«Орки» с Востока. Как Запад формирует образ Востока. Германский сценарий

Дирк Ошманн

«Орки» с Востока. Как Запад формирует образ Востока. Германский сценарий

Dirk Oschmann

Der Osten: eine westdeutsche Erfindung

© by Ullstein Buchverlage GmbH, Berlin. Published in 2023 by Ullstein Buchverlage GmbH

© Ведерникова Л.Д., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024 КоЛибри®

* * *

Истина, если ее написать, ничего от этого не потеряет.

Гегель

Все замолчанные истины становятся ядовитыми.

Ницше

Предисловие

Моему деду, Оскару Фишеру (Вёльфнис, 1917–1995), и моему научному руководителю, Готтфриду Виллемсу (Бибернхайм, 1947–2020), вечная память

Эта книга представляет собой развернутый вариант моей статьи о положении внутренних дел в Германии Wie sich der Westen den Osten erfindet («Как Запад изобретает Восток»), вышедшей 4 февраля 2022 года в газете Frankfurter Allgemeine Zeitung. Приведенные здесь официальные и частные точки зрения позволяют не только уточнить и дополнить аргументацию статьи, но и осветить предысторию и развитие описанных в ней явлений. А кроме того, они наглядно опровергают ошибочное мнение, будто я выступаю за некую «восточную идентичность». Ровно наоборот. Речь идет об одном из понятий в социальной философии Жака Рансьера: «дезидентификация»[1]. Статью также критиковали за недостаточную дифференциацию. На мой взгляд, дифференциация в нашем случае не что иное, как не видеть за деревьями леса. А сейчас самое время подумать о лесе.

Во времена, когда сама демократия стоит на пороге кризиса, тем более важно обсудить, каковы ее шансы на выживание у нас в Германии. Как легко нанести урон демократии, мы можем наблюдать на примере соседних стран, не говоря уж о повсеместном росте диктатур. Германии нечего надеяться на долгосрочную общественную стабильность, если кардинально не изменить тональность разговоров о «Западе» и «Востоке», если не прекратить остракизм, которому восточные земли систематически подвергаются уже более тридцати лет, если не остановить муссирование их радикально-политических, экономических и социальных недостатков. Чтобы решить проблему, необходимо наконец понять, в какой точке пути мы сейчас находимся. Вглядимся попристальнее. Вроде бы всё как на ладони, надо только четко сформулировать. По большому счету я не скажу ничего нового. Кто хотел знать – знает. Но вдруг удастся представить что-то в новом свете.

Дирк ОшманнЛейпциг, ноябрь 2022

1. Какую историю мы хотим написать?

По ту сторону угольной узкоколейки, юго-восточнее полувымершего поселка, глубоко в заросшей пустоши, прямо за обветшавшей изгородью начинался восточный край, куда нельзя было ступить безнаказанно.

Вольфганг Хильбиг. Старая бойня

Концепция этой книги многократно была представлена в различных докладах, на панельных дискуссиях и, конечно, в упомянутой статье в FAZ (Frankfurter Allgemeine Zeitung). Отдельные читатели и слушатели почувствовали себя задетыми и подняли возмущенный гвалт, поскольку их спугнули с мнимой самоочевидности смыслов – насеста, на котором они, казалось, комфортно обосновались раз и навсегда. Этого можно было ожидать. Невозможно было предположить, что некоторые вещи будут истолкованы с точностью до наоборот. Надеюсь, внесение ясности и уточнение формулировок помогут устранить недопонимание. К тому же нелишне заметить, что в этой книге я описываю настоящее, жизнь в настоящем, но, разумеется, в контексте разнотипного прошлого, без которого нельзя понять нынешнее положение. Однако ситуацию я описываю не с точки зрения так называемой проблемы «Востока», а наоборот, как проблему «Запада», точнее, того, как Запад воспринимает и публично трактует Восток. В рамках этой реконструкции долговременных механизмов идентификации «Востока» исследовательский интерес сосредоточен преимущественно на предвзятости, стереотипах, ресентименте, схематизации и прочих деструктивных штампах, а также на последствиях подобной имиджелогии для общественной жизни в объединенной Германии.

