Ядерный клан

Ольга развернулась, забежала в подъезд, а вернувшись действительно через минуту, протянула Косте пакет:

– Если нетрудно, это свитер, а в свитере – бутылка бальзама, он на травах, для горла… Славик так горлом страдает, чуть простынет и…

В тот же вечер Калинин натягивал на себя свитер и спрашивал:

– Как ты с орехами и медом угадал, а? Мои ребятки так все это любят… А бальзам не налью, он не на спирту, это для полоскания…

– Черт с ним, с бальзамом. Давай с макетом мины немного перед сном поработаем.

Гамлет Арзуманян объявился в гостинице только после ужина.

– Опять вспомнил молодость и по девкам бегаешь? – подколол его Молодцов.

Приятель театрально вскинул руки.

– Увы! Минули наши годы! – театрально вскинул руку Гамлет. – Хотя ты близок к истине, Костя. Олег Веретенников свел меня с одной красоткой в погонах, которая кормила меня… Не грудью, не грудью, не ухмыляйся! Информацией.

– Этим сыт не будешь. У меня есть бутерброды с ветчиной и сыром. – Молодцов показал на тарелку, прикрытую салфеткой: – Специально для тебя припас. Чай сейчас поставлю.

– Нет, я их всухомятку съем, поскольку мы с ней сколько сидели, столько и чаевничали. – Арзуманян подвинул к себе тарелку, начал жевать бутерброды и одновременно вести отчет о дне прошедшем. – Слушай, что удалось накопать. Вот свежая информация. С двадцать шестого, значит, сентября по второе октября 1993 года. В эти дни на интересующей нас территории пропал охотник, правда, пожилой, без малого шестьдесят лет. Дальше. Женщины одного села, собирая черемшу, увидели волосатое существо, в науке называемое йети, подняли крик, оно убежало. Ранца на его спине не было. Ну, и еще там десяток происшествий, никак к нашему делу не относящихся. Все.

– Неправда, – покачал головой Молодцов, – у тебя глаза блестят. Выкладывай, что на десерт припас.

– Как с тобой скучно! – фыркнул Гамлет. – Но я правда ничего пока существенного не накопал, может быть, лишь вышел на информацию для размышления. Это еще вчера вышел. Значит, слушай. В серпантин горной дороги не вписался грузовик, полетел в ущелье. Ущелье глубокое, тридцать метров, и машина, естественно, разлетелась на запчасти. Водитель очутился под обломками, от него, прости господи, мокрое место осталось, документов при нем никаких не нашли.

– Но на машине был номер… – попытался угадать дальнейший ход рассказа Молодцов.

– Не было номера. На борту мелом было написано «Перегон». В общем, милиция тогда сработала хорошо, выяснила все же, какому автохозяйству принадлежал старый «ЗИС». Оперативники выяснили также целый букет нарушений, связанных с перегоном колымаги на пункт утилизации. За руль сел парень, который только хотел в это автохозяйство на работу устроиться, вот ему и дали первое задание. На отдельном листочке записали фамилию и инициал: «А. Канукоев, „ЗИС“ на утиль». Кто он, откуда, паспортные данные – ничего нет, все, как тут часто бывает, проходило на уровне личной договоренности. Понятно, что с Кавказа. Но откуда? Республик на Кавказе много. Похоронили водителя как неустановленное лицо, ибо никто по поводу гибели или пропажи А. Канукоева в соответствующие органы не обращался. – Гамлет прервался, хитро посмотрел на Молодцова: – Я тебе не надоел со своим рассказом?

– Если это все, то к нашему делу его и за уши не притянешь, – заметил Костя.

