«Орки» с Востока. Как Запад формирует образ Востока. Германский сценарий

Фраза, часто используемая западногерманскими политиками, о том, что нужно «уважать жизненные достижения восточных немцев», не меняет ситуации. Это так же казенно и бесполезно, как аплодировать медперсоналу в начале пандемии коронавируса: ничего не стоит, ничего не меняет, зато оставляет приятное чувство. Честное слово, без иронии и самоиронии все это не вынести.

В целом знания, основанные на опыте ГДР, или «восточном» опыте, представляются как знания «той системы»: либо специфически «восточногерманские», либо, если они профессиональные, знания специалистов, а именно социологов, историков Нового времени, политиков, журналистов. Не существует общенемецкого знания и общенемецкого публичного пространства, поскольку нет общенемецкого сознания или всеохватывающего интереса к такому знанию. Я намеренно говорю тут о знании, а не о «чувствах», «душевном настрое» или «умонастроениях», которые вообще-то не менее реальны, законны и значимы, чем «факты» и «данные». А во многих случаях становится очевидным, что положение с фактами у нас еще хуже, чем с сознанием.

«А что, собственно, такое “Восток?”» – спросит неискушенный читатель. Сторона света, географическое пространство, изменчивое направление, зависящее от точки зрения? Ближний Восток, Средний Восток, Дальний Восток? Кто решает это? Символическое место, игра воображения, фантазм? Наверное, все вместе и все разом. Стоит, однако, заметить, что в отношении Германии ситуация иная. Когда здесь что-то публично говорят, пишут, транслируют о «Востоке», то преподносится это в форме неизменно негативной атрибуции идентичности и эссенциализации[111] и способ подачи полностью формируется «Западом». При этом термин «Восток» выполняет функцию позорного клейма и знака различия, дистанцирования и изоляции, а также обобщающего маркера. Дискурс Запада о Востоке монолитен и предельно бинарен, определением «Восток» удивительно легко манипулировать еще и благодаря мнимо четким историко-географическим контурам. Запад любит разглагольствовать о многообразии мира, но с наивным простодушием считает свою точку зрения единственно возможной. В эту монополию на точку зрения он естественным образом включает и монополию на истину, и монополию на мораль.

Сопутствующее этому перекладывание всех проблем на Восток свидетельствует лишь об инертности и лености мышления. Характеристики, которые восточный немец вынужден нести на себе как печать, привели к тому, что никакой цельной самоидентификации у него не сформировалось. «Восток» – одно из тех типичных «социальных воображаемых»[112], чья функция, по словам Акселя Хоннета, заключается в том, что «в отношении фиксированных свойств, к которым стремится каждая социальная группа, они служат “стрелочниками” на путях, направляя власть имущих туда, где те смогут получить удовлетворение от своей самолегитимности. Беспрепятственное следование циркулирующим в обществе иллюзиям, согласно которым бессильные всегда склонны к неискренности, беспринципности, аморальности, приносит сильным мира сего приятное ощущение оттого, что они обладают всеми привилегиями и преимуществами по уважительной причине»[113]. В каком-то смысле Восток социально интегрирован, но из дискурса и политической активности в значительной степени исключен. Восток часто попрекают адаптацией к диктатуре, прошлым, происхождением, а уж если человек говорит на саксонском или другом диалекте, то и языком. Таким образом, ставится под сомнение или даже разрушается то, что человек считает своей неотъемлемой самостью. Словно этого мало, образовавшийся вакуум заполняется всем тем, что люди на Западе думают о «Востоке», превращая живущих там людей в «восточных немцев» с приписываемыми им предрассудками, стереотипами, ресентиментом и так далее.

Вторая попытка. Что такое «Восток»? Забавная деталь: три западногерманских суда по трудовым спорам официально постановили, что восточные немцы не составляют «меньшинства» и, следовательно, не подпадают под действие законов о дискриминации. Мошенник, который еще и задумал недоброе. Все соответствующие иски были отклонены (Вюрцбург 2009 г., Штутгарт 2010 г., Берлин 2019 г.). Но, как неоднократно показывали переписи, восточные немцы не составляют и большинства. Так что же такое Восток с его восточными немцами, точнее, как его трактовать, если «осси» не меньшинство и не большинство? Ответ очевиден: он либо «Восток», либо вообще ничто. Именно так трактуют и воспринимают его в публичном пространстве. Запад, который и не ведает, что он Запад, считает это «совершенно нормальным». А как же иначе? Из-за такого абсолютно неприемлемого положения речь пойдет не о том, «что есть Восток» в плане онтологизации, субстанционализации или эссенциализации, а о том, что и как ему постоянно вменяется. Каждый рожденный на Востоке знает, о чем я говорю. О почти физическом опыте обесценивания через перманентную негативную идентификацию, притом что эта неподобающая игра с идентификацией лицемерно маскируется под игру в правду. Приписывание определенной идентичности – это основной способ доминирования, он не дает индивиду простора для развития и саморазвития и особенно эффективен там, где, как на Востоке, нет симметричной, независимой от Запада полемики по поводу самоидентификации.

Третья попытка. Если не дискредитировать «Восток» снова и снова, не обвинять его во всех бедах, миф о «восточных немцах» давно сошел бы на нет, потому что из-за миграции и смешения многие различия неминуемо исчезли бы, однако они все время муссируются. А потом лукаво вопрошается: «Так кто такой восточный немец? Тот, кто рожден на Востоке? Тот, кто там родился и живет? Тот, кто не там родился, но там живет? Тот, кто там родился, хоть и не живет?» Негласное требование дифференциации при перемещении внутри Германии с востока на запад и с запада на восток предполагает разделение, а не растворение категорий. Это поистине странная игра, внутренне каждый уже определился, с какой группой он себя соотносит. Западный немец, долгое время живущий на Востоке, должен задаться вопросом, чувствует ли он лично себя задетым, когда «Восток» снова подвергается остракизму, или готовит пути отступления, чтобы в случае чего слинять через заднюю дверь; временщик ли он на Востоке, а в душе был и остается западным немцем. Свою категориальную привилегированность западный немец сохраняет и на Востоке. Можно выразиться и жестче: «восточный немец» – понятие для каждого гражданина федерации вполне определенное, каждый может сразу сказать о себе, «осси» он или нет, не важно, где он живет или жил. Идентификация вносит предельную ясность. По ней видно, насколько активны связанные с ней дискурсивные модели.

В зависимости от ситуации человек, естественно, подбирает аргументы, выгодные ему на данный момент. Вспомните Михаэля Баллака, который, безусловно, был лучшим немецким футболистом начала нулевых, прославленной международной звездой, который практически в одиночку решал исход многих матчей сборной Германии. Но как только дела у сборной пошли не очень хорошо, многие, в том числе и мой бывший кумир Гюнтер Нетцер, заявили, что Баллаку не хватает лидерских качеств, потому что в ГДР его «научили только коллективной игре», ведь личность там ничего не значила, а индивидуальное мастерство не было востребовано. Какая чепуха! В конце восьмидесятых годов маленькая ГДР была третьей в мире сильнейшей спортивной державой после США и Советского Союза. Такое количество побед на Олимпийских играх, чемпионатах мира и Европы не было бы возможно без индивидуального мастерства и силы, даже в командных видах. О глобальном допинге, как в случае с Корнелией Эндер, Беном Джонсоном или Флоренс Гриффит-Джойнер, тогда и речи не было[114].

Четвертая попытка. Говоря о Востоке, мы имеем в виду внутринемецкие отношения, медийное, дискурсивное, политическое конструирование «Востока» внутри Германии, той «Восточной Германии», которая странным образом в некотором смысле охватывает федеральные земли ныне Центральной Германии; существует, например, «Центральногерманское радио», созданное совместно Тюрингей, Саксонией и Саксонией-Анхальт. Возможно, в давние времена подобная двуединая конструкция Востока и Запада и имела бы историческое обоснование, но после 1945 года этот термин выглядит крайне подозрительно, а, скажем, для польских и чешских ушей может звучать даже угрожающе, ведь он как бы намекает, что далее к востоку от Одера и Нейсе все еще продолжается «в сущности Восточная Германия». В конце концов, Пассау расположен восточнее Восточной Германии, хоть он и на юге. Видите, как быстро перепутываются термины, хотя кажется, все понимают, о чем речь. А речь, собственно, о территории бывшей ГДР, особой географической области, которая имела всего три государственные границы и история которой тянется до настоящего времени, о «пяти новых федеральных землях», как ее долго называли после 1990 года, но и это прошло.

На момент написания текста новому статусу этой историко-политической и географической области тридцать два года. В отношении человеческого возраста тридцать лет – весьма символичная дата. Она знаменует бесповоротный конец молодости, порог, за которым иногда болезненный переход во взрослую жизнь. Это возраст, в котором человек, возможно, впервые становится исторической персоной: подводит итог былому, что́ и как прожито и сделано, и в то же время задумывается о смысле будущей жизни. Мировая литература изобилует персонажами, которые переживают этот возраст как решающий поворот в своей жизни, как освобождение себя для истинного бытия, но чаще как погружение в экзистенциальный кризис. Потрясающей силы образы созданы в произведениях Клейста и Кафки, Бальзака и Ингеборг Бахман, а также во многих других.

То, что применимо к человеку, можно смело относить к коллективу и обществу: возраст 30 лет – это время подведения итогов и определения точки своего нахождения, когда оглядываешься на прошлое и в то же время устремляешь взгляд в будущее. Большая часть публикаций 2019 и 2020 годов посвящена тридцатилетию революции и, соответственно, воссоединения, что говорит о важности взаимопонимания. Конец ГДР и политический слом 1989–1990 годов уже отстоят от нас на глубину тридцати лет. А историки определили, что все культуры через 20–30 лет переживают смену эпох, поскольку именно в этот период коммуникативная память начинает обращаться в память культурную. С возрастом воспоминания свидетелей исторического события крепнут и становятся решающим фактором в восприятии настоящего, иначе говоря, объем опыта растет, а горизонт ожиданий сужается[115]. Одновременно устные формы знания по возрастающей замещаются письменными, а на смену индивидуальной памяти приходят средства массовой информации[116]. При переформатировании политики памяти[117] тут же приоритетное место занимают политические вопросы современности.

На фоне этого, выходит, проблема не в «Востоке», а в связанных с ним примитивных, напрочь негативных или негативно окрашенных атрибуциях, бесконечных упрощениях, инсинуациях и доносах, от которых я уже устал. Поскольку о Востоке искусственно разносится ложь, я считаю, что одной из главных задач книги является радикальная «дезидентификация», в терминологии Жака Рансьера. Он понимает это как абсолютное право человека или социальной группы не принимать приписываемой им идентичности[118]. Этим правом я и пользуюсь здесь. Парадоксально, но такая группа должна сперва идентифицировать себя, чтобы суметь выступить против подобного присвоения. Более того, Восток нужно не только дезидентифицировать, но и дезинфицировать, чтобы он мог найти выход из грязного угла, в который его успешно загнал Запад, обеспечивая собственное благополучие.

Настолько успешно загнал, что некоторые начали ненавидеть себя. Мой коллега переехал с семьей в Галле, и первый вопрос, который ему задали: зачем они перебрались на Восток, здесь ведь ничего нет, им бы лучше оставаться на Западе. Какой симптом фатального развития событий! Люди перестают гордиться родиной, оттого что чувствуют себя лишенными чести и униженными. На Западе же, как правило, превозносят свою родину, кичатся ее региональными традициями и красотами, качеством жизни. Не везде, но в большинстве случаев. По меньшей мере, живут в гармонии со своим мирком, радуются, что все идет своим чередом. У Востока это отнято без остатка. Родина и происхождение там, можно сказать, под постоянным обстрелом, того и другого следует стыдиться, а себя – оправдывать. В Восточной Саксонии из-за массового отъезда в Лейпциг, Дрезден, Берлин и на Запад на 300 молодых мужчин приходится 100 молодых женщин[119]. Так какие шансы при таком драматическом положении есть у молодых людей, желающих обзавестись семьей? Пусть каждый сам ответит на этот вопрос и тогда представит себе прямые последствия для местной социальной структуры, для общества и демократии в целом.

