых. И непромокаемых: там поверх слоя целлюлозы распушенной будет еще тоненькая мягонькая плёночка. Но есть у меня смутные сомнения, что не сможет она продать миллионы таких пеленок в сутки: народ у Европе не сильно богат, им дешевле ребенка в мокрой тряпичной пеленке держать, которую потом постирать можно и снова использовать. По прокладкам-то все ясно: их использовать дешевле чем использовать не их. А вот с пеленками — тут, кроме удобства, мы предложить ничего не сможем.

— Это да… а расходы на мыло ты посчитала?

— По цене одной пеленки можно мыла накупить столько, что сто тряпочных выстирать можно будет… хотя… Лаврентий Павлович, а в Бобрики еще пару сотен тонн уголька добавить сможете?

— Всего пару сотен?

— Я имею в виду в сутки. Но это не вот прям щяз нужно, а месяца через два.

— Даже боюсь спрашивать, что ты еще придумала. Подмосковный уголь сгодится?

— Вполне.

— Ты скоро всю страну без топлива оставишь.

— Если получится, то мы на сдачу сможем уголь хоть в Аппалачах покупать. То есть могли бы, но вот где его нам разгружать?

— Это ты спрашиваешь или опять что-то задумала?

— Это я думаю, но процесс лишь пошел потихоньку. Когда закончу думать, то вам расскажу что получается. Или не получается…

— Я подожду, а с Мартой ты, я думаю, сама все уладишь. Только вопрос небольшой у меня остался: ты у нее денег только на этот контракт попросила? Мне мысль о хромовом руднике пока покоя не дает.

— Это хорошо…

— И чего в этом хорошего?

— Раз вам эта мысль покоя не дает, значит, что уже осенью у нас будет много хрома. А мне нужно очень много нержавейки. Ректификаторы-то для газоразделительных станций из нее делаются!

— Да уж… за стремительным потоком твоих мыслей уследить непросто… у нас в стране гвоздевой стали не хватает, а тебе подавай нержавейку. Но как начет денег?

— Со сталью… вопрос решаемый. А про деньги… Ну, мелкая заначка у меня еще есть… от Электролюкса копеечка капнула. И я даже знаю, куда я эти денежки потрачу!

— На хромовый рудник?

— Ну не такая я уж и дура. Куплю у шведов железа кой-какого, новые реакторы в Бобриках поставлю, и Лену Нарышкину на уши тоже поставлю… Осенью денежка и попрет. В червонцах попрет, а, возможно, и в валюте. Вы как, отпустите меня на недельку-другую в Стокгольм?

— Можно подумать, что если я отвечу «нет», ты смиришься… А в Москву шведов позвать — никак?

— К сожалению никак. Потому что это нам надо, не им…

Лаврентий Павлович вообще очень любил приезжать на «опытные заводы», а на Лабораторный завод он особенно любил приезжать летом, когда в большом лабораторном корпусе сотни студентов предавались какими-то интересным (хотя часто и очень вонючим) занятиям. Все студенты «иногородние» и большинство «москвичей» только что учрежденного химфака, а так же многие «физики» перебиралось в большое общежитие, выстроенное возле проходной завода (то есть там стояли четыре «коробки»), и на заводе они веселились вовсю. То есть большую часть времени они все же работали — но и веселиться тоже не забывали: рядом с корпусами общежитий был выстроен и довольно большой клуб. В котором периодически показывали кино — примерно раз в неделю, а раза три в неделю студенты там показывали «спектакли». Самодеятельных коллективов — музыкальных, театральных и даже «кинолюбительских» организовалось десятка два, и Лаврентий Павлович часто с удовольствием их смотрел. Особенно ему нравились устраиваемые каждую субботу юмористические соревнования, которые, как он узнал с большим удивлением, придумала Старуха.

Вера Андреевна в «прошлой жизни» с удовольствием смотрела по телевизору передачу «КВН», которую вела Светлана Жильцова — и решила устроить для работающих на заводе студентов что-то похожее. А так как Светлана Алексеевна еще не родилась, вести «соревнование» она взялась сама. И получалось у нее это вроде неплохо.

Товарищ Берия как-то после такого «соревнования» подошел к ней:

— Старуха, я по поводу этого вашего развлечения в клубе…

— Лаврентий Павлович, ребята в лабораториях по десять, а то и по двенадцать часов проводят, им просто необходимо время от времени расслабиться!