Возможно, кому-то покажется, что речь идет о сугубо внутринемецком политическом конфликте, – поверьте, это не так. Те, кто недооценивает серьезность ситуации, не вполне осознают причины, по которым все большее число людей отворачивается от демократии, причем не только на Востоке, но и на Западе, в западном мире в целом. Ситуация в немецко-немецком обществе – всего лишь частный случай, обусловленный политическими, историческими и территориальными предпосылками, скажем, это особый случай проявления глобализации в западном сообществе. Наш социальный конфликт отражает в общем и целом контраст между материальным благосостоянием, властными структурами и коммуникациями Западной и Восточной Европы, но то же наблюдается и в США, Великобритании, Франции или Италии. В Соединенных Штатах есть противоречия между flyover country[2] и обоими побережьями, в Англии – конфронтация между anywheres и somewheres[3] (Дэвид Гудхарт), во Франции, опять же, главную роль играет противостояние города и деревни, а в Италии – давно известное неравенство между Севером и Югом. Так или иначе, триггером социального разобщения служит разница между городом и деревней, в том числе и в Германии. Политика зачастую делается в расчете только на хорошо образованные и, следовательно, мобильные элиты больших городов, которые стали движущей силой глобализации[4], в то время как сельские жители чувствуют себя «позабытыми-позаброшенными» и поэтому они голосовали за Трампа, выбирали Ле Пен или одобряли «брексит», как показывает анализ электорального поведения. Это характерно и для немецкого Востока, где большие города вроде Лейпцига, Дрездена и Берлина, который можно причислить сюда же, вовсе не являются фанатами АдГ[5]. Однако в тех местах, где бо́льшая часть населения не вовлечена в общественный диалог, а следовательно, не имеет адекватного представительства, у демократии возникает фундаментальная проблема. Если политику вершат высоколобые для высоколобых, то это связано и с тем, что доля депутатов без среднего специального или высшего образования за последние десятилетия снизилась до минимума, как, например, в бундестаге.

Описывать положение вещей в тот или иной отрезок времени – это и значит писать историю. Но какой она должна быть? Сейчас доминирует исключительно западногерманская точка зрения, согласно которой после Второй мировой войны Германия была разделена на ФРГ и ГДР, причем ФРГ осталась «Германией», а ГДР образовалась как «Восточная зона» или просто «Зона»[6]. После падения Берлинской стены в 1989 году ГДР, в соответствии со статьей 23 Конституции, «вошла» в ФРГ и с тех пор фигурирует в общественном пространстве не иначе как «Восток», который должен «наверстать упущенное и нормализоваться». Это публичная версия. А вот частная версия – анекдот, то бишь заряженная социальной энергией true story[7] 1992 года.

«Западный немец увел жену у восточного и говорит ему:

– Ну, отобрали у тебя землю, потом работу, теперь вот жену. И что такого?»

Вот так История отобразилась в истории. Коротко и ясно – лучше не скажешь.