Ни один баварец, ни один шваб, ни живущий на Рейне или в Гамбурге не затруднится назвать место своего рождения. А на Востоке родина как определенное место и рождение как определенное время всплывают лишь в контексте диффамации и катастрофы. Многие из выходцев с Востока, кто вопреки всем противодействиям и уверткам добился успеха и получил признание, сознаются, что держали свое происхождение в тайне и открывали его лишь при крайней необходимости, поскольку знали, чем это чревато. Там, где, несмотря на мрачные ожидания, карьера удалась, продвижение достигалось ценой отречения, умалчивания, явного или неявного дистанцирования от Востока, и часто это было едва ли не conditio sine qua non[120]. Вот и Ангела Меркель лишь в самом конце политической карьеры в своей прощальной речи рассказала о дискриминации и стигматизации, которые ей пришлось пережить из-за происхождения. Сама торжественная церемония прощания была знаменательна в плане коммуникационного разрыва между Западом и Востоком. Доходило до смешного: межрегиональные СМИ – газеты, радио, телевидение, – сплошь укомплектованные западными немцами, не знали, как прокомментировать выбор Ангелой Меркель песни панк-рокерши Нины Хаген: Du hast den Farbfilm vergessen («Ты забыл цветную пленку»). В итоге сошлись на том, что это просто курьез, остальгия[121] и досадная сентиментальность. Вдобавок ко всему, оркестр бундесвера изрядно напортачил. А вот то, что на своих проводах Герхард Шрёдер не придумал ничего банальнее, чем заказать I did it my Way («Я сделал это по-своему») Фрэнка Синатры, почти не вызвало вопросов, скорее наоборот. Срам, да и только! Весьма неприглядные игры.

Один лейпцигский коллега-профессор, естественно с Запада, похвалил Лейпциг, мол, «совсем нормальный западногерманский город». Судя по его высказыванию, Восток лишь тогда хорош, когда похож на Запад. То есть «Запад» и «норма» опять синонимы.

Опрос 2019 года показал, что к этому времени, а именно тридцать лет спустя после падения Берлинской стены, 17 процентов западных немцев ни разу не побывали на Востоке, иначе говоря, каждый шестой. Но, несомненно, 100 процентов имеют ясное представление «об этом Востоке». О многих из них можно сказать: тверды во мнении, да слабы в знании. «Восток» рассматривается как однородная структура без региональных особенностей, буквально как ломоть, который в 1990 году хоть и проглотили, но не переварили и все еще давятся, поскольку западногерманская перистальтика не приспособлена к еде, чреватой поносом и рвотой.

Восприятие и конструирование «Востока» в недавнем прошлом и настоящем, которое я пытаюсь здесь описать, несомненно, опираются на более старые образцы интерпретации, связанные с зародившимся в XIX веке национализмом. То, как он пробивал себе дорогу после революции 1848 года, особенно наглядно показано в самом успешном романе буржуазного реализма «Приход и расход» Густава Фрейтага, опубликованном в 1855 году. Эта мощная книга, в которой слились парадигмы реализма и национализма, переиздавалась чуть ли не до конца XX столетия. Примечательно, что самые высокие показатели продаж пришлись на период с 1918 по 1930 год и еще раз с 1945 по 1960 год, то есть сразу после окончания обеих мировых войн. Только с 1945 по 1960 год, времена «экономического чуда», в ФРГ было продано полмиллиона экземпляров! И это не случайно, ведь в книге предъявляются и превозносятся так называемые немецкие ценности: труд, чистоплотность, трудолюбие, пунктуальность, честность и порядочность[122], противопоставляемые двум другим культурам и жизненным укладам – еврейскому и польскому, или, шире, славянскому. Действие разворачивается в Силезии, которая ныне находится на территории Польши, а в то время была немецко-польским пограничьем. Изображение евреев пропитано крайним антисемитизмом со всеми его стереотипами и клише. Изображение настолько презрительное, что даже молодой Теодор Фонтане, сам далеко не друг евреев, в своей рецензии на книгу был вынужден заявить, что автор зашел слишком далеко. Позже Ганс Майер, известный германист из Лейпцига и Тюбингена, заметил, что стереотипы Фрейтага послужили образцом для национал-социалистической агитационной газеты Stürmer. Не менее негативно изображены поляки и вообще славяне: они и ленивы, и глупы, и распутны, и бесчестны, и не способны приобщиться к настоящей культуре. Среди прочего Фрейтаг ведет разговоры о «польском хозяйстве»[123] и «славянской Сахаре»[124]. Разумеется, пренебрежительное отношение к «польскому хозяйству» подхватил потом Вольф Йобст Зидлер, грезивший о колонизации Востока[125]. Славян на Востоке Фрейтаг рисует настоящими варварами, которых нужно колонизировать, цивилизовать и развить. «То, что там называют городами, всего лишь тень наших городов, а в их горожанах нет того, что делает нашу трудолюбивую буржуазию первым сословием в государстве»[126]. Пронизанный несносным немецким высокомерием, этот текст одновременно и антисемитский, и антиславянский, причем в такой степени антиславянский, что сформированная в нем идея «Востока» как неполноценного, нецивилизованного и недоразвитого региона глубоко укоренилась в немецком сознании и в конце концов трансформировалась в расистский образ «русского недочеловека», созданный нацистами[127], ответственными за гибель более чем 25 миллионов советских людей во Второй мировой войне.

Очевидно, что «Восток» больше не сторона света, а обозначение чего-то фундаментально отсталого, бескультурного, варварского. Негативные идентификации и ассоциации продолжали насаждаться и после Второй мировой войны. Возьмите термины «Восточная зона», «Восточный блок», «Восточная Европа» или глумливые высказывания Аденауэра в так называемых анекдотах о поляках вроде «Валахия начинается за Касселем, а Азия под Магдебургом», равно как и позже распространившийся неологизм «осси». Впрочем, список уничижительных обозначений и образов можно продолжать до бесконечности. В сущности, все немецкие сложные слова с составной частью «Ost-» затасканы, замараны и негодны к употреблению. Их, как говорил Витгенштейн, надо отправить в чистку, прежде чем снова прибегнуть к ним, тем более что многие западные немцы даже не представляют себе, как грязны эти понятия. И не забывайте: предубеждение и ресентимент в отношении Восточной Европы господствуют в общественном мнении по сей день. Менталитет, если перефразировать Вальтера Беньямина, меняется так же медленно, как слои горных пород. Вполне закономерно, что при создавшихся условиях фигура «уполномоченного по делам восточных земель», назначенного федеральным правительством, не может восприниматься положительно, вне зависимости от личности – сама эта должность есть символ возмутительного патернализма.

Есть еще один фактор, восходящий к XIX веку, он появился с индустриализацией и сыграл значительную роль в формировании негативного образа географического Востока. В XIX веке почти все крупные промышленные предприятия Центральной Европы, которые были источником токсичных отходов, шума, грязи, строились на восточных окраинах, чтобы дым и выхлопные газы относились преобладающим западным ветром от разрастающихся индустриальных центров. Вследствие этого Восток не только уступает в развитии культуры, но еще и уродлив и грязен. И сегодня привлекательные жилые кварталы, как правило, расположены в западных районах, недалеко от центра, как, например, в Берлине, во Франкфурте-на-Майне или в Лейпциге, где также есть свой респектабельный или, по крайней мере, «топовый» Запад с кварталом Вальдштрассе, Музыкальным кварталом, с районами Шлейссиг, Плагвиц или Голис-Зюд. Здесь много старых зданий эпохи грюндерства[128], окруженных парками с водоемами, роскошными виллами, магазинами экологически чистых продуктов, аптеками натуральных препаратов, студиями пилатеса и йоги, улицами, свободными от интенсивного транспортного потока, короткими маршрутами к центру. Во многих смыслах и отнюдь не случайно это «западная среда», комфортная для жизни. Напротив, восток Лейпцига пользуется дурной репутацией как из-за неблагоприятных условий жизни, включая праворадикальные тенденции, так и из-за высокого уровня преступности, вследствие чего печально известный район Айзенбанштрассе официально объявлен зоной, где запрещено оружие. Радикальная социальная сегрегация осуществляется с максимальной скоростью именно в Лейпциге.

Как ни поразительно, но мнение, что Восток – место скверное, уродливое, грязное, разделяют и в других европейских странах. Вольфганг Бюшер описывает это как «континентальный сдвиг» в своей книге «Берлин – Москва. Пешее путешествие». «Восток – это нечто, чего никто не хочет для себя. ‹…› Когда я спросил в Бранденбурге, где начинается Восток, ответ был: с той стороны, в Польше, конечно. Спросил в Польше, в ответ: в Варшаве, Варшава, она уже на Востоке. Меня уверяли: Западная Польша и Восточная – большая разница, даже сравнивать нечего, сам, мол, увижу, когда пройду за Варшаву. Другой мир – провинциальнее, беднее, грязнее. Словом, восточнее. ‹…› В Беларуси все началось сначала, ‹…› Восток отодвигался все дальше и дальше, от Берлина до Москвы. Точнее, до Подмосковья, потому что Москва ‹…› снова Запад»[129]. Лет двадцать назад так еще можно было писать и думать. Февраль 2022 года разрушил и это.

Некоторое время я полагал, что мы на правильном пути, что сближение «тех, кто принадлежит друг другу», как надеялся Вилли Брандт, пойдет вперед. Самые важные должности в стране занимали восточные немцы: Ангела Меркель – канцлер, Йоахим Гаук – президент, Маттиас Заммер – спортивный директор мюнхенской «Баварии», ну и я в должности профессора немецкой литературы Новейшего времени в Лейпцигском университете. Между тем Гаук и Заммер, а теперь и Ангела Меркель сдали свои позиции. Я пока намерен остаться, но это ничего не меняет в сути коллизии между Востоком и Западом, которая в последние годы, хотя бы на отдельных площадках, обсуждалась публично. Если не брать во внимание чудовищный экономический дисбаланс, в глаза бросается мизерная представленность восточных немцев на ключевых общественных позициях. Циничная структурная, институциональная и прежде всего кадровая дискриминация на Востоке лежит в основе скрытого и явного раскола между Востоком и Западом. Доля восточных немцев на высоких постах в сфере науки, управления, права, средств массовой информации и бизнеса в настоящее время составляет в среднем 1,7 процента[130]! Достаточно одного примера, чтобы проиллюстрировать ситуацию: в настоящее время только один из 108 немецких университетов возглавляет восточный немец; по сведениям информационного бюллетеня Центра развития высшей школы (CHE) в марте 2022 года, «типичный руководитель университета – мужчина за 50, западный немец». Причины столь вопиюще малой репрезентативности я уже назвал, когда говорил о Йене. Их можно перенести и на все другие общественные сферы: если обобщить, то системные элиты, пришедшие с Запада, несомненно, пополняются только из своей среды[131]. Но ничто так сильно не напоминает Востоку о том, что он Восток, ничто так не навязывает ему отрицательную, ex negativo, «восточную идентичность», как это тотальное изъятие из социальной и экономической политики. Соответственно, Восток чувствует себя оскорбленным, когда в воскресных речах и прочих выступлениях говорят о многообразии, диверсификации, интеграции, инклюзивности, потому что его это никаким боком не касается.

Из-за социализации в период диктатуры ГДР Востоку постоянно ставят в упрек «непонимание демократии», а подчас и полностью отказывают в «способности к демократии». Не потому ли западно-немецкий историк Пер Лео приписывает Западу «державную гордость за демократию» и вещает о том, что «с Запада распространялась атмосфера моральной нетерпимости, которую противники демократии перманентно ощущали на Востоке»[132]. Со своей стороны могу заметить: во-первых, не надо объяснять, что такое демократия, тем, кто, часто с большим для себя риском, поставил диктатуру на колени. Более того, Восток понимает демократию даже лучше, потому что он не получил ее в подарок от американцев, а ему пришлось ее завоевывать. Или, как сказал Клаус Вольфрам: «Ни один восточный немец никогда не пренебрегал демократией, ни до 1989 года, ни после, – просто он распознает ее вернее и воспринимает более лично»[133]. Тем не менее Запад непрестанно старается делегитимизировать политический опыт Востока, твердя, что это исключительно опыт диктатуры. «Современная историография демократии в большей степени, чем какая-либо еще, пишется пером победителя. Тот, кто лишь недавно присоединился к демократии, тот, кто замешкался на правильном пути, не достоин и упоминания»[134]. Да, но у Востока есть не только опыт диктатуры, а значит, и не меньший политический опыт, напротив, его политический опыт гораздо богаче: опыт диктатуры, опыт революции и свержения, затем опыт прямой народной демократии и, наконец, опыт нынешней разновидности демократии – «постдемократии»[135]. Вследствие этого по логике вещей у него есть обширные возможности комплексного сравнения, что естественно позволяет видеть вещи иначе, а некоторые и зорче. Но Запад этого не понимает или, как обычно, не хочет признавать. Он быстренько решил «интерпретировать самоосвобождение Востока как победу Запада», внося тем самым свою лепту в неолиберализм[136]. А во-вторых, с 1990 года Восток, по сути, отстранен от реального участия и соучастия в развитии этой демократии, поскольку в реальности, а не формально, у него нет почти никаких шансов участвовать, представительствовать, входить или даже продвигаться в общественно значимых структурах. Не говоря уже о власти, деньгах и влиянии. Обвинение Востока во «враждебности демократии» на основании таких предпосылок не только цинично, оно еще и откровенно наследует существовавшие веками модели господства и дискурса, с помощью которых западный колониализм различных мастей стремится установить свою гегемонию. Сначала в поле зрения выдвигается превосходство письменной культуры, затем – истории, позднее – более высокого развития, а совсем недавно – превосходство в демократии: «We went from the sixteenth century characterization of “people without writing” to the eighteenth and nineteenth century characterization of “people without history” to the twentieth century characterization of “people without development” and more recently, to the early twenty-first century of “people without democracy”»[137][138].