– Ну, почти все. – Гамлет взялся за последний бутерброд. – К сказанному могу только добавить вот что. В том районе, где машина под откос пошла, тогда батальон наш стоял, и зампотехом в нем служил Володя Осипов, мой друган. Человек был повернут на железках. Видит, остатки от машины лежат день, второй, едет к ментам: ребята, разрешите двигатель забрать, это же раритет. Те ему – тебе, мол, за это только спасибо скажут, особенно если от всех железяк землю очистишь. Володя с краном туда поехал, бойцы металл в грузовик побросали, и один солдатик в остатках кабины пистолетную пулю нашел. Калибр девять миллиметров, от «Макарова», значит. Ну, Володя, как положено, опять к ментам, товарищи, вот что мы нашли. А его заматюгали: мы тебе добро, а ты нам головную боль, мы дело уже закрыли, иди на фиг со своей пулей… Такая вот история получилась, Костя. О пуле мне сам Осипов поведал, тогда еще, а я о ней сейчас вспомнил. Ты меня тоже, конечно, можешь послать, как те менты…

– Могу. Но это успеется. Значит, хочешь выдвинуть версию, что Забайраев уходил с пистолетом, с «Макаровым», и в это же самое время…

– Почти в это же. Давай попытаемся выстраивать версию. Начнем! Военный городок, где хранилась мина, сожгли вечером двадцать шестого сентября, а авария с машиной на горной дороге случилась двадцать седьмого, – уточнил Гамлет.

– Временной промежуток один. Но откуда у рядового мог оказаться пистолет? За срочниками закреплены автоматы, «Макаров» старшего лейтенанта Федотова остался при нем…

– Но трупов же обнаружено на месте пожарища больше! Вот эти «лишние» товарищи могли быть вооружены пистолетами, и Забайраеву каким-то образом такой ствол достался.

– Как версия, принимается, – кивнул Молодцов. – Идем дальше! Напомни, а на твою роту боевики когда первый раз напали?

– Тридцатого, но я думаю, это к делу не относится, – ответил Гамлет. – Нет, ну серьезно! Каждый чих проверим?

– Проверим! Обязаны! Да если честно, и это не совсем уж чих… Я имею в виду пулю в кабине развалившегося «ЗИСа». Уже не чих! Пулю на Кавказе найти – что копейку. Может, она в машине десять лет валялась, может, в кармане Канукоева лежала. Мы о нем ведь ничего не знаем. Надо в этом плане покрутиться. Однако, блин, сколько же Канукоевых будет лишь в Дагестане и Чечне, а?…

3

После падения с горного склона в реку Муса очнулся только вечером. Стоял полумрак. Чуть светила керосиновая лампа, пахло сеном, молоком.

«Ах! Это рай?» – подумал он.

Попробовал приподняться, но такая острая боль отозвалась в ногах, что тут же мелькнула мысль: нет, это ад. Да и на самом деле, куда ж после всего случившегося в рай, Аллах видел его грехи, вот и наказал.

Послышался скрип двери, кто-то вошел, и Муса закрыл глаза, впрочем, неплотно. Крепкий мужчина лишь мельком взглянул на него, прошел в угол комнаты, взял там ведро, вышел.

Значит, не рай, не ад, не кутузка. Значит, жив и на воле.

Через час в комнату забежал мальчишка лет семи, увидел, что незнакомец шевелится, постанывает, и позвал взрослых. Вошли трое: старик с седой бородой и двое мужчин лет сорока, один из них тот, кто брал только что ведро.

– Незнакомец! Мы тебя выловили в реке и принесли сюда, – сказал старик. – Ты кто? Как тебя звать?

– Аслан. Я только позавчера приехал сюда из Казахстана…

– А паспорт есть?

– Он был в куртке. Куртка, наверное, потерялась.

– Куртку мы с тебя сняли, она просушилась, в карманах что-то лежит, но мы никогда не шарим по чужим карманам.

У Мусы было время придумать свою «легенду», впрочем, почти не отличавшуюся от истории убитого им водителя.

– Я из Казахстана, приехал на родину, но моего села уже нет, и знакомых нет, и я пошел к военным, может, у них будет для меня работа. В Казахстане я трудился вольнонаемным в воинской части. Только подошел к роте, и тут началось! Кто-то в кого-то стреляет, взрывы… Я побежал, упал, и ничего больше не помню…

Ему подали куртку. В карманах в целлофановых пакетах были уложены документы и деньги – он, не знавший больших денег, теперь всегда носил их с собой. Пакеты лежали на месте. Муса вздохнул с облегчением и вытащил паспорт.

Старик внимательно рассмотрел его, место казахстанской прописки, и спросил:

– А сюда куда приехал?