История Германии между 1945 и 1990 годами – это разделенная история в обоих смыслах слова, хотя многим трудно признать ГДР частью общегерманской истории. После воссоединения – не в последнюю очередь из-за явной разницы между западными и восточными землями – разделенная история продолжается как раздельная история. Прошлое старых федеральных земель представляется нормальной историей, исторической нормой, в то время как прошлое новых федеральных земель просто цокает на бегу где-то в хвосте, вроде и вместе, а вроде и нет. Придерживаться ли и дальше этого положения или мы наконец подходим к тому, чтобы начать писать общую историю воссоединения, пусть и с характерными отличиями? Один известный и, наверное, благожелательный современный историк вразумлял меня, мол, нет нужды в такой метаистории, вполне достаточно рассказывать разнородные микроистории. Замечательно, что все мы читали Лиотара[8] и прошли школу постмодерна. Но как связать между собой множество предполагаемых микроисторий? Очевидно, что они не равноправны, ведь в конечном итоге какая-то из них возьмет верх над остальными. И я готов поспорить, что написана она будет не с восточно-немецкой точки зрения, хотя бы потому, что на университетских кафедрах Новейшей истории практически нет профессоров из восточных земель. А то, что нам нужно написать историю, чтобы понять самих себя, – ясно как божий день. Но кому будет дозволено представить такую концепцию или концепции? И с каких позиций? Западно-немецкие историки, выступающие в роли компетентных профи, ратуют за отказ от общей истории, а это означает, что ни при каких обстоятельствах Запад не поступится исключительным правом на интерпретацию и даже не допустит иной точки зрения. Однако расскажет ли Восток собственную историю (если вообще расскажет) на своей, так сказать, половине для прислуги, не имеет значения – кто вообще это принимает в расчет? Кажется, сама географическая демаркация внутри Германии располагает к такой удобно разделяемой и раздельной истории. Но, если мы сейчас не придем к пониманию разделенного после 1945 и особенно после 1990 года прошлого как общего прошлого, страна надолго останется разорванной и раскол из прошлого и настоящего продолжится в будущем.

Хочу сразу предупредить, что по образованию я не политолог, не социолог, не историк, а литературовед. Предмет моих исследований – немецкая литература 1750–1933 годов, за некоторыми исключениями; то есть мои научные интересы лежат далеко от тематики этой книги. Я выступаю здесь как дилетант, опираясь лишь на свой опыт неравнодушного наблюдателя[9]. Поэтому для меня естественно писать в стиле этнографа, объединяющего автобиографию и деятельное наблюдение. О том, что этот метод совмещения «индивидуальной и коллективной траектории»[10] эффективен, свидетельствуют книги французских социологов Пьера Бурдьё и Дидье Эрибона или немцев Оскара Негта и Штеффена Мау[11], а также недавние автобиографические романы Анни Эрно, Герхарда Ноймана, Кристиана Барона[12]. Это соединение субъективной истории и социального анализа философски обосновал еще Гегель, высказав мысль о том, что нужно быть полностью субъективным, чтобы стать полностью объективным[13], ибо общее проявляется в частном.

Помимо прочего, хочу сразу оговорить, что я веду речь исключительно о Востоке и Западе, о Восточной Германии и Западной Германии, о НУЛЕ и ЕДИНИЦЕ, о черном и белом. Tertium non datur[14]. Вместо дифференциации и релятивизации я делаю ставку на эскалацию, схематизацию и персонификацию коллективных высказываний, чтобы проявилось то, что в лучшем случае видится смутно, если вообще не остается скрытым. Книга охватывает ровно тридцать лет после присоединения, включая современность, но не ситуацию начала 1990-х, когда был взят тот решительный курс, который определяет нашу жизнь и сегодня, и в дальней перспективе. Нынешнее положение дел таково, потому что дела стали такими, но прежде всего потому, что все это время связи выстраивались и решения принимались – и по-прежнему выстраиваются и принимаются – в основном западными немцами[15]. Однако дальнобойность принятых решений зачастую просматривается только сегодня, в ретроспективе, ибо, как говорил Сёрен Кьеркегор, жить приходится вперед, а понимать лишь задним числом. С точки зрения Запада, существующая оппозиция ВОСТОК / НОЛЬ / ЧЕРНОЕ с одной стороны и ЗАПАД / ЕДИНИЦА / БЕЛОЕ – с другой образует предполагаемый естественный порядок вещей, в котором Восток, само собой разумеется, предстает исключительно шумным, темным, примитивным, иным, а Запад, напротив, благозвучным, светлым, культурным, самотождественным.