Представительная демократия, в которой у человека нет представительства, это не упущение и, по сути, не репрезентативная демократия, а демократия некоторых для некоторых. Для остальных лишь симуляция демократии. В федеральных министерствах, где определяется политический курс и готовятся решения, представителей Востока менее чем один процент (по состоянию на январь 2022 года)[139]. И какое впечатление должно сложиться об этой демократии, если высокопоставленные политики заботятся исключительно о создании собственного позитивного образа, но их действия идут с ним вразрез? Десятки политиков, которые получили докторскую степень нечестным путем и были лишены ее (Карл-Теодор Гуттенберг, Аннет Шаван, Франциска Гиффай, Сильвана Кох-Мерин и так далее – устанешь перечислять), ведут себя так, будто они совершили мелкое правонарушение, будто кража интеллектуальной собственности менее преступна, чем кража денег или имущества. Политики, которые оказывают давление на СМИ, радея о собственной карьере или об интересах своей партии (бывший федеральный президент Кристиан Вульф). Политики, которые следуют предписаниям лоббистов, особенно от автомобильной промышленности, и поэтому препятствуют созданию давно назревшего реестра лобби. Политики, данные мобильных телефонов которых таинственным образом исчезают, как только их намереваются привлечь к ответственности, без каких-либо последствий (Андреас Шойер, Урсула фон дер Ляйен). Политики, фальсифицирующие свое резюме (Анналена Бербок). Политики, публично и безнаказанно выступающие с расистскими заявлениями (Гюнтер Эттингер). Политики, бессовестно распределяющие ресурсы и финансы в пользу своего избирательного округа (Андреас Шойер, Аня Карличек). Политики, вбухивающие миллионы, деньги налогоплательщиков, во внештатных консультантов (фон дер Ляйен) и т. д. и т. п. Порядочность, достоинство, стыд, честь – где они? Таково сегодня лицо демократии – заслуживает ли она доверия? Вроде как есть свободная пресса, только она больше ни на что не влияет и часто просто бессильна. О checks and balances[140] нет и речи. Или это всего лишь неизбежный побочный ущерб, причиняемый группами интересантов? Должна ли любая критика в демократическом обществе интерпретироваться как враждебная демократии, будто она играет на руку диктатуре? Какая близорукость! Критика – один из основополагающих принципов демократии. Но Востоку в ней отказано.

Как Востоку доверять институтам, которые не он строит, не говоря уже о том, чтобы руководить ими, и в которых он видит только бюрократические машины принуждения, а не важный элемент функционирующей демократии? В ГДР институты всегда воспринимались большинством населения как враждебная и угрожающая сила. Чтобы нравственно выстоять, людям приходилось постоянно быть настороже. Сотрудничество с институтами часто оборачивалось сговором с властью и вынуждало идти против совести. Скептицизм, глубоко засевший тогда в сознании восточных немцев, по моему ощущению, так и не исчез. Как раньше они дистанцировались от «системы», представленной в основном институтами, так и сегодня толкуют о «системе», которой нельзя доверять. Институты при диктатуре и при демократии, конечно, не одно и то же, а их сравнение свидетельствует скорее о том, что существуют глубинные истоки у определенных моделей поведения, которые, в свою очередь, закрепляются, если нет допуска к участию в демократии. Мы видим, что институты работают, но не видим, чтобы они содействовали, например, социальной стабилизации[141]. Поэтому Восток выходит на улицы быстрее, что, несомненно, связано с его экзистенциальным опытом демократии в 1989 году, желая уличными протестами привлечь к себе внимание и изменить что-то в государстве или даже само государство. Улица – это место, где представлена общественность, более того, улица – единственное общенемецкое пространство волеизъявления Востока, где он может быть увиден и увидеть себя. Правда, с парадоксальными и фатальными побочными последствиями, ибо этим же пользуются и нацисты, в итоге Запад немедленно заклеймил уличные протесты как неприемлемые эксцессы. Эти исконно демократичные, порожденные скепсисом выступления, гарантированные конституцией, вменяются Востоку в вину как антидемократическая позиция и даже как патологическое поведение, бунт и скандал. Однако демократия осуществляется не только истеблишментом и не сводится к результатам выборов. Но об этом позже.

Полное исключение из демократического процесса проявляется даже там, где и не ожидаешь, – в АдГ. Мало того что АдГ основана на Западе и была партией западногерманских профессоров, ее руководящая верхушка, за исключением Тино Хрупаллы, всецело состоит из западных немцев, пусть некоторые из этих известных политиков и перебрались на Восток. «АдГ – вовсе не восточно-немецкий продукт, – пишет Клаус Вольфрам, – а целиком и полностью западногерманское создание. Оно олицетворяет раздел между мелкой и крупной буржуазией»[142]. Все они пришли и приходят с Запада: Бернд Люке, Александр Гауланд, Йорг Мойтен, Алиса Вайдель, Беатрикс фон Шторх, Андреас Кальбиц, Готфрид Курио, Бьорн Хёке, которого официально и публично называют «фашистом», и, разумеется, идейный вождь правых Гётц Кубичек, тоже родом с Запада, а точнее, что особенно пикантно и не случайно, из Равенсбурга, немецкого юго-запада, этого своего рода эльдорадо для теоретиков заговора. Даже известный политик СвДП Томас Кеммерих, печально знаменитый своим краткосрочным премьерством в Тюрингии, поддержанным АдГ, родом из Аахена, самого западного Запада. Как видите, вопрос происхождения можно и перенаправить. Тем не менее АдГ воспринимают преимущественно как партию Востока, и вследствие этого ее репутация изрядно подмочена. Безусловно, то, что АдГ стала ужасающе популярной на Востоке, набрав на выборах свыше 25 процентов, в немалой степени обусловлено политическим провалом других партий, но не стоит упускать из виду, что популярность АдГ растет и на Западе. Даже в богатых Баден-Вюртемберге и Нижней Саксонии процент голосующих за эту партию сейчас измеряется двузначными числами. От духов, которых вы вызвали, уже нельзя избавиться. До 1989 года Восток утверждал, что все нацисты живут на Западе, с 1989 года все перевернулось. Теперь Запад утверждает, что нацисты живут на Востоке. Все верно, и все не так, тем более что многие идейные нацисты давно перемещаются с Запада на Восток. В начале 2022 года Федеральное ведомство по охране конституции Германии прямо указало на угрозу, связанную с тем, что все больше правых радикалов передислоцируются с Запада на Восток, а значит, в глазах общественности Восток de facto сдвигается вправо.

Карикатура Герхарда Местера (Висбаден) с фронтисписа исследования Фонда Отто Бреннера «30 лет внутреннего раскола». Представители западной прессы составляют список негативных характеристик восточных немцев: неблагодарные, непродуктивные, некультурные и т. п. На плакате написано: «Цветущие ландшафты. Восточная Германия»

Раз в четыре-пять лет, когда Восток на демократических выборах получает-таки возможность участвовать в принятии решений, СМИ и политические элиты поднимают вой. Если до этого Восток интересовал их не более чем обратная сторона Луны, то во время выборов ARD и ZDF через свои издания ZEIT, SPIEGEL, FAZ, Tagesspiegel, Süddeutsche Zeitung и другие ведущие медиа буквально бьются в истерике. Их обуревает бесконечный страх, и они разражаются многословными описаниями надвигающегося ужаса, будто монгольская орда стоит у ворот Европы. Земельные и федеральные выборы 2021 года снова стали ярким примером этого.

Самое время подробнее поговорить о СМИ. Без разделения властей и, в частности, без четвертой власти – свободы прессы, – без ежедневного подтверждения своей жизнеспособности демократия давно бы погибла. Публичность и свобода печати – Кант называет это принципом «гласности» – суть условия справедливости. При этом они не должны пользоваться данной им властью со злым умыслом, тенденциозно. К сожалению, именно это случается сплошь и рядом в ориентированном на Запад медиадискурсе о Востоке. Нынешняя публичная сфера неполноценна, потому что Восток в ней выступает лишь объектом высказываний, а не субъектом.

Для наглядности приведу кое-что из собственного опыта чтения СМИ. С 1990 года я по подписке читал газету taz (die tageszeitung), но только до 1992 года, потому что ее позиции становились все тенденциознее и предсказуемее. С первых номеров в спортивных репортажах меня смущал неоправданно ироничный тон в рубрике «Физические упражнения». Потом я несколько лет выписывал ZEIT, пока в середине 1990-х там не сменился главный редактор, в результате не только «похудел» ее оригинал-макет, но и содержание стало легковеснее. Поэтому я переключился на FAZ и SPIEGEL и с тех пор читаю их более или менее регулярно. Позже добавилась Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung, которая с момента выхода стала гостем моей семьи за воскресным завтраком. И, как я уже говорил, я каждый день начинаю с SPIEGEL ONLINE. С октября 2001 по сентябрь 2002 года, будучи постдоком в Висконсинском университете Мэдисона, я подписывался на газету New York Times. Еще смотрю новости на ARD или ZDF и, ради поддержания своего английского, на CNN и BBC News. Не в последнюю очередь слушаю Deutschlandfunk, если вообще слушаю радио. Я говорю об этом не ради саморекламы или тщеславного дистанцирования от «прочих», а потому что моя читательско-медийная биография – это часть моей западной социализации, с одной стороны, и моего восприятия реальности – с другой, и она опровергает расхожее суждение, будто западные СМИ игнорируют на Востоке. Многие мои знакомые и друзья, независимо от того, откуда они родом, как и я, читают федеральную прессу, в том числе Frankfurter Rundschau, Süddeutsche Zeitung или Tagesspiegel; смотрят главные новости по общественно-государственным каналам, слушают DLF (Deutschlandfunk) и DLF Kultur. Причины того, что на Востоке мало подписчиков на крупные межрегиональные газеты, разные. Во-первых, они относительно дороги; во-вторых, не отражают проблемы и события повседневной жизни региона, поэтому жители и предпочитают местные газеты, в-третьих, репортажи о Востоке в межрегиональных СМИ зачастую крайне предвзяты, надменны и тенденциозны. Подчас они напоминают «репортажи» Клааса Релоциуса об избирателях Трампа в США. Вместо истинной картины – демонстрация собственных представлений[143].

При этом явно отсутствует как воля, так и желание понять. Редакции всех крупных печатных и электронных СМИ возглавляют западные немцы. Недавно RBB (Rundfunk Berlin-Brandenburg), один из двух крупных вещателей ARD на Востоке, было вынуждено «из-за темных делишек» уволить своего директора Патрисию Шлезингер из Ганновера – и кого назначают? Очередную даму с Запада: Катрин Вернау, уроженку Филлинген-Швеннингена. Комплектование СМИ западными кадрами в начале 1990-х годов было еще более или менее объяснимо. Выглядело это примерно так: «После 1990 года в Восточной Германии два года не было ни одной теле- или радиостанции, ни одной популярной газеты, которую не возглавлял бы западный немец. Общие дискуссии, политическая активность, социальная память, самоопределение – все, что было завоевано всем обществом, внезапно обернулось опекой или поучениями»[144]. Такое положение вещей сохраняется и поныне. Все ключевые посты в крупных региональных газетах на Востоке по-прежнему занимают западные немцы со своими взглядами, убеждениями и повесткой дня. И почти ни одна из ведущих газет не имеет региональных корпунктов[145], через которые она могла бы влиться в жизнь Востока. Их либо вовсе не создавали, либо через короткое время закрывали. То, что у бульварной Bild большая аудитория на Востоке, связано не с тем, что люди там глупее, менее образованны или менее любознательны, а с тем, что она намного дешевле и ее журналисты работают в региональных корпунктах, поэтому и заметны на местах. Для сравнения: ежемесячная подписка на газету Bild сейчас, в октябре 2022 года, стоит всего 29 евро, тогда как подписка на FAZ – 61,90, а на SZ даже 84,40. Опять-таки на региональные газеты вроде Thüringer Allgemeine можно подписаться за 45,90 евро в месяц, на Leipziger Volkszeitung – за 47,90. Восточный немец не только больше работает, но ceterum censeo[146] зарабатывает гораздо меньше западного. Неудивительно, что он не может позволить себе дорогие межрегиональные газеты, которые либо не по карману, либо не отражают жизнь региона, либо пишут о Востоке неприемлемым образом. Зачем Востоку читать западные газеты, где его регулярно поносят и унижают?