– В Чечню, говорю же. Мой дедушка до сорок четвертого жил в Галанчожском районе.

– Нет там такого… – вмешался в разговор один из мужчин.

Но старик закрыл паспорт, вернул его Мусе:

– Был, был такой раньше район. Молодые уже не помнят и не знают – я помню. А тебе, Аслан, наверное, надо в милицию и больницу.

– Меня из-за этой перестрелки будут долго допрашивать, потом могут отправить домой, а я не хочу. Хуже того, могут объявить боевиком. Да и в Чечню сейчас не хочу, там много зла и нет работы. А ноги… Если не задеты кости…

– Не задеты, – успокоил его старик. – Моя жена, Патимат, травница, она тебя вылечит!

Так Муса, теперь уже Аслан, и остался жить в семье чабанов. На ноги он действительно встал через пару месяцев, но навсегда осталась легкая хромота. В знак благодарности за спасение дал главе дома какую-то сумму – о, таких денег старик еще не видел! Он с подозрением стал спрашивать, откуда они у парня, но быстро успокоился, услышав, что Аслан Канукоев продал дом в Казахстане. Здесь, в маленьком горном ауле, каждое слово принимали на веру.

Аслан, подлечившись, помогал и старику, и его двум сыновьям, возился с их малышами. У старшего сына, Халима, дочери было уже пятнадцать. Ее звали Карима. Красавица!

Через год Аслан женился на ней, и все были довольны. С Халимом он как-то выбрался в Махачкалу и купил целый тюк подарков – и старику с Патимат, и Халиму с братом, и их женам, и детям. Кариме купил много серебра и нарядов. Они жили очень дружно. Жена всегда плакала от счастья, рожая ему детей. У них было три девочки и мальчик, старший, Ваха.

Где-то далеко от их дома гремела война. О ней говорили осторожно и мало, но она чувствовалась. Даже овцы привыкли к шуму пролетающих мимо военных вертолетов, не разбегались, как это было поначалу. В райцентре было много людей в форме, Канукоев не любил ходить туда, словно боялся какой-то нежданной встречи. Сам же себя утешал, стоя у зеркала: кто опознает в нем, уже начинающем седеть, двадцатилетнего юношу?

Он так хотел, чтобы прошлое забылось навсегда, но оно не забывалось. Снились родители, братья, сестры. Смотрел на горы, на мутные воды речки, а видел родное село, родной сад, и с годами почему-то все чаще и чаще возвращала его память в отчий дом. И он ловил себя на мысли, что больше страшится не встречи со старым знакомым или родственником, а именно этой памяти.

Дни Аслану нравилось проводить с отарой. С ней он поднимался высоко, к пастбищам, где не только росла разнообразная и сочная трава, но и хорошо были видны горы, как раз те, по которым он бежал двадцать лет назад. Не однажды Аслан – он уже как-то сам стал забывать свое родное имя – подгонял овец вплотную к тому месту, где толстый слой камней сдвинулся с вершин и похоронил под собой пещеру, изменившую его жизнь. Трудно сказать, как сложилась бы его жизнь, не появись в ней Бекхан, Булат, Арби, а вслед за ними новое имя, жена, дети. В этой новой жизни хорошим было все: работа, достойные родственники, уважение. Пусть так и будет. Пусть навсегда окажется потерянным и для него, и для других людей тот зеленый ранец, лежащий под камнями…

Летело время. Ушли под могильные камни старик и Патимат, Халим с семьей уехали жить под Дербент, где пустовал огромный дом родителей его жены, – хватит, наработались, пора о душе думать, об отдыхе. Там сад, виноградник, там институты, куда поступили учиться дети.

В общем, остались они с Каримой хозяевами старого дома. Достаток полный – работа есть, хорошая отара, огород, машина, – ну, чего ж не пожить настоящим и не помечтать о будущем? Он никуда отсюда уезжать не собирался, но детям готов был дать все. Вот сын Ваха – полюбил борьбу, посещает секцию, дома почти не бывает, то сборы, то соревнования. Не курит, не пьет, книги читает про веру, про ислам. Что ж, пусть в спорт идет. Шестнадцать уже. Сын крепкий, возможно, станет чемпионом!