По этой причине я сознательно отказываюсь от любой релятивизации и дифференциации. Бескомпромиссность такого противопоставления лишь отражает беспощадность различения, доминировавшего в публичном немецко-немецком дискурсе в течение по меньшей мере тридцати лет, а фактически – с 1945 года. В своей новой книге Кристоф Хайн назвал это «последней немецко-немецкой войной»[16]. Чтобы наглядно показать контраст, процитирую юриста и публициста Арнульфа Баринга, который в беседе с издателем Вольфом Йобстом Зидлером в 1991 году так описал восточных немцев: «Режим почти полвека уничижал людей, коверкал их образование и воспитание. Каждый должен был стать безмозглой шестерней в машине, марионеткой. Кем бы он ни представлялся сегодня – юристом, экономистом, педагогом, психологом, социологом, да даже врачом или инженером, – это не имеет значения. Его знания большей частью совершенно бесполезны. ‹…› Многие из них профнепригодны из-за отсутствия специальных знаний»[17]. Очевидно, за подобные высказывания Баринг и получил в 2004 году Европейскую премию в области культуры и политики, а в 2011-м – Большой крест ордена «За заслуги перед Федеративной Республикой Германия», единственный федеральный орден. Грозящей «опасности восточизации» ФРГ, вторит ему Зидлер, можно противостоять только «колонистским движением», возглавляемым западногерманскими чиновниками: «По сути, должно произойти новое заселение Востока»[18]. И далее в этой неоколониальной инструкции, которая с тех пор успешно воплотилась в конкретной реальности нашего настоящего, он продолжает: «Речь действительно идет о долгосрочной рекультивации, задачах колонизации, новой восточной колонизации»[19]. Вот тут-то и пробивается откровенное восхищение Зидлера Третьим рейхом, который, по его словам, «был исключительно современным государством, во многих отношениях самым современным государством Европы, если отбросить мораль»[20]. Именно так: отбросить мораль! И в том же духе следующий пассаж: «После 1945 года единственное, что нужно было сделать на Западе, – освободиться от Гитлера и инструментов его власти, верхушки партии и СС, и за всеми разрушениями войны проглянуло бы реально здоровое общество»[21]. Поистине великолепно! Кто бы мог подумать, что за это могут официально и всенародно наградить. Еще в 1995 году Зидлеру вручили Большой крест со звездой, а в 2002-м – Национальную премию Германии, вручаемую Немецким национальным фондом[22]. Тут и выясняется, чьим духовным детищем до сих пор является государство, от имени которого такие люди получают высшее признание.

Отвратительные высказывания такого рода не остались в прошлом, нет. Они добрались до настоящего. Вот, например, Армин Лашет, до недавнего времени председатель ХДС, в 2016 году на радио ARD (Radio-Gemeinschaftsredaktion)[23] докатился до утверждения: ГДР «разрушила умы людей. ‹…› Целые регионы не научились уважать других»[24]. И со столь презрительным заявлением выступает человек, который не только руководил общенемецкой народной партией, но и собирался стать канцлером. А еженедельник ZEIT уже более десяти лет ведет несуразную рубрику «Время на востоке» – и только для Востока! – что подчеркивает направленность репортажей на особые зоны и только усиливает раскол[25]. На бытовом уровне разница между Западом и Востоком редко бывает актуальной или вовсе не играет никакой роли. Но в публичном пространстве и в исторической памяти ничего не меняется, разобщенность сохраняется. Запад по-прежнему считает себя нормой, а в Востоке видит отклонение, аномалию, уродство. Восток предстает как гнойник на теле Запада, который причиняет ему боль, но от которого невозможно избавиться. Он нарушает душевный покой и консенсус западно-немецкого общества особенно тогда, когда в нем что-то шевелится, когда кто-то «с Востока» говорит. Но Западу пора осознать, что он не «норма» и уж совсем не «эталон», а просто «запад», а посему такой же особенный и ординарный, как и все остальные[26].