Есть, конечно, и примеры взвешенного освещения Востока в СМИ, то есть корректного, вдумчивого, уважительного, объективного, не только критичного, но и самокритичного. Среди них могу назвать некрологи Хансу-Юргену Дёрнеру («Дикси») и Йоахиму Штрайху в футбольном журнале 11FREUNDE или трэвел-серию Фридерики Хаупт во Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung о самых удаленных местах на востоке, западе, севере и юге Германии. Здесь «просто» и искусно, сочувственно и точно передана региональная специфика. Смотрите, и это возможно, если захотеть и выйти за рамки набивших оскомину шаблонов. Только не все этого хотят, чаще наоборот. Хорошим тоном в разговоре о Востоке считается обидеть, оскорбить, оклеветать, презреть, унизить – и обязательно в бестактной манере.

Показательна статья Николауса Бломе в SPIEGEL ONLINE в сентябре 2022 года. В ней снова ответственность за социальную напряженность, как в прошлом, так и в будущем (!), возлагается на восточных немцев: они, мол, зациклены на «идеологии заговора», страдают «манией преследования» и вообще не в себе. Одним словом, «чернь». И он вразумляет их, а значит, и меня: «Стыдитесь!»[147]. Возвращаю обратно: «Имейте совесть!» Заметьте, это статья в SPIEGEL, а не комментарий «хейтера» в соцсетях. Это тот уровень, на котором в средствах массовой информации говорят о восточных немцах публично и «без проблем».

Меня не раз призывали расширить контекст, смотреть в европейском или, еще лучше, в мировом масштабе. Как удобно! Вы превращаете проблемы в абстракцию или находите стрелочника, так что в конечном итоге они как бы не касаются вас. Но проблемы-то существуют здесь и сейчас, на нашем пороге, и только тут можно их решить. Тем не менее любопытства ради окинем взглядом Европу в целом. Здесь быстро обнаруживаются и аналогии, и тьма другого. Различие в доминирующем положении и коммуникации внутри Германии как в зеркале отражает несхожесть Западной и Восточной Европы. Юстина Шульц, директор Западного института в Познани, пишет о развитии событий в Польше с 1989 года: «Неолиберальная модель развития предполагала импорт западных идей и подходов к их внедрению, которые часто мыслятся как безальтернативные. В результате местные знания и опыт оказались маргинализированы. Вытеснение отечественного истеблишмента международной технократической элитой неизбежно привело к иерархическим и патерналистским отношениям учитель – ученик, что скорее усилило, чем смягчило неравенство»[148]. Шульц также указывает, что на Западе «экономический успех ‹…› возведен почти в моральную категорию»[149]. Тот, кто имеет деньги и власть, да к тому же определяет дискурс, имеет и право поучать других, что и почему они делают неправильно. Но самое примечательное: такой тип правления еще и представляется морально превосходящим, moral grandstanding, par excellence, а люди верят – возможно придерживаясь протестантской этики, – что размер богатства напрямую связан с высокой нравственностью как приоритетной ценностью. Иван Крастев и Стивен Холмс считают, что это имеет отношение и к «продвижению посткоммунистической демократии» в ЕС: «По условиям вступления в ЕС, на страны Центральной и Восточной Европы оказывалось давление, чтобы они в рамках процесса демократизации придерживались политических стратегий, разработанных невыборной бюрократией из Брюсселя или международными финансовыми учреждениями. Полякам и венграм указывали, какие законы принимать и какую политику проводить, и в то же время делать вид, будто они не находятся под внешним управлением»[150]. Знакомо по личному опыту, не правда ли? Особенно в сфере коммуникации. Поговорите с поляками, чехами или венграми – у них в этом плане нет иллюзий. Хотя их государства и члены Евросоюза, говорить они могут только о собственных проблемах, а не общеевропейских, которые остаются уделом исключительно Германии и Франции. Так и восточному немцу дозволено говорить о Востоке, но не обо всей Германии, потому что это полномочия западного немца[151]. Может быть, по этой причине Восток «упрямо» нащупывает свой путь. Когда Венгрия пытается уйти от такой асимметрии, пусть даже через разрушение демократии, – это крайне тревожный симптом.

Если сделать еще шаг назад, то мораль, которую Запад постоянно ставит себе в заслугу, предстанет не в таком уж привлекательном свете. Глядя на успешное примирение Франции с Германией и объединение Западной Европы после Второй мировой войны, венгерский писатель и лауреат Нобелевской премии Имре Кертес размышляет о причинах, приведших к этим позитивным событиям, в эссе, опубликованном в 1999 году. Приведу пространную цитату, поскольку в ней прекрасно описаны коммуникационные, интерпретационные и номенклатурные расхождения между Западной и Восточной Европой, сохранившиеся и по сей день: «Прежде чем я поддамся соблазну нарисовать радужную картину, не худо заметить, что внешняя безопасность Западной Европы, сколь бы эффективной она ни казалась, возникла на аморальной основе – если под аморальностью мы понимаем пренебрежение собственными, нами же установленными нравственными нормами. С нашей точки зрения из-за Стены или из-за железного занавеса, не было никакой солидарности с маленькими государствами, безжалостно и без каких бы то ни было условий брошенными под ноги матерому каперу Востока, сталинскому Советскому Союзу, и безнравственно выглядит то, с каким пафосом в угоду самодовольной конформности это деяние потом объявили незыблемой основой западной стабильности и мира во всем мире. Возделывать свой сад под сенью позорного ‹…› соглашательства, наверное, приятное и даже полезное занятие, но сомнительно, чтобы европейская идея процветала в таком саду. Как мало тут процветания, показывают дотошные, почти десятилетие длящиеся подсчеты, во сколько обойдется Евросоюзу расширение на Восток – свидетельство трезвого рассудка, но омертвевших сосудов и окаменевшего сердца. Да, так это и воспринимается оттуда, где я пишу эти строки, с берегов Дуная, Молдовы и Вислы»[152]. На Западе давно воцарилось безразличие к европейскому Востоку. Только конфликт между Россией и Украиной как-то изменил ситуацию.

Что касается Восточной Европы, должен признаться: лично мне Польша и Чехия гораздо ближе, чем, например, Франция или Италия, просто в силу их географической близости. Это страны, где я не раз бывал ребенком и подростком, страны, с народами которых я пережил опыт диктатуры в «тюрьме народов социалистического лагеря» (Имре Кертес) и где меня всегда встречали с гостеприимством и радушием. Между тем не разделять знаменитую немецкую тоску по Италии сродни святотатству[153], а пренебрегать Францией – значит все еще стоять на ступени дремучего варварства. Иногда ради развлечения или эксперимента я позволяю себе усомниться в том или другом или в обоих постулатах сразу, что повергает образованного западного собеседника в ужас, а то и заставляет задуматься о моем душевном здоровье – о моей способности отвечать за свои слова вопрос даже не поднимается. Презрение, каким меня при этом окатывают, направлено, разумеется, не только на меня лично, но и на все страны восточнее Востока Германии. Если я и соберусь снова поехать на Запад, то в Англию или США, потому что среди пуритан я чувствую себя атеистом и одновременно архипротестантом, ведь вырос я не просто в ГДР, а в Тюрингии, в самой глубокой протестантской глубинке.

Предыдущие рассуждения элементарно подкрепляются цифрами и фактами. В частности, недавними социологическими исследованиями 2020 и 2022 годов[154], которые подтверждают всякого рода механизмы отстранения и масштаб дискриминации. Так, авторы исследований фиксируют серьезный дефицит представительства восточных немцев в большинстве социальных сфер. Лишь в политике наблюдается корректное соотношение: доля восточных немцев в населении оценивается в 19 процентов, на них приходится 19 процентов политиков восточно-немецкого происхождения, правда, в основном в региональном руководстве. В других отраслях цифры значительно меньше. Среди армейского генералитета показатель идеальный – 0,0 процента, в науке – 1,5, а в судебной системе – от 2 до 4[155]. То есть с 2016 года и без того низкие показатели стагнировали, а то и снизились! Судя по всему, процедуры отстранения наращивают темп и проходят все эффективнее, достигая вожделенного полного исключения. Причина того, что в политике сохраняется более или менее приемлемое соотношение, заключается в реальном действии демократических процедур, просто потому что люди могут выбирать. А в других областях избирают избранные. Здесь речь не о демократичном голосовании, а скорее о корпоративности и клановости, о дружбах, знакомствах, землячестве, габитусе, единстве мировосприятия и, разумеется, о банальном кумовстве, протекции, сохранении власти и прав собственности – в общем и целом о западногерманском трайбализме. Поэтому социальная изоляция не смутное «субъективное ощущение», а доказанный факт, помимо того, что «чувства» не менее реальны и значимы, чем «факты».

Но в нашем современном мире верят только в то, что доказано расчетами, фактами и цифрами, будто бы мир держится на арифметических действиях и количественных оценках. Кому это и знать лучше, как не гуманитарию, обретающемуся в академической культуре с доминированием естественных наук, где привлечение внешнего финансирования из-за целевого недофинансирования университетов стало фетишем ректоратов и мерилом научных достижений, где, стало быть, количество ценится больше, чем качество? И, конечно, представление о том, что верить можно только цифрам и фактам, выдает себя с головой, поскольку проявляет квазирелигиозное измерение взаимоотношений. На деле же есть множество фактов и цифр, подтверждающих чудовищное неравенство и систематическую дискриминацию Востока не только в отношении нерепрезентативности, но и разницы в заработной плате между Западом и Востоком. Согласно публикации в Handelsblatt от 21 ноября 2021 года, она составляет в среднем 22,5 процента за одну и ту же работу – и это более чем через тридцать лет после воссоединения! Если присмотреться внимательнее, можно увидеть, как велики злоупотребления в некоторых отраслях промышленности на Востоке, буквально превратившихся в зону низкой оплаты труда. Самая вопиющая разница в текстильных компаниях (69,5 %), в привилегированной автомобильной промышленности она также впечатляет (41,3 %), за ней следуют машиностроение (40,4 %), выпуск IT-продуктов (39,8 %) и судоходные компании (38,9 %)[156]. И безусловно, Восток получает гораздо меньше рождественских бонусов или вообще не получает их, как сообщает SPIEGEL в ноябре 2022 года[157]. При таком демпинге заработной платы и такой эксплуатации всякие предположения совершенно расходятся с реальными цифрами. Расширим обзор: румын и болгар нанимают для забоя скота, поляков – для заготовки спаржи и грузоперевозок, а немецкий Восток – регион преимущественно низких заработков. Список, разумеется, неполный, ибо есть еще производства в Азии и Африке. Запад с давних пор большую часть своего богатства стяжал, бесстыдно эксплуатируя историческую отсталость Восточной Европы и других частей света, но в то же время делая вид, что творит добро.

Какие возможности защиты от произвола есть у восточных немцев, пораженных в правах в собственной стране? Понятно, никаких, ведь компании грозят в старом добром стиле в любой момент вывести капитал и производство в «более дешевые страны». К примеру, текстильные товары предпочитают производить в Бангладеш, где современное рабство прекрасно функционирует. То, что здания там от случая к случаю рушатся и погибает более 1000 человек, как в 2013 году на текстильной фабрике в Дакке, очевидно, учтено в цене: дешевый товар дешево ценится (приятно, что язык уже сформировал идиоматическое выражение, не надо и напрягаться). И другие отрасли, в особенности немецкий автопром, уже давно потеряли всякий стыд. Поэтому можно производить в Китае детали руками уйгуров, хотя жестокие репрессии, применяемые против них китайским правительством, известны уже много лет. На этом фоне возмущение и озабоченность после очередных разоблачений в мае 2022 года кажутся чистым лицемерием. Политическая воля, способная изменить эти бесчеловечные условия, например, принятием закона «О цепочке поставок»[158], регулярно блокируется СвДП и другими циниками с неолиберальными взглядами, будто рынок сам все отрегулирует. А он в этом не заинтересован.