— Так я что, против разве? Мне наоборот все очень понравилось, и я просто подошел выразить тебе свое восхищение! Просто ты всегда такая серьезная, я и не подозревал, что у тебя такой талант людей веселить…

— Ну спасибо, теперь меня еще и в клоуны записали.

— Не записали. Я просто вот что подумал: тут студенты веселятся, а, скажем, в Реутово часто расслабляются совсем иначе. Бывает, что водки напившись даже буянить начинают, а у тебя и без водки всем весело.

— Здесь у нас ­– химическое производство, на работу не то что пьяным, а даже с похмелья никто не допускается. И все знают: заметили человека выпивши, даже с пивом — и с завода он вылетает. А при наших здесь зарплатах…

— Это я знаю, там тоже пить запрещено — но народ все равно нарушает. Потому что при такой интенсивной работа, ты совершенно права, необходимо время от времени расслабляться. А если ты такие же веселые соревнования у них устроишь… Скажем, тоже раз в неделю…

— Это без меня, я ведь тут тоже кручусь как белка в колесе. Вы уж сами тамошних комсомольцев дерните, пусть к нам приедут, посмотрят, сами у себя что-то такое же организуют…

— А осенью устроим уже соревнования между университетом и МВТУ! И ведущей тогда уже… не обессудь, но на тебя в этой роли смотреть исключительно приятно.

— Я не гожусь: университет победит — все скажут, что я специально подсуживала, а проиграет — меня же мои же и сожрут с потрохами.

— Да… но соревнование такое устроим, а ведущего… ведущего подберем. Но я вообще-то не за этим сюда приехал. То есть да, за этим, на тебя и на соревнования эти посмотреть: мне же тоже иногда расслабляться надо. Однако есть вопрос и поважнее: как у тебя с идеями по расчетам с Мартой? То есть когда в Стокгольм-то поедешь?

— Идей у меня столько, что самой страшно, а в Стокгольм… Я как раз в среду поеду в Реутов, кое-какие детали пластмассовые тамошним умельцам завезу. Если и они, и мы не напортачили в чертежах, то, думаю, в четверг я буду готова и в пятницу можно будет выезжать. Сейчас, я слышала, пароходы в Стокгольм дважды в неделю ходят?

— А самолетом не хочешь воспользоваться? Все же двое суток на дорогу тратить…

— Знаю я эти ваши самолеты…

— Они неплохо летают, кстати, зря ты их боишься.

— Я их не боюсь. Но у них двери такие маленькие, а у меня будет вот такущий ящик, он ни в какой самолет просто не влезет. Так что пароход без вариантов! А НТК что, уже и своим самолетом разжился?

В Стокгольм Вера прибыла в сопровождении большого деревянного ящика с маркировкой «дипломатический груз» — но на таможне ее встретили несколько таможенников, напяливших на головы велосипедные шлемы: кто-то (а это был встречающий Веру Карл) сообщил, кто именно в ним в Стокгольм на пароходе приплыл. Остальные пассажиры с некоторым недоумением стояли и ждали, пока эти бравые парни с явным удовольствием грузили тяжеленный ящик в машину…

В полпредства Вера даже заезжать не стала, а поехала в гости к Густаффсонам: она Карла телеграммой предупредила, что «приезжает с частным визитом» и остановится у них. Густаффсоны теперь жили в большом красивом доме, даже с небольшим садиком — и когда Вера сказала Марте, что хотела бы там провести «пару частных переговоров», ей — кроме красивой спальни на втором этаже — выделили и большую гостиную на первом. Гостиная, по счастью, примыкала к кухне, так что Вере удалось все к встрече подготовить. К двум встречам, и для первой кухня была не нужна:

— Аксель, — недовольным тоном обратилась девушка к усаженному в удобное кресло директору «Электролюкса», — до меня дошли не очень радующие меня слухи. Мы договорились, что холодильники в Америке будут продаваться по двести пятьдесят долларов, однако вы, как я поняла, решили схитрить: вы их с завода отгружаете оптом, а розницей занимается как бы независимая компания, которая продает их уже почти по триста.

— Фрёкен Вера, это, как любят говорить у вас в России, происки империалистов — последние два слова он сказал на ломаном русском. — Я правильно произнес? Но я сейчас вам все объясню. Завод наш в США только начинает производство, а спрос крайне велик — и мы просто объявили в газетах, что пока завод не заработал на полную мощность, мы временно увеличиваем цену: кому не терпится, то может холодильник купить сразу, но немного дороже. Если вы мне не верите, то я могу вам показать эти газеты…