Как-то ближе к вечеру сын пришел возбужденный, глаза горят:

– Папа, с тобой Учитель пообщаться желает, он говорит, у меня есть задатки!..

Хорошо у Аслана на душе. Надел на себя чистую рубашку, костюм и поехал с сыном в тренировочный лагерь. Там такие же по возрасту, как и Ваха, вежливые, сильные, уверенные в себе. У палатки остановились, и Ваха сказал:

– Заходи, он здесь тебя ждет.

– Как зовут-то хоть его?

– Булат Валидович.

Зашел Аслан со света в полумрак, хозяина палатки плохо видно, разве что контуры.

– Здравствуйте, Булат Валидович!

Тот шагнул так, чтобы лампочка осветила его лицо, и произнес:

– Ну, зачем же так официально. Можно просто – Булат. Мы ведь когда-то с тобой были хорошо знакомы, Муса Забайраев…

4

В палатку никто не входил, говорить им не мешали. Забайраев поведал, что с ним произошло после неудачной атаки на военный городок и падения в реку. Булат о себе ничего не рассказал, хотя у него тоже за это время произошло много чего интересного.

С Дудаевым он был, можно сказать, до его последних дней, только по ряду обстоятельств не стоял рядом с президентом Ичкерии, когда авиабомба прервала его жизнь.

После этого Изгоев уехал за границу. Он уже понял, что ни Масхадов, ни кто другой не решат тех политических и духовных задач, которые служили его идеалом.

А эти идеалы были отличны от принятых традиционным исламом. Еще в юности, когда он лишь начал читать, уже осознанно, нужные, как ему рекомендовал отец, Валид Изгоев, книги, многие их строки вызывали у него недоумение. К примеру, он восторгался героями, их было триста тринадцать, когда истинные мусульмане победили безбожников в битве при Бадре.

Хасан ал-Басри, великий богослов и знаток хадисов, предшественник суфизма, говорил: если бы герои той битвы увидели нас сегодняшних, они бы подумали, что нам не нужно благо, то есть что мы далеки от религии, ибо непоколебимость, упование на Аллаха, невиданная обращенность к нему и были единственным источником их силы. Они забыли все, кроме Аллаха, потому и стали победителями в этой битве.

После нее надо было, конечно, и Булат не сомневался в этом, продолжить победные шествия, начать завоевывать весь мир. Пророк Мухаммад тогда сказал: «Мы вернулись с Малого Джихада – к Великому Джихаду». И отец подсказал, что Великий Джихад и есть призыв к большой войне с неверными. Но знакомые имам, а потом и аятолла трактовали слова пророка иначе: Малый Джихад – битва, вооруженная война, Великий Джихад – мирный труд. Булат все же больше верил отцу и потому решил, что Мухаммад, да благословит его Аллах и приветствует, ошибся, он ведь лишь пророк, а не сам Аллах, но потом прочел, как тот однажды проснулся и, увидев спящего с ним котенка, отрезал часть своего халата, чтобы не потревожить животное. Как это, подумал Булат, – считаться с таким малым при совершении великих дел?!

Дальше – больше. Аллаха справедливо называют спасителем человечества, но Булат все увереннее считал: спасение это достигается путем завоевания, чтобы люди истинно боялись Всевышнего, он должен жить в сердце каждого. А для этого надо сделать так, чтобы ни у кого не было соблазна поклоняться другим богам.

Он готов был смириться и смирялся с тем, что шахиды, вооружаясь «поясом смертника», взрывали вместе с собой женщин и детей, взрывали себя за деньги, которые выплачивали их родным, что под черное знамя становились нередко проходимцы, искатели приключений, насильники, убийцы… Потом это все пройдет, думал Булат, главное сейчас – победить…

Такие мысли были у него до гибели Джохара Дудаева. Потом отец посоветовал ему уехать. Он встретился с людьми, о которых тот говорил, увидел, как и чем живет Запад, Восток. Увидел, что мир огромен, и понял, что в масштабах крохотной Ичкерии такие проблемы не решить, надо раскачивать мировые устои.

Для этого очень пригодилось бы такое эффектное оружие, как ядерная мина.