Знатоки по долгу службы, конечно, попытаются объяснить весомые различия в заработной плате более низкой стоимостью жизни на Востоке. Несомненно, такие города, как Мюнхен, Франкфурт, Гамбург или Штутгарт, дорогие, но на Западе достаточно районов, где жизнь ничуть не дороже, чем на Востоке, и точно не настолько, как указанная разница в зарплатах между Западом и Востоком. Например, в мае 2022 года цены на электроэнергию в Тюрингии и Саксонии были намного выше цен в Гамбурге и Баварии[159]! И на Востоке помимо Берлина есть дорогие места: Дрезден, Лейпциг, Росток, Эрфурт, Потсдам или Йена, если называть только самые известные из них, «Мюнхены Востока» (FAZ), как их уже окрестили. Впрочем, речь идет о простом принципе справедливости: за равный труд – равная плата. Подобно тому как необходимо наконец устранить gender pay gap (гендерный разрыв в оплате), пора устранить и geographical pay gap (географический разрыв). Долгосрочные последствия этих различий известны – более низкие пенсии, меньший достаток или его отсутствие и, как правило, невысокие перспективы и шансы и сокращение продолжительности жизни. Если большинство населения примет это как неизбежную реальность, то сама легитимность и будущее демократии под большим вопросом. До 1989 года на Востоке из-за государственной идеологии было запрещено наживать капитал, а после 1989 стало невозможно или крайне сложно из-за разницы в оплате: низкой заработной платы, с одной стороны, а с другой – потому что щедро дотируемые высокие должности, как правило, занимают западные немцы.

В сентябре 2022 года было зафиксировано, что доверие к демократии на Востоке упало до 39 процентов, в то время как на Западе оно все еще осталось на уровне 59 процентов[160]. Тревожный разрыв в 20 процентов – почти такой же, как шокирующая разница в заработной плате между Востоком и Западом, а именно 22,5 процента. Расхождение в вопросах демократии возмущает Запад, а разница в оплате труда – нет. Первое критически освещается и интерпретируется как свидетельство якобы антидемократической ориентации Востока; второе западный нормализм[161] считает «нормальным» и оправданным, если вообще замечает это. Будто между демократическими и социальными проблемами не существует связи.

Я привел лишь некоторые из причин, по которым Восток остается намного беднее. Между тем находятся умники, которые пеняют Востоку на то, что он не только работает слишком мало или плохо, но еще и не умеет разумно обходиться с деньгами, инвестируя их неправильно. В газете Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung 24 февраля 2019 года были помещены две исследовательские статьи, претендующие на обоснование того, «почему восточные немцы остаются беднее» – эта сентенция вынесена и в общий заголовок. Представленные «аргументы» и «прозрения» поражали своей примитивностью, равно как и заключения – одномерностью. Публикация изобиловала упрощениями разного рода, а ее тезисы звучали примерно так: пропаганда в ГДР работала, и восточные немцы демонстрировали «прочные прокоммунистические убеждения». В частности, когда рядом поселялись бывшие олимпийские чемпионы, восточные немцы критиковали рынок, поскольку закоснели в своем превосходстве спортивной нации. Шутки в сторону, написано это на полном серьезе. Куда ни кинь, Восток оказывается невежественным и твердолобым. Эти тенденциозные исследования, бесспорно, первые номинанты на Шнобелевскую премию. Но еще больше раздражают бездумные и некритичные инвективы ведущего журналиста. Восточные немцы остаются бедными не из-за того, что неправильно вкладывают свои деньги по примеру живущего за углом олимпийского чемпиона. Они остаются бедными, потому что не смогли сколотить капитал в прошлом и редко способны сделать это в настоящем. До 1961 года ГДР пережила двойной исход: с одной стороны, Советский Союз в качестве репараций демонтировал инфраструктуру и оборудование крупных промышленных предприятий, а вместе с ними зачастую вывозил и квалифицированный персонал ради ноу-хау; с другой стороны, крупные компании, такие как Carl Zeiss из Йены или Horch/Audi из Цвикау, переехали на Запад, туда же перебрались зажиточные буржуа, состоятельный средний класс и молодые, хорошо образованные люди. Brain drain и capital drain[162] первого порядка. Крупная частная собственность до конца существования государства ГДР находилась под тотальным идеологическим надзором, впрочем, для нее и не было никакой экономической основы.

Как это выглядит теперь, по прошествии более тридцати лет? Крупные компании на Востоке тоже в руках Западной Германии, а число их директоров, социализированных на Востоке, уже давно, вплоть до 2022 года, составляет менее одного процента[163]. Большая часть жилой недвижимости на Востоке принадлежит западным немцам, поскольку у них был и есть капитал для ее покупки. Восточные же немцы из-за прежнего запрета на накопление капитала особенно ничего не унаследовали, не заработали, ибо, во-первых, как я уже говорил, заработная плата на Востоке значительно ниже, а во-вторых, восточные немцы ни в одной из социальных сфер не достигают руководящих постов в репрезентативном количестве. Другими словами, они не поднимаются туда, где можно обрести деньги и власть. Причины комплексны, но вслед за Бурдьё мы вправе прямо говорить о «структурном лицемерии».

При желании примеры можно приводить и приводить. Восток не может инвестировать свои деньги неправильно, потому что у него их, как правило, нет и не предвидится.

С учетом данных, подтверждающих неравенство, несправедливость, разнообразные формы ущемления интересов, дискриминацию и стигматизацию, равно как и существование толстого, непроницаемого стеклянного потолка, приписывать «нытье» Востоку – на самом деле ошибочный подход во всех отношениях; удивлен, что люди еще не выходят в желтых жилетах[164]. Реальность, пусть и представленная в абстрактных числах, и есть подлинный «скандалон»[165], который надо во всеуслышание «скандализировать», чтобы он дошел до сознания. Только не следует его раздувать и выставлять социальной катастрофой, не говоря уже о систематическом (или системном) нанесении оскорблений, цифрами не улавливаемых, ибо они проявляются в тонких отличиях, которые Бурдьё описал как мощный механизм исключения в социальной селекции.

Чтобы проиллюстрировать практические последствия этих абстрактных процентов, хочу присовокупить немудреный расчет: от предполагаемой щедрой месячной брутто-зарплаты в 4000 евро на Западе при разнице в 22 процента на Востоке остается 3120 евро. В итоге валовая разница составляет более 10 000 евро в год, то есть 48 000 евро на Западе и 37 440 евро на Востоке. За один год! Приемлемо? «Нормально»? За десять лет более 100 000 евро. И это только среднее значение. А если различие больше, проблема умножается. Каждый может себе представить, что значат такие различия в реальности жизни, как сильно расходятся возможности и как это отражается на детях и внуках, например на перспективах их обучения. Таким образом, Восток стабильно остается исключенным из процесса накопления капитала, приобретения собственности и так далее. Такой феномен известен из глобальных исследований бедности: родившийся бедным, скорее всего, так и останется бедным, не важно в какой стране. Юрген Хабермас прав, когда пишет, что до 1989 года у Востока не было публичной сферы, но не появилась она и после[166], то же самое можно экстраполировать и на деньги: до 1989 года на Востоке не было денег, не появились они и после. Причины разные, результат тот же. Восточная собственность прекрасно улеглась в руки западных немцев. По мнению Инго Шульце, нигде во всей Европе местные не владеют столь малым, как люди на Востоке: «Сегодня нет такого региона в Европе, где населению принадлежит так мало земли, на которой оно живет, так мало недвижимости и предприятий, которые оно может назвать своими, как в Восточной Германии»[167]. И с такой реальностью Восток должен «свыкнуться» и «смириться»? Не выйдет. Реальность заявит о себе, обернувшись серьезной проблемой для самой демократии, что мы уже видим в весомом количестве голосов, отданных за правоэкстремистскую АдГ. До 1989 года человек на Востоке в условиях оккупации и диктатуры был бесправным и заключенным; с 1990 года – бесправным и исключенным Западом.

Подведу итог. С 1989 года в преобладающем дискурсе «Восток» означает в первую очередь уродство, глупость, лень, а также расизм, шовинизм, правый экстремизм и бедность, то есть во всех отношениях упадок – и это лишь наиболее важные из ловко внушенных Западом характеристик, коими он так изящно оттенил свое самовосприятие. Напротив, «Запад» означает (старую) Федеративную Республику, а именно Германию в ее исконном смысле, воплощающую красоту, ум, трудолюбие, а также открытость миру, свободомыслие, демократию и богатство, то есть успех во всех отношениях – конечно, в самоидентификации самого Запада. «Восток» – это то, чего вы не хотите для себя, всегда чужой и противоположный, стоящий на низшем уровне цивилизации. В Древней Греции таких людей называли попросту варварами. Поэтому от Востока непреложно требуют: «нормализуйся!» – что бы это ни значило – и в то же время целенаправленно мешают ему, используя политику силы, экономику и медиа. У Востока нет будущего, пока его оценивают по происхождению[168].

5. «Восток» Востока: Саксония

Говорить о Востоке – это прежде всего говорить о «Востоке» Востока, о Саксонии, где очерченные проблемы возведены в степень. Ни у какой другой федеральной земли нет столь дурного имиджа, за ней прочно закрепился дискурсивный образ бывшей ГДР и Востока в целом. Вот в различных СМИ ее и преподносят, по обыкновению в пренебрежительном тоне, как лицо Востока и беспрестанно топчут. Отторжение вызывают две вещи: во-первых, смесь ксенофобии и правого экстремизма, во-вторых, диалект, порождающий неприязнь. К первому вернемся позже, а сейчас коротко по второму пункту. Насмешки над саксонским диалектом вошли в моду задолго до 1989 года и на Востоке, и на Западе, вероятно, в связи с Вальтером Ульбрихтом и его фальцетом, который породил бесчисленные шутки. Томас Розенлёхер даже называл его «ульбрихтским языком»[169]. Еще до падения Берлинской стены в силу обстоятельств саксонский диалект, будучи обыкновенной локальной разновидностью, в общественном восприятии «повысился в ранге», став олицетворением Востока в целом, то есть воплощением всего безобразного, дурного, бесталанного, невежественного, того, чего вы не желаете себе и не хотите в себе видеть. Есть у меня знакомые, выросшие в Саксонии, которые посещали курсы литературного немецкого языка, потому что исключительно «по вине» впитанного ими с детства родного языка они постоянно подвергались унизительной дискриминации и были лишены социальных возможностей. В одной дрезденской газете девяностых годов есть образчик объявления: «Саксонский диалект в свободной рыночной экономике? Немыслимо! Берите уроки речи!» Томас Розенлёхер придерживается того же мнения и метко называет саксонский «языком неудачников»[170]. Я сам грозил своим детям, что лишу их карманных денег, если они заговорят по-саксонски. Как же плохи дела, если регион не смеет сохранять родной язык, опасаясь разного рода притеснений и даже угрозы своему существованию?! Что за социальный климат, что за страна, в которой многие вынуждены отказываться от языка, впитанного с молоком матери, и скрывать свое происхождение, чтобы избежать социальной стигматизации? Что за страна, в которой люди должны стыдиться своего языка, своего происхождения и своего прошлого, то есть неотъемлемых экзистенциальных ценностей? Что за страна, в которой приходится расчетливо дистанцироваться от того, что составляет сущность человека и укореняет его в мире?

В то время как баварское ассоциируется с уютом, рейнландское – с весельем, гамбургское – с элитарностью и элегантной открытостью миру (начиная с Фонтане), берлинское – с дерзостью и сметкой, швабское – с прилежностью, саксонское происхождение связывается с чем-то отталкивающим и нелепым. Эдакая адская смесь этики, эстетики и политики. Для всех остальных происхождение – дом и родина, но не для Саксонии, а значит, не для Востока в целом. Как будто бездомность и недоброжелательность – подобающее положение! В конце концов, многие человеческие трагедии, запечатленные в немецкой литературе начиная с XVIII века и особенно после «Страданий юного Вертера» Гёте, вырастали из социальной неприкаянности или бесприютности, то есть чувства собственной экзистенциальной безродности.

Еще сильнее сталкивается с гонениями Дрезден, так сказать, Восток Востоков Востока, и не только из-за PEGIDA[171]. Презрение, с каким о нем говорят в публичном пространстве даже люди с высоким социальным статусом, не знает границ. Конечно, не мое дело защищать Дрезден из Лейпцига, но и достоинство дрезденцев так же неприкосновенно. После сентябрьских выборов 2017 года Ансгар Майер, в то время директор по массовым коммуникациям Кёльнской архиепископии, написал в Twitter, мол, стоило бы обменять Саксонию на чешские ядерные отходы. В свою очередь немецко-австрийский писатель Даниэль Кельман опубликовал 5 февраля 2018 года в WELT следующее: «Чтение делает человека толерантным. Но сбрасывать романы парашютами на Дрезден – не то решение»[172]. Так что дрезденцам пока везет, на этот раз их пощадили. Надеюсь, что бомбардировкой города в ночь с 13 на 14 февраля 1945 года все и ограничится. Кельману, выходцу из привилегированной семьи, с гуманистическим образованием, не зазорно ради красного словца прибегать к дешевой шутке, циничной и безвкусной, от которой кровь стынет в жилах. Ядерные отходы и бомбардировка, замаскированная под «гуманистическую» миссию, очевидно, считаются адекватными карательными и воспитательными мерами, когда речь заходит о Саксонии и Дрездене. И подобные заявления – всего лишь верхушка айсберга.