Меня часто спрашивали, зачем я взялся за эту книгу, достаточно и статьи в FAZ. Мне говорили, что я не представляю никакой группы и что как человек, которому всё дано и который пользуется всеми возможностями, мог бы выражаться и поскромнее. Мало того, меня предупреждали, что те, кто не привык думать, и уж тем более те, кто не хочет думать, сочтут меня «неблагодарным отродьем». Но я отнюдь не неблагодарен, напротив, я чрезвычайно признателен тем конкретным, реальным людям, так или иначе помогавшим мне, будь они с Востока или Запада, из США, Англии или Швейцарии. Как и Ханна Арендт, «любившая» не народы и коллективы[27], а отдельных людей, я тоже благодарен отдельным людям, например моему научному руководителю и многолетнему шефу Готтфриду Виллемсу[28], а не какой-то экономической, политической или социальной системе. Разве я должен извиняться или благодарить за то, что я, как и многие, воспользовался и пользуюсь возможностями, предлагаемыми жизнью, за то, что я верю демократии на слово и тем самым побуждаю ее расширять более или менее равные возможности, за то, что поддерживаю демократию по мере сил своей жизнью и активной деятельностью? Способам, которыми уже длительное время ведется западногерманский дискурс о «Востоке», его все более очевидному сужению и застыванию и в конечном счете банализации необходимо противопоставить принципиально иной подход. Так я понимаю демократию. И конечно же, я расскажу о том, как пережил перипетии истории последних тридцати лет.

2. Начала: три – счастливое число

В июне 2018-го Элизабет Декюльто[29], профессор Гумбольдта Университета в Галле, пригласила меня на свой доклад «Перемены в германистике при изменившихся политических и идеологических знаках». Предполагались «обзор истории германистики в ГДР, после него максимально непринужденная дискуссия о том, как политика влияет на мышление посредством языка и литературы. Мы были бы очень рады Вашему участию в обсуждении этой темы, ибо Вы – один из немногих наших коллег, кто может проанализировать сдвиги, произошедшие в 1980/1990/2000-х годах, и сопроводить свой анализ научно-исторической рефлексией». Это, пришедшее по электронной почте, приглашение мне польстило, но и повергло в смятение, ведь, приняв его, я, как частное лицо, засвечусь со всеми своими автобиографичными потрохами. Во что я таким образом ввязался бы? Что разворошил бы? Что бы взбаламутил внутри и снаружи? Я почувствовал себя растерянным и подавленным – и отказался, объяснив, что не могу «говорить о таких вещах беспристрастно».

Спустя полгода пришел второй запрос, и тоже из Галле, на сей раз от Даниэля Фульда, профессора германистики и директора Международного центра исследований европейского Просвещения (Internationalen Zentrums für die Erforschung der Europäischen Aufklärung, IZEA). Он приглашал меня на панельную дискуссию в Галле-Виттенбергском университете, посвященную трансформации восточно-немецких университетов в начале девяностых. С 1986 по 1992 год я изучал на бакалавриате в Йене германистику, англистику и американистику и, следовательно, испытал на себе все перемены того времени. Говорить об этом значило выступить в роли очевидца событий. Но не только свидетельство современника интересовало устроителя, а скорее то, что я один из немногих восточных немцев, которые впоследствии получили пост профессора по своему предмету, так что моя академическая должность оказалась решающим фактором. На этот раз я уступил под дружественным натиском, поскольку все больше и больше стал осознавать значимость и злободневность заявленной тематики. И прежде всего мне стало ясно, что сделать по-настоящему критический анализ негативного развития западно-восточных отношений не получится, если не сделать это публично, что мне и предложили. Открытость – вот в чем суть. С абстрактной, теоретической и историографической точки зрения ценность современной публичной сферы, как она сформировалась в XVIII веке, мне давно известна и понятна, помимо прочего, благодаря классическому исследованию Юргена Хабермаса[30]. Теперь же я, можно сказать, на своей шкуре, экзистенциально постиг, что́ имел в виду Кант, когда трактовал публичность как условие справедливости[31]. Ибо о справедливости тут речь. Наряду со свободой она для меня есть наивысшая ценность. И есть еще одна составляющая в радикальной дискуссионной и социально-политической сфере: истина также существует лишь публично – или она не истина. Итак, если я хочу содействовать справедливости, то должен выступать публично. Но об этом позже.