О ней он в первый раз услышал от мудрого человека, пришедшего в гости к отцу. Человек этот намекнул на то, что есть возможность заполучить такую мину, но нет отважного джигита, который бы взялся за осуществление уже придуманного храбрыми людьми плана. Булат вызвался его осуществить. И уже он вышел на важного человека с генеральскими погонами на плечах, нашел Бекхама, разработал детали операции по вербовке Забайраева. Она не получилась, как он считал, из-за просчетов и жадности того же генерала, и тот поплатился за это. Но крест на самой идее Булат не поставил. Погиб генерал Джохар Дудаев, умер отец, сам Изгоев еще раз побывал сначала в Германии, потом в США, в Турции, потом в трех арабских странах, поумнел, стал мыслить масштабней, и в эти масштабы опять просилась ядерная мина. И самому постоянно хотелось войти в историю…

Следы мины он пробовал искать самостоятельно, и когда уже было посчитал их навсегда потерянными, случайно нашелся Забайраев…

И вот он стоит сейчас в его палатке.

– А знаешь, Муса, это хорошо, что ты в войну в тихом месте отсиделся, сберег себя для большого дела. Воевать и без тебя было кому, и мы хорошо воевали, слышал, наверное, да? Арби помнишь? Тот, с которым вы к пещере ходили?

– Помню. Напрасно он тогда меня не послушал. И во второй раз – не надо было на роту нападать.

– Наверное, ты прав, – кивнул Булат. – Но не будем осуждать мертвых. Арби отважный был, сорвиголова! Бригадным генералом стал. Потом погиб… И Сулейман погиб, и Асхаб… Впрочем, этих ты не помнишь, ты ведь с нами всего ничего побыл. Многие погибли: и Басаев, и следующий президент Масхадов. И врагов наших много погибло! Война была долгой…

– У меня были прострелены ноги, я долго лежал, – как бы оправдываясь, сказал Аслан-Муса.

– Это я уже знаю. Я многое знаю и помню. Как ты деньги мне возвращал – стыдился брать лишние. Но все же много себе оставил, хотя не отработал. Не вернул нам ту ядерную мину. Где она? В подвале небось прячешь ее? Или продал кому? – Булат зло улыбнулся, но тут же примирительно добавил: – О деньгах – это я так, к слову. Хотя понимаю: если потребую – отдашь и в полицию заявлять не побежишь. Но отдать будет сложно, да? Дом для этого придется продать, машину, овец. А главное – детей в нищете держать, а они у тебя к бедности не привыкли. И потом, надо же будет еще семье объяснить, отчего в бедность впадаешь. Но не бойся, не бойся. С тебя мина – и мы квиты.

– У меня нет мины, – обреченно ответил Муса.

– А где же она?

– Как лежала в пещере, так и лежит – что с ней сделается?!. Только взять ее слишком сложно. Я же рассказывал, если помнишь, был сход лавины.

– Ну, как же это забыть.

– Я думал, придет весна, лето, снег растает… Мы не поняли тогда, что со снегом и камни сошли. Крепко завалили пещеру валуны. У меня поначалу были планы откопать вход, а потом подумал: ну, откопаю, а дальше что? Куда деть ее? Зачем она мне нужна? За нее не деньги дадут, а срок, а то и вышку…

– И опять у тебя на первом месте деньги, – с укором покачал головой Булат.

– А что у тебя на первом месте? – спросил Муса.

У него была теперь возможность получше рассмотреть одного из ближайших сообщников генерала Дудаева. Внешние изменения были весьма заметны. При первых встречах Булат был гладко выбрит, но носил, как президент, усы, а сейчас ровная густая борода, уже с проседью, украшала его лицо. И голос стал грубее, жестче, и взгляд, когда-то мягкий, приобрел острую колючесть.

Булат не ответил на его вопрос, вместо этого задал свой:

– Ты не врешь, что ранец все еще в пещере?

– Можешь сам проверить. Но вход туда по-прежнему засыпан лавой камней.

– А давно ты был возле нее?

– Я там бываю часто, можно сказать, каждый день. Я пасу в том районе отару овец. Не поверишь, постоянно разговариваю с ней! И мина вроде бы мне отвечает – значит, на месте, отдыхает, ждет…