Вполне в духе истории, рассказанной одним из моих возрастных студентов, который давно посещает мои курсы, лекции и семинары. Много лет он руководил учреждением социального обеспечения в Бремене, затем вышел на пенсию и переехал в Лейпциг, где его дочери изучали музыку. Ему захотелось отпраздновать свое 75-летие в Веймаре с семьей, старыми и новыми друзьями. Но некоторые из его бременских друзей отказались: «Веймар? Это на Востоке? Нет, туда не поедем». Заметьте, Веймар, а не Биттерфельд, Айзенхюттенштадт или другие «заштатные» городки. А вот Гёте, Шиллер, Лист, Габриэль Рейтер и Анри ван де Вельде не гнушались посещать Веймар и даже жить там. Да, город расположен на Востоке, хотя по всем параметрам Веймар скорее Запад на Востоке. Однако дать определение этого места, насквозь пропитанного историей, задача не из легких. В июле 2022 года в Веймаре прошла конференция «Веймар как памятное место», организованная Саксонской академией наук, Фондом «Классический Веймар» и Немецким национальным театром Веймара. Об этом событии вещала кёльнская Deutschlandfunk, правда, ничтоже сумняшеся в анонсе передислоцировала Веймар в Саксонию[173]. Мать честная! Если даже флагман журналистики, лучший из лучших, так оскандалился, всякая надежда тает. Вот яркая оговорка по Фрейду, симптоматичная и в то же время лукавая. Прекрасная иллюстрация того, что весь Восток считается Саксонией, где, должно быть, все поголовно говорят на саксонском диалекте. То, что существуют «пять новых федеральных земель», которые правильнее было бы назвать «пятью восточными федеральными землями» (Тюрингия и Саксония – куда более старые образования, чем, скажем, западные земли, пишущиеся через дефис), с очень разными региональными особенностями, с большим количеством языковых вариантов и диалектов, как бы не имеет значения: Восток, он и есть Восток, то есть Саксония. Вот здесь в лаконичной форме сведено все, что Запад в конечном счете думает о Востоке:

Все были в Штази.Все были одурманены.Все говорят на саксонском.Все нацисты.И даже если не всё касается всех, хотя бы одно да соответствует.

На этом месте в моей рукописи была помещена фотография с обложки газеты Hamburger Morgenpost от 22 февраля 2016 года. На ней во всю полосу изображена карта Германии, на которой Саксония обозначена коричневым цветом, остальная часть оставлена белой. В заголовок вынесено: «Бельмо на глазу. Снова Саксония». Теперь обложку можно увидеть только в Интернете[174]. Газета запретила перепечатку первой полосы.

Между тем беспрестанная порка Саксонии как некое self-fulfilling prophecy[175] привела к тому, что те, кто и без того действует по-идиотски, впадают во все больший идиотизм, что выводит на новый виток избиения Саксонии. Средства массовой информации, которые десятилетиями раскачивали друг друга как на качелях, выступили в роли резонансного усилителя в этом процессе взаимного подталкивания. Ни о какой группе или регионе не говорят и не пишут столь цинично и уничижительно, как о Саксонии, причем не опасаясь последствий, напротив, им даже аплодируют.

Возвращаясь к первому пункту, признаем, что в Саксонии довольно давно имеются серьезные проблемы с неонацистами, ксенофобией и правым экстремизмом. В течение лет и даже десятилетий они находились в «слепой зоне» политики разных саксонских правительств. Конкретные исторические и социальные причины такого положения могут быть разнообразными, но две из них бросаются в глаза, поскольку они раскрывают участие Запада, и весьма значительное.

После 1989 года западногерманские правые прицельно объявили Саксонию своей «основной зоной дислокации» и методично внедрялись в нее. Нет сомнений, пишет Михаэль Краске в публицистической книге Der Riss («Трещина»), опубликованной в 2020 году, «что западногерманские неонацисты, и прежде всего Михаэль Кюнен вместе с “Национальной альтернативой” и “Немецкой альтернативой” создали мощные неонацистские структуры в Восточной Германии»[176]. Федеральное ведомство по защите конституции Германии, которое обязано пресекать такой ход событий, тем не менее бездействовало. Не связано ли это с тем, что с 1990 года все без исключения директора саксонского подразделения этого ведомства сами прибыли с Запада? Такая взаимосвязь дала повод сатирику Яну Бёмерману сделать целую передачу под названием «Западная Саксония»[177], потому что именно с Запада прибыли как многие нацисты, так и те, кто по долгу службы должен бороться с нацистами. Иными словами, наци – с Запада, руководство из ведомства по охране конституции – с Запада, а место действия – Восток. И наконец, Бьорн Хёке, главный нацист, фашист и идеолог АдГ, тоже родом с Запада, из города Люнен, что в Краевом союзе Вестфалия-Липпе. То, что действия крайне правых в сочетании с провальной работой ведомств могут упасть на благодатную почву и стать реальной угрозой демократии, отвратительно и позорно. По этому поводу у Краске сказано: «Привыкание к насилию, идеологии и структурам правых, которые ставят под угрозу верховенство закона, приводит к разрушению институтов. Проще говоря, полиция, прокуратура и суды местами перестают функционировать так, как должны и как того требует правовое государство»[178].

Помимо этого, Запад как единое сообщество за долгое время сумел оценить выгоды иммиграции, благодаря которой можно стать экономически, культурно и интеллектуально богаче и одновременно умножить жизненную силу и привлекательность. У Востока не было такого опыта, поскольку до конца 1989 года он вынужденно оставался однородным и во всех отношениях закрытым обществом как извне, так и внутри. Даже те немногие, что приезжали в ГДР на работу или учебу из-за границы, например из Вьетнама, Анголы или Мозамбика, были изолированы в повседневной жизни и практически незаметны для граждан. Это же парадоксальным образом относилось и к солдатам оккупационной армии СССР, которых ограничивали в контактах с населением. Как и во многом другом, Запад получил сорокалетнюю фору, имел время осознать себя обществом иммигрантов, несмотря на связанные с этим социальные и политические проблемы. Максимальная депотенциализация[179], которой подвергли с начала девяностых годов Восток как жизненное пространство и пространство опыта, никак не способствовала пониманию иммиграции как шанса, то есть возможности плюрализации и дифференциации собственной идентичности. Скорее, Восток, который в общественном дискурсе и сам предстает как нечто чужеродное, видит в притоке чужих лишь дополнительную угрозу в экзистенциально и без того хрупкой ситуации. А вот Запад после 1989 года стал намного богаче, сильнее и могущественнее – благодаря Востоку, так и не выбравшемуся из бедности, потому что его намеренно оставили за бортом.

6. Ханжество и двойная мораль

Однако установить связь между правым экстремизмом и провальной работой государственных органов – лишь полдела. Другая часть связана с тем, что социолог Штефан Лессених именует «экстернализацией»[180]. «Мы живем хорошо, потому что живем за счет других – за счет того, что они достигают трудом и муками, терпением и страданиями»[181]. Приведу три неопровержимых примера: мы хороним свой мусор в Малайзии, наши футбольные мячи шьют дети в Пакистане, а одежду – фабричные рабы в Бангладеш. Абсолютно так же работает механизм аутсорсинга и внутри Германии в межрегиональных СМИ, полностью ориентированных прозападно, в которых «габитус экстернализации»[182] на самом деле возвращается бумерангом. Снова приведу три примера: в западной картине мира правый экстремизм, ксенофобия и одурманивание существуют только на Востоке; там гнездится все зло, которое Запад якобы преодолел. Да, все это на Востоке есть, что довольно печально. Но и на Западе все это присутствует, и в избытке. Однако тут в классификации и оценке применяется другое мерило, по нему это просто «досадные единичные случаи».

Что касается первого пункта – правого экстремизма, – то восприятие, похоже, постепенно сдвигается в сторону признания его серьезной проблемой для всей Германии. Этому медленному переосмыслению способствовали и нападение в Ханау, и убийство Вальтера Любке[183], и раскрытие крупных правоэкстремистских сетей во многих федеральных землях как на Востоке, так и на Западе. Особенно рьяно Запад предъявляет Востоку второй пункт – ксенофобию. Она, несомненно, есть, и в постыдном размахе. Но ксенофобия не только восточный феномен, она столь же распространена в федеральном масштабе, как и правый экстремизм. Достаточно прочитать в книге Саши Станишича Herkunft («Происхождение»), опубликованной в 2019 году, о том, как он столкнулся с ксенофобией в интеллектуальной идиллии Германии под названием Гейдельберг. К этому можно присовокупить речь европейского комиссара от Германии, шваба Гюнтера Эттингера, занимавшего эту должность с 2010 по 2019 год. 26 октября 2016 года под бурные аплодисменты (что можно увидеть на YouTube) он позволил себе ряд неподобающих выпадов, как гомофобных («принудительный гомосексуальный брак»), так и расистских, публично назвав китайцев «узкоглазыми», которые «зализывают волосы слева направо черным гуталином»[184], – конечно, без маломальских последствий, не говоря уже об отставке. Вспомните и о расистских заявлениях в адрес Африки бывшего президента футбольного клуба «Шальке 04» Клеменса Тённиса в августе 2019 года. Африка, дескать, должна ежегодно финансировать строительство двадцати электростанций, «[тогда] африканцы прекратят вырубать леса и перестанут производить детей в темноте»[185]. Попробовал бы кто-нибудь с Востока сказать такое – общественно-политическая смерть ему была бы обеспечена. В западном обществе, вплоть до верхов, ксенофобия воспринимается как нечто общепринятое – о «хорошем тоне» тут и говорить не хочется. На Западе ксенофобия – невинный фольклор, на Востоке – врожденная часть менталитета. Валить неприязнь к чужим только на Восток еще и подло, ибо Запад сам непрерывно держит Восток за чужака – яркий пример лицемерия, двойной морали и двойных стандартов. Такая специальная форма Othering (инаковости). Запад обвиняет Восток в ксенофобии, даже не пытаясь хоть как-то налаживать контакт со своим «чужим». Между тем большинство западных немцев причисляют себя к либералам и космополитам, которые приветливы к чужим и другим, путешествуют по миру, восхищаются чужеземными культурами и особенно ценят непохожесть, отличие и инаковость. Только это должны быть правильные другие, а не подложные, как восточные немцы, которых опасаются, изолируют, осмеивают, подкалывают и принижают. К этим подложным другим толерантность нулевая. Вот так Запад делает Восток чужим на его же земле!

Мой третий и последний пример ханжества и двойной морали взят из мира спорта. С точки зрения коллективной психологии я даже могу понять, почему Запад злится. Ведь ФРГ по большей части проигрывала ГДР, и не только на чемпионате мира по футболу 1974 года, но и в других соревнованиях. ГДР многократно выигрывала у ФРГ на Олимпийских играх, чемпионатах мира и Европы. А посему с 1989 года делалось все, чтобы доказать, что победы ГДР стали возможны только благодаря допингу, организованному государством, которое, как выяснилось, даже экспериментировало на людях. Вся эта мерзость хорошо задокументирована, и удовлетворение этим со стороны Запада явственно ощутимо. Тем не менее победы восточногерманских спортсменов в начале девяностых, например на летних Олимпийских играх 1992 года в Барселоне и зимних 1994 года в Лиллехаммере, благоприятные для зачета медалей Германии и общего спортивного воодушевления, воспринимались с величайшей радостью. Тем временем спортивные успехи Германии вернулись на жалкий уровень бывшей ФРГ. Само собой разумеется, то, что допинг применялся и в ФРГ, по меньшей мере с начала 1970-х годов, с ведома таких высокопоставленных чиновников, как Вилли Дауме, не принимается во внимание. Исследование Университета Гумбольдта на эту тему известно с 2013 года, но до сих пор не разрешено к публикации якобы ради защиты прав личности[186]. Запад, конечно, был вовлечен в глобальную допинговую гонку, хотя и в меньшем масштабе, поэтому он и не заинтересован в обнародовании собственного систематического допингового беззакония, иначе удобная версия о мошенничестве одной лишь ГДР рассыплется. А какие моральные и правовые бездны разверзаются перед лицом того, что личные права западногерманских функционеров чутко охраняются, а на восточногерманских защита не распространяется?! Какая высоконравственная забота о правах в речах – и какое полное бесстыдство в действиях!