В фокусе дискуссии в Галле[32] оказалось и настоящее, главным образом вопрос, почему так мало студентов-германистов с Востока стремится к более высокой квалификации, к докторской степени или хабилитации[33]. Такая же картина, насколько мне известно, и в других гуманитарных науках. Могу предположить, что ввиду «любимого» предубеждения объяснение будет одно: «осси»[34] слишком глупы. Конечно, вслух этого не скажут – ведь как-то неудобно, – но можно прибегнуть к иносказаниям, пристойным синонимам или эвфемизмам. Для меня гораздо убедительнее другое обоснование: докторантура требует материальной поддержки – если не стипендией или чем-то подобным, то родителями. Но на Востоке такой финансовой поддержки, как правило, нет, поэтому, известное дело, мало кто поймет, почему после университета ты тут же не начинаешь зарабатывать деньги. Поэтому большинство студентов-германистов на Востоке сразу после университета идут в школьные учителя, чтобы обрести определенную экономическую стабильность, чего вряд ли можно ожидать вне рамок подготовки школьных преподавателей из-за цинично проталкиваемой прекаризации[35] во многих других профессиях. Следующее отягчающее обстоятельство – вряд ли мы найдем на профессорском поприще образцы для подражания, на которые можно было бы ориентироваться. Таким образом, сама возможность добиться профессорской должности рассматривается считаными единицами, она не вписывается в общепринятую на Востоке ролевую модель. И чем далее, тем более проблема усугубляется. «Осси» не глупее, просто у них меньше веры в свой шанс, если он вообще был изначально. Вот почему они выбирают другую специальность. Иными словами, практичным «осси» германистика ни к чему.

Третье приглашение того же рода пришло в начале 2021 года от моей давнишней приятельницы и коллеги. Сама родом из Гамбурга, она много лет живет и работает в Лейпциге. Коллега спрашивала, не хочу ли я выступить в рамках недавно инициированного цикла общественно-политических лекций «Перспективы через осмысление. Лейпцигские диалоги» и попытаться объяснить, как и почему «Восток раскалывает общество». Познакомились мы во времена оны и в наших разговорах неизменно затрагивали тему «Запад – Восток», покачивая головами, пожимая плечами, порой серьезно, а чаще всего иронично. Мы делились впечатлениями, наблюдениями и оценками и во многом сходились – все-таки одно поколение, практически один и тот же академический статус и у обоих семья, дети. Так что было вполне естественно пригласить меня с докладом, тем более что инициатором цикла лекций выступал Институт германистики Лейпцигского университета. Приглашение выражало уверенность в том, что германисты также могут внести свою лепту в освещение современного состояния общества.

Однако в приглашении две вещи меня удивили: во-первых, в отличие от предыдущих докладчиков, я был ограничен одной-единственной темой, в то время как все остальные могли выбирать; во-вторых, теза предъявлена мне заранее, и мое дело – ее доказать. Следовательно, меня приглашали не просто как коллегу, германиста, а точнее литературоведа, меня приглашали исключительно ради того, чтобы я, немец с «Востока», родом из Тюрингии, представил «восточную идентичность». В принципе я «свободен» в выборе темы, говорилось в письме, но было бы замечательно, если бы я согласился на эту «жгучую сквозную тему». Да, Востоку дают слово, когда дело касается Востока, но при этом и указывают, как о нем говорить.