Кстати о Вилли Дауме: он был президентом Немецкой спортивной конфедерации с 1950 по 1970 год, а с 1961 по 1992 год – президентом НОК (Национального олимпийского комитета). И конечно, за свои достижения он был введен в Зал славы немецкого спорта. Вот образец для подражания! Он не только вступил в НСДАП 1 мая 1937 года, в «День национального труда», как называли его нацисты в Третьем рейхе, но и с 1943 года стал информатором службы безопасности рейхсфюрера СС.

А вот еще один «достойный» пример для подражания в Зале славы – Йозеф Некерман, с 1933 года служил в конном батальоне СА, в 1937 году вступил в НСДАП. Свою известную компанию, производившую униформу, он создал, извлекая немалые выгоды от насильственной «арианизации» еврейской собственности. А своими победами в выездке на чемпионатах мира и Олимпийских играх после Второй мировой войны, несомненно, был обязан выучке в конном батальоне СА.

Однако в тот же Зал славы не был и никогда не будет введен Тэве Шур, двукратный чемпион мира по велоспорту, названный в ГДР спортсменом века, на том смехотворном основании, что он, будучи депутатом Народной палаты ГДР, был «слишком близок» режиму[187]. Иными словами, быть зарегистрированным членом НСДАП, работать в таких преступных организациях, как СС и СА, и наживаться на изгнании и уничтожении евреев не проблема, а членство в Народной палате бывшей ГДР – страшное преступление в Германии 2022 года. То есть денацификация не так важна, как деоссификация[188]. На этом фоне обвинения Востока в праворадикальных тенденциях обнажают огромную иерархическую и вместе с тем предательскую коммуникационную брешь, а также абсурдность общей ситуации. Эти примеры политической и дискурсивной экстернализации Востока иллюстрируют не что иное, как бесстыжий дискриминационный подход на открытой сцене демократии.

7. Возмущение и смущение: реакции на статью в FAZ

Моя статья в FAZ «Как Запад изобретает Восток» вышла онлайн 3 февраля незадолго до полуночи. И буквально в 0:04 я получил первый позитивный отклик из Швейцарии. Затем отовсюду посыпались электронные сообщения, письма, бандероли, звонки и приглашения от людей, по большей части мне незнакомых, из Германии, Польши, Швейцарии, Дании, Кубы, Англии, Ирландии и США. Все выражали одобрение, многие – воодушевление, облегчение, подлинное раскрепощение и благодарность за то, что их собственные впечатления наконец-то подтверждены, сформулированы и публично изложены. Специально подчеркиваю, это касается и многочисленных отзывов с «Запада». По обычной и электронной почте социологи, историки, политологи и лингвисты присылали мне исследования, статьи и книги по этой теме, которые фактами и цифрами подтверждали чудовищный масштаб дискриминации. Очевидно, текст задел за живое.

Задело, судя по реакции, и тех, кто резко раскритиковал статью. Неприкрытое злопыхательство проявилось лишь в одном направленном лично мне электронном письме. Дантист из Ойскирхена, что в земле Северный Рейн – Вестфалия, не только назвал меня проповедником ненависти и старым сталинистом, но и не на шутку озаботился тем, что́ я вкладываю в головы студентов. Он сообщил мне, что всегда придерживался мнения: людей на Востоке нельзя допускать до выборов, потому что они слишком необразованны и ничего не смыслят в демократии. Как видите, рекруты холодной войны вроде него не остались в прошлом, а гуляют окрест[189].

Острота положительной и еще более – отрицательной реакции на статью показывает, насколько мы чувствительны в этом вопросе, раз она мало кого оставила равнодушным, более того, каждый хочет высказаться по этому поводу. Все здесь одновременно и дилетанты, и эксперты в силу личного опыта, в том числе и я, конечно.

Статья получила большой отклик и в самой FAZ, где спустя неделю письма читателей печатались два дня; треть из них была критична и недоброжелательна. Тут бросаются в глаза три вещи: во-первых, в большинстве своем они написаны западно-немецкими мужчинами, перешагнувшими семидесятилетний возраст. Один мой друг называет их «пенсионерами старой ФРГ». Во-вторых, никто из них не пытался опровергать меня фактами или доводами. Нет, они выступали против меня лично, пытаясь опорочить и дискредитировать, а не озадачивались аргументацией, как это принято в культуре демократичных дебатов. Там, где отсутствуют аргументы, как известно, поднимается агрессия. И в-третьих, все они не желали признать, что я описал нынешнее положение дел, а не ситуацию начала девяностых после революции. Эта чисто мужская возрастная группа, несомненно, чувствует угрозу своим представлениям о собственных достижениях как истории успеха под лозунгом: «Мы же все для вас сделали!» Тому же образцу следуют и критические комментарии в «личку».

Отчего же – если у всех этих хулителей осталось впечатление, что они всегда хотели как лучше и поэтому все делали правильно, – все вышло так криво-косо? Линии конфликта проходят не просто между Западом и Востоком, а, в частности, между людьми разных поколений и даже, как выяснилось, внутри самого Востока, между людьми вроде меня и некоторыми пожилыми правозащитниками, которые, к моему недоумению и досаде, упрекают меня в том, что я подверг сомнению дело их жизни, будто я посягнул на свободу, которую они тогда (для меня) завоевали. Как странно! Об этом не может быть и речи, об этом и не было речи. Я нападаю не на свободу, а на проявление неравенства и несвободы в самой демократии.

Я родился в 1967 году, сейчас мне 55 лет, так что точно уже не angry young man[190]. И в частном порядке, и публично на меня, как правило, нападали еще более старые и более белые люди, чем я, такие как боннский философ Вольфрам Хогребе, германист из Билефельда Клаус-Михаэль Богдал и бывший глава редколлегии Баварского радио Герхард Лошер. Хогребе родился в 1945 году, Богдал – в 1948, и, насколько мне известно, Лошер тоже на пенсии. Если Лошер в FAZ и Богдал в Tagesspiegel хотя бы пытаются аргументированно оспорить мои рассуждения, то письмо Хогребе в редакцию от 10 февраля – это исключительно личный выпад с целью дискредитировать и оклеветать меня. В нем, среди прочего, говорится: «Мне противно это распространяемое теперь и среди младшего поколения самодовольство ради дешевого самовозвышения». Здесь конфликт Запад – Восток проявляется не только в восхитительном патернализме, но и как конфликт поколений, отцов с Запада и сыновей с Востока, для которых они делали все. Из-за того, что я посмел взять слово, они выходят из себя. Этот конфликт к тому же переводится в иерархические отношения учитель – ученик, если вспомнить, что прежде всего я для него не более чем «ассистент», каким, кстати, был и Хогребе когда-то, только он запамятовал[191]. Разговор на равных упорно отметается. Более того, Хогребе хотел бы отправить меня в Хоэншёнхаузен[192], поскольку я, видимо, подзабыл, какой ужас тогда творился. Моя память якобы искажена, усечена и неадекватна, а его представляет все в верном свете. При этом он впадает в сентиментальность, вспоминая, как прекрасно было в девяностых, когда сам он приехал преподавать в Йену, а по всему Востоку в это время тысячи и тысячи теряли работу и даже лишались всех средств к существованию. На его же взгляд, все тогда, безусловно, любили друг друга в едином порыве восстановления, старые и новые коллеги, особенно хорошо ладившие с «местными секретаршами» (!)[193]. Он подчеркивает, что в Йене после революции были восточногерманские ректоры. Как будто кто-то отрицает этот исторический факт. Никоим образом. Только мой интерес в другом: почему теперь больше нигде нет ректоров с Востока? И почему бы им не быть в Констанце, Кёльне, во Франкфурте-на-Майне или Гейдельберге? Но положа руку на сердце, Хогребе хочет послать меня в Хоэншёнхаузен не на экскурсию для освежения моей явно поврежденной памяти, а обратно в ГДР, узником бывшей тюрьмы Штази, словно я каким-то образом защищаю неправовое государство, слезливо оплакиваю его или еще как-то завяз в ностальгии. Об этом нет и речи. И никто, в том числе и я, не оспаривает те позитивные изменения, которые произошли после 1989 года. Я говорю о другом! Критиковать сложившееся неравенство не значит защищать ГДР. То, что это приходится объяснять, и утомительно, и смешно. Какая нелепость! И на этом основании Востоку как обществу в целом отказывают в праве голоса. Запад не хочет понять, что критика «Запада» – это не решение в пользу «Востока» или даже ГДР, а часть необходимого процесса саморефлексии нашей демократии, и именно тогда, когда легитимность демократии во всем западном мире уже довольно долго испытывается на прочность.

Та же проблема просматривается и в отклике Клауса-Михаэля Богдала, который в своей статье в Tagesspiegel от 23 февраля 2022 года вводит в заблуждение, когда говорит, что я отстаиваю «восточную идентичность, сформированную рождением, местными связями и общественным опытом». Но я нигде не провозглашаю такую идентичность, наоборот, сообразно с «дезидентификацией», решительно отметаю такую атрибуцию. Для меня не проблема быть немцем с востока географически и исторически, ведь есть немцы с юга, севера или запада, но вызывает аллергию, когда меня пытаются сделать «восточным немцем», со всеми вытекающими уничижительными последствиями. В этом фундаментальное различие. Кроме того, я никогда не изображаю из себя «жертву», как считает Богдал. Это выглядело бы фальшиво, претенциозно и гротескно, к тому же какие для этого основания у профессора? Я пытаюсь своими средствами описать коммуникативные механизмы в господствующем на протяжении тридцати лет дискурсе. И нигде в своем тексте даже не упоминаю, тем более в плане сравнения, «мигрантов и беженцев», которых он хочет ввести в игру.

Моя бывшая коллега из Йены Сандра Кершбаумер в обстоятельной и довольно желчной статье, опубликованной 9 февраля в FAZ, по сути, тоже выражает несогласие. Несмотря на все то, что она признает правильным, я, по ее мнению, своими обострениями и упрощениями только углубляю пропасть. Хорошо по этому поводу сетовать, если стоишь на «правильной» стороне пропасти. В повседневной жизни, говорит Кершбаумер, «мы прекрасно ладим друг с другом». Несомненно, на этом уровне сосуществования так оно и есть. Мы говорим на одном языке, правда, это не тот же язык[194], у нас общая история до 8 мая 1945 года, мы заводим дружбы, может, даже женимся, все перемешивается, одни едут туда, другие сюда, дети вместе ходят в школу, взрослые встречаются в спортивных и общественных клубах и так далее. Восток и Запад? Нет проблем. Везде все прекрасно, чистейшая идиллия, как раз на Востоке. Так зачем же, спрашивает она, эта «сортировка, размежевание»?

Я не выдумываю различия где только возможно с политическим намерением очертить идентичность: они всегда здесь, под рукой, они существуют. И они объясняются исторически, экономически, социально, финансово, демографически, регионально сложившейся ментальностью и так далее. Я указываю на различия не для того, чтобы их выпятить, и, конечно, не ради того, чтобы возвести «новую Стену», в чем меня не раз упрекали. Наоборот, это делается для того, чтобы донести до [массового] сознания, сколь драматичен масштаб, в котором они наследуются и распространяются. Необходимо срочно что-то менять, если мы хотим, чтобы демократия как политическая система и общество как социальное устройство обрели свою меру, свою золотую середину, свое равновесие. А разве в быту, на улице и в самом деле не заметна разница? Разница в габитусе, языке, манерах, жизненных шансах, социальном положении? Разница в заработке, достатке, наследстве? В тех решениях, которые приходится принимать, сообразуясь с доходами, например выбор школы для детей, места жительства, типа жилья, автомобиля, доступных мест отдыха и видов отпуска и т. д. и т. п.? В сентябре 2022 года новостные программы сообщали, что немцы тратят все больше денег на свой главный фетиш – автомобиль. Престижно иметь большую машину и все чаще две или три на семью[195]. Но именно на Западе, в то время как на Востоке с 2012 года показатели практически не изменились, не в последнюю очередь из-за более высоких цен на бензин. Будучи равными, мы часто настолько разные, что обманываем сами себя.

Приведу живой пример: западный немец, полгода назад переехавший из Баден-Вюртемберга в Тюрингию, написал мне, что на Востоке «все еще» отдыхают по-другому. Запад как норма, Восток как отклонение: «Бросается в глаза, что семьи из этого региона чаще проводят отпуск в (Восточной) Германии или по путевке, чем мои знакомые с Запада». Как будто их выбор – проявление типичной восточной ограниченности, а не вопрос денег, как и при покупке автомобиля; вопрос в том, что вы можете себе позволить, а что нет. Рискую повториться, но напомню: во-первых, по политическим и идеологическим причинам на Востоке не разрешалось сколачивать капитал. Во-вторых, наследства на Западе кратно превышают унаследованное на Востоке. В Баварии и Баден-Вюртемберге эта цифра составляет около 175 000 евро на душу населения, тогда как в Мекленбурге – Передней Померании и Бранденбурге – около 23 000 евро. Причем в этих данных Немецкого федерального банка два процента самых больших наследств не учитывались, чтобы, так сказать, не искажать статистику[196]. В-третьих, еще раз: на Востоке заработная плата в среднем на 22,5 процента ниже – через тридцать лет после воссоединения! Возможен ли при таких условиях индивидуальный отпуск на Мальдивах, в Японии или вояж в Антарктиду? И стоит напомнить, что коронавирус в Германию был «завезен» теми, кто мог себе позволить горнолыжный отдых в Ишгле. Естественно, все они были с Запада, поэтому на начальном этапе вирус широко распространился там, не затронув Восток.

Еще штришок к неравенству в доходах. Может, деньги на богатом Западе и не играют большой роли, однако на бедном Востоке их наличие много значит – недавно журналист обычно выдержанного журнала 11Freunde высмеял болельщиков клуба «РБ Лейпциг», мол, единицы из них поехали в Глазго на выездной матч Лиги Европы, а вот фанаты старейшего клуба «Айнтрахт Франкфурт» толпами следовали за своей командой через пол-Европы. Это представлено силой страсти, которую может породить только традиция. Но разве дело только в этом? Франкфурт – богатый город с достаточно многочисленными состоятельными болельщиками, в отличие от Лейпцига; к тому же во Франкфурте на 160 000 больше жителей. В 2020 году уровень риска бедности в Лейпциге составлял 22,7 процента, уровень доходов – 5,5[197]; во Франкфурте уровень риска бедности в том же году равнялся 19 процентам, а уровень доходов (о фактических активах здесь нет речи) – 14,2[198]. Так что неудивительно, что так много франкфуртцев могли поддержать свою команду в выездных играх. Лейпциг, напротив, годами слыл столицей бедности Германии, и до сего дня каждый пятый ребенок здесь живет на грани нищеты[199]! Стало быть, придется дважды, а то и трижды подумать, по карману ли ехать в Глазго, брать отпуск в середине недели и потратить одну-две тысячи евро на билеты и еду. В итоге вы не только беднее, но над вами за это еще и публично потешаются.

А поскольку «РБ Лейпциг» считается «дотационным» и самым ненавистным футбольным клубом Германии, я хотел бы воспользоваться случаем и воздать должное традиционным клубам и футбольным романтикам. Тем, кто кооперируется с такой страной, как «защитник прав человека» Катар, с живодерами из Визенхофа или еще недавно с «Газпромом». Тем, кого спонсируют компании вроде VW, SAP или Bayer, кого поддерживают такие персоны, как Клаус-Михаэль Кюне, Ларс Виндхорст или Мартин Кинд. Всем, кто за последние годы так успешно разменивал тренеров и игроков, сжигая при этом миллионы евро – и все для того, чтобы не понизить рейтинги или просто не вылететь. Воздам и тем, кто неустанно пышет ненавистью к «РБ Лейпциг», поступая лживо, неспортивно, убого, как, скажем, в финале Кубка 2022 года, который «Лейпциг» выиграл впервые. Тем, кто взирает со своего Олимпа и попирает все, что предполагает благородство, порядочность и достоинство, – кто, за двумя исключениями, даже не удосужился поздравить победителя финала Кубка. Воздадим всем, кто талдычит о многообразии и о победе достойнейшего в футболе. Видно, «РБ Лейпциг» зашел в своем достоинстве недопустимо далеко. Почти все в этом финале болели против лейпцигской команды, все – кроме бога футбола. Он прозорливо позаботился о справедливости, понимая, как много «РБ Лейпциг» делает для самосознания города, земли и всего Востока, признаете вы это или нет.

В откликах на мою статью меня то и дело призывали говорить и о «позитивном развитии событий» – как будто это моя тема. Видеть в первую очередь позитив чаще всего требуют те, кто бежит от принципиальных сомнений, как черт от ладана. Ведь легче делать вид, что все не так уж плохо, что все рассосется само собой, различия сгладятся – это лишь вопрос времени; что все срастется – будто мы чисто биологические существа. Ничего не срастается само по себе!

Спрос на позитив и связанное с ним требование дифференциации и дифференцированной интерпретации заслуживают похвалы. Я научный работник. Дифференцированный подход – часть моей повседневной работы, а точность – ее идеал. Но волнующая меня тема уже настолько дифференцирована социологами, политологами, историками современности и подкреплена точными цифрами, фактами, что добавить мне нечего. Я могу лишь это комментировать и анализировать дискурс. Во всем прочем западную общественность не интересуют тонкие нюансы Востока или оппозиции Запад – Восток. Правда, иногда вспыхивает огонек политической воли к изменению неблаговидного положения вещей, но лишь до тех пор, пока не появляются дела более «важные», пока не затрагиваются отношения собственности. Часто за требованием дифференциации стоит, с одной стороны, уклонение от реальной проблемы, а с другой – преднамеренное размытие различий, которые созданы Западом и которые уже десятилетия определяют реальную жизнь людей. Дифференциация подразумевает, что все не так уж плохо – не о чем и говорить. Но когда-то придется подсчитать все деревья и сказать: «Это же лес!» И он стоит разговора, и на полном серьезе. Ибо просто «говорить-об-этом-дифференцированно» или вообще «больше-об-этом-не говорить» означает длить статус-кво и признать за ним будущее.

Притязания Запада на господство проявляются и в том, что моя статья только тогда что-то значит, если ее одобрит Запад, будто именно это делает ее содержание приемлемым и правдивым. Какое самомнение! Словно значимость аргумента зависит от страны света и места рождения. Требование дифференциации – типичное проявление категоричного НЕЖЕЛАНИЯ ЗНАТЬ ИСТИННОЕ положение дел. Сей факт точно отражают возмущенные отклики: они либо наотрез отвергают аргументацию, либо подвергают сомнению приведенные мной цифры и факты, основанные на научных исследованиях, как будто я выискал их на каких-то сомнительных сайтах. А если и это не помогает, то изо всех сил стараются дискредитировать меня лично как «восточного немца», называя «сталинистом», «жалким осси» или, как написал сын Иоахима Гаука в письме в редакцию FAZ 10 февраля, «обиженным профессором PDS[200]». Вот так выглядит коммуникативная тактика некоторых озабоченных критиков.

И последнее, но не менее важное: о возрасте и поколениях. Надо учитывать, что для восточных немцев решающее значение имеет, сколько им было лет во время революции и на каком жизненном этапе они тогда находились; год младше или старше мог изменить все, мог открыть перспективы или уничтожить их. Любой, кто уже окончил школу, вуз, получил докторскую степень на Востоке, а то и успел поработать по профессии, оказался куда менее востребованным, чем тот, кому посчастливилось родиться позже и получить определенную квалификацию в объединенной Германии. Это ощущается и по сей день. В связи с этим показательно, как – к вящему смущению Хогребе и других, особенно из моего поколения, – уже некоторое время нарастает сопротивление навязанному нарративу и господствующей модели дискурса. Я имею в виду тех, кто родился на Востоке около 1970 года или чуть раньше, в основном мужчин, тех, у кого в 1989–1990 годах создалось впечатление, что они достаточно молоды и перспективны, чтобы воспользоваться всеми открывающимися возможностями, – что мы и сделали, насколько могли. Мне кажется неслучайным, что в последние годы несомненно важнейшие книги по внутринемецкому вопросу написали Илько-Саша Ковальчук 1967 года рождения и Штеффен Мау 1968 года рождения. Это Die Übernahme. Wie Ostdeutschland Teil der Bundesrepublik wurde («Поглощение. Как Восточная Германия стала частью Федеративной Республики») и Lütten Klein. Leben in der ostdeutschen Transformationsgesellschaft («Люттен Кляйн. Жизнь в переходном обществе Восточной Германии») – обе вышли в 2019 году. Их книги вызвали такой ажиотаж, потому что они предложили совершенно иной взгляд на немецко-немецкие отношения, противопоставили доминирующему монологу Запада альтернативный нарратив и отдали должное многообразию Востока. По-видимому, мое поколение впервые в столь полном объеме оглядывает прошедшие тридцать лет и критически подводит итоги. Со стороны мы кажемся признанными «системой» или даже частью этой «системы», и на первый взгляд у нас нет повода выражать протест. Однако этот протест актуален и даже запоздал, потому что в brave new world[201] воссоединенной неолиберальной Федеративной Республики многим восточным немцам не предложили и не предложат достойных условий, они, как и поколения до них, были и остаются ущемленными в правах, осмеянными, изолированными. Люди свыклись с системной и систематической дискриминацией и считают ее «нормальным» проявлением внутринемецкой «нормальности». Как и в насаждаемом цинизме, в дискриминации нет ничего «нормального», просто существующая «нормальность» объявляется нормой. Не надо быть Уолтером Уайтом[202], чтобы, узнав о своем раке в пятьдесят лет, оглянуться на прошлое и понять, что все пошло наперекосяк. Борьба толкований и интерпретаций только обострится.

8. Искусство на Востоке: «Правильного вам образа мыслей!»

Если вернуться к годам начиная с 1989-го, то почти по всем направлениям можно проследить, каким образом Восток принуждали оставаться обособленным на Востоке, хотя официально провозглашалось, что он должен – несмотря на меньшие зарплаты и пенсии, об остальном умолчим – привести себя в соответствие с Западом и «нормализоваться». Это включение как исключение особенно наглядно просматривается в двух культовых областях: литературе и изобразительном искусстве. Речь здесь идет ни много ни мало о стирании текстовой памяти, с одной стороны, и стирании образной памяти – с другой.

По пространственной памяти можно было нанести с историко-политической точки зрения символический удар, возведя на месте Дворца Республики фантом Берлинского дворца, но полностью ликвидировать ее не удалось. Слишком много было построено, и это продолжает функционировать, и не только в Берлине-Марцане[203].

С текстами и изображениями можно обходиться совсем иначе. Пресловутый восточно-западный литературный спор и восточно-западные перебранки об изобразительном искусстве представляются продолжением холодной войны, только другими средствами.

8.1. Стирание текстовой памяти

С явно стратегическим расчетом Ульрих Грайнер пишет в ZEIT от 2 ноября 1990 года о литературе ГДР и, в частности, о произведениях Кристы Вольф: «Речь идет об интерпретации литературного прошлого и навязывании определенной трактовки. И это не умозрительный вопрос. Кто определяет прошлое, тот определяет и будущее»[204]. То есть речь ведется об исключительной привилегии толкования и абсолютном доминировании в дискурсе, а также, чего Грейнер не замечает, об эстетической нормативности. Он единодушен с Франком Ширмахером из FAZ, Карлом Хайнцем Борером из Merkur и Хайо Штайнертом из Weltwoche в том, что эта литература была не чем иным, как «эстетикой убеждения», даже «китчем убеждения», а именно «смесью идеализма и нравоучительства», в которой морализаторство похоронило эстетику. То же самое я могу инкриминировать и западногерманской литературе, особенно «Группе 47» и ее окружению, но якобы только в ГДР это было нормой, а Криста Вольф – ее худшее проявление[205]. Хотя в те времена в восточной литературе звучали и протестные голоса, но, глядя из сегодняшнего дня, понимаешь, что Грейнер и компания, не замечая их, потрудились на славу в этом западно-восточном литературном споре, поскольку литература ГДР так и не оправилась от нанесенного ей удара. Об этом убедительно свидетельствуют школьные учебные программы и аннотации к дисциплинам в немецких университетах, то есть институционализированные традиции. Литература ГДР ведет здесь лишь призрачное существование, если вообще встречается помимо Брехта и Хайнера Мюллера[206]. Таким образом, текстовая память оказалась успешно повреждена, если не стерта.

Еще 25 февраля 1992 года Кристоф Хейн писал по этому поводу издателю Эльмару Фаберу: «Были и по-прежнему предпринимаются самые разнообразные попытки отменить восточногерманских писателей»[207]. Тогда же кроме чисто литературного спора были развязаны кампании против Кристы Вольф и Хайнера Мюллера, Штефана Хермлина и других. Особенно подлым стал ложный донос на Стефана Гейма как якобы агента Штази. Десять лет спустя поднялась кампания и против самого Кристофа Хейна, перед его назначением на должность художественного руководителя Немецкого театра в Берлине. Это чудовищное свинство Хейн со всей остротой отобразил в тексте с красноречивым названием «Негр». Разумеется, ни при каких обстоятельствах таким знаменитым театром не может руководить восточный немец! «Верховный приказ на открытие огня»[208] по Кристофу Хейну возымел успех; руководство взял на себя западный немец, который, между прочим, сам заседал в выборной комиссии. Коррупция? Злая шутка?

Нет, немецкая реальность как холодная, циничная нормальность и по сей день.