Взяв паузу на размышление, я за те дни осознал масштаб происходящего и был этим глубоко потрясен. В то же время во мне закипела ярость из-за чудовищности самой мысли о том, что Восток раскалывает общество, – мысли, на которую не просто попалась и моя коллега, но которая представляет собой своего рода западногерманский консенсус, о чем свидетельствует и название книги Михаэля Краске, опубликованной в 2020 году: Der Riss. Wie die Radikalisierung im Osten unser Zusammenleben zerstört («Трещина. Как радикализация на Востоке разрушает наше сосуществование»).

После недолгих колебаний я все же согласился, отчасти из-за концепции лекционного цикла, отчасти из-за токсичности предположения, будто некая «восточная идентичность» сопричастна нарастающему общественному расколу. Соглашаясь, я принимал во внимание и то, что в последние три-четыре года меня неоднократно подталкивали с разных сторон – и с Востока, и с Запада; и молодые, и сверстники, и старшие – высказаться публично на эту тему. Сейчас публичное пространство, как экономическое, так и медийное, дискурсивное, держит в руках Запад, и, соответственно, в нем доминирует западно-немецкая точка зрения[36]. Именно по этой причине Саксония-Анхальт[37] недавно отказалась повышать плату за радио и телевидение. Итак, если восточному немцу, как правило, обреченному на молчание, выпадает возможность публично высказать свою позицию, следует ею воспользоваться, а не оставлять исключительное право на толкование за Западом – хотя со времен Античности известно, что история всегда есть история победителей.

Соглашаясь, я, конечно, знал, что поступлю с точностью до наоборот, буду говорить не о Востоке, а о Западе и его манере вещать о Востоке: цинично, высокомерно, самодовольно, антиисторично, но с абсолютной уверенностью в собственной правоте. Я собирался реконструировать то, что Клаус Вольфрам метко назвал «разговором Запада с самим собой о Востоке»[38]. С датой тоже определились быстро. Поскольку лекции приходились на четверги, а четверг 17 июня[39] 2021 года был свободен, я выбрал его. Можно посчитать это случайностью, а можно провокацией. Я считаю – счастливым стечением обстоятельств, имевшим глубокий символический смысл, и грех было бы упустить такой случай.

Доклад объемом в двадцать страниц я написал за неделю – ни один текст не давался мне так быстро. Все уже было в голове, оставалось только положить на бумагу. О, это был уникальный опыт, не только в интеллектуальном, но и в психологическом и физическом плане. Первые три дня я вставал из-за письменного стола мокрый как мышь. Как будто из меня выжали тридцать лет личных и коллективных испытаний. При всем позитивном, что я видел и многократно переживал, это еще и тридцатилетняя история индивидуальной и коллективной клеветы, дискредитации, глумления и хладнокровного отвержения. И если до сих пор я скептически относился к постструктурализму, то теперь на собственной шкуре ощутил, что тело – лишь перевалочная или транзитная станция для социальных дискурсов[40].

При этом, вовсе не намереваясь раскрывать, что есть «восточная идентичность», я лишь хотел набросать то, что под ней понимают и навязывают нам политики и ведущие федеральные СМИ, то бишь официальные национальные элиты, а по сути западно-немецкие элиты. Другими словами, я хотел разбирать не Восток, а Запад, который берется интерпретировать Восток с точки зрения политической идентичности и тем самым фактически его изолировать. В противовес популярному в последнее время журналистскому формату мой текст можно озаглавить «Вот как тикает Запад».

Печально известный номер 35 журнала SPIEGEL от 24 августа 2019 года уже своей обложкой с заголовком «Вот он каков, осси. Клише и реальность: как тикает Восток и почему он выбирает иное» запускает весь механизм очернения и злословия – ровно тридцать лет спустя после падения Берлинской стены! – и служит примером максимальной коммуникативной асимметрии между Западом и Востоком, неоспоримого господства Запада в дискурсе и планомерно продвигаемого средствами массовой информации полного исключения Востока из общества в целом, изображая его как нечто чуждое, аномальное и постыдное. Массовый журнал с миллионными тиражами направляет всю свою медийную силу на то, чтобы очернить около 18 процентов населения. Разумеется, в глазах Запада и западной публики, которая могла при желании (и должна была) утвердиться в собственных предрассудках, а что подумает об этом восточный читатель (хотя ответ очевиден) – ну какая разница! But who cares?[41] Что это, как не целенаправленное злоупотребление властью и СМИ? Как только вы увидели обложку, текст сразу становится чем-то второстепенным; что бы там ни было написано, это уже не представляет интереса. Картинка навсегда застревает в памяти и жжет до тех пор, пока не почернеют и не обуглятся все нейроны мозга.

Обложка журнала SPIEGEL

Я хочу заострить внимание на трех важных элементах этой обложки. Первый: глагол ticken («тикать»), который в немецком языке не несет положительной коннотации. Либо нечто имеет сбитый ход, либо «тикает» бомба замедленного действия. Здесь одновременно запускаются оба смысла, наводя на мысль о том, что Восток можно воспринимать только как, во-первых, патологическую аномалию, а значит (и это во-вторых), нечто в высшей степени опасное. Второе, что бросается в глаза, – снова вяло эксплуатируется, как это было на протяжении более тридцати лет, исключительно мужская версия: «он, осси». Заведомо предполагается, что он подавлен, нерешителен, слаб, малодушен, нелеп, глуп, ленив, безгласен, ненормален, радикально другой, недотепа, ксенофоб, шовинист и, естественно, нацист. Здесь по обыкновению успешные «весси» публично и безнаказанно высмеивают своего главного врага – «восточного мужика». За редкими недавними исключениями именно в их руках сосредоточена власть, они занимают значимые позиции в политике, экономике, СМИ, юстиции, науке, военных ведомствах и т. д. – короче, во всех сферах общественной жизни.

Немало выходит и региональных публикаций, которые делают предметом своего анализа якобы хилых и дефективных восточно-немецких мужчин, – например книга Problemzone Ostmann?[42] («Проблемная зона осси?») (Штутгарт, 2021); между тем восточно-немецких женщин, наоборот, принято восхвалять, считая, что они не только успешно влились в объединенную Германию, но, сверх того, формируют и преобразуют новое государство, подобно Ангеле Меркель. В пример приведу соответствующие книжные заглавия: Unerhörte Ostfrauen («Невероятные восточно-немецкие женщины») (Штутгарт, 2019) или Ostfrauen verändern die Republik[43] («Восточно-немецкие женщины переустраивают республику») (Штутгарт, 2019).

На вопрос, почему баснословно возвеличенные женщины с Востока в целом лучше мужчин справились с переменами после 1989 года, можно ответить по-разному. Уже в ГДР они получили хорошее образование и почти все, в отличие от многих западных женщин, работали по профессии, а значит, они были самостоятельны, финансово независимы и еще параллельно успевали заботиться о семье и детях или ухаживать за престарелыми родственниками. То есть им пришлось учиться быть прагматиками, расторопными и уверенными в себе, и это послужило им после 1989 года надежной опорой в новой реальности. Они не позволили себя запугать и тем более в прямом смысле «одомашнить». Как раз в те годы набирала обороты борьба за равноправие женщин, хотя поначалу восточно-немецкие женщины и были шокированы, узнав, что патриархальный реликт – § 218 – вновь неожиданно применяется к ним[44]. И, разумеется, они получили признание на Западе, пусть на первых порах их часто и недооценивали (лучший тому пример – Ангела Меркель). Собственно, это дало им даже преимущество, поскольку в них не сразу увидели сильных конкурентов. Свою роль сыграл и «брачный рынок», причем «рынком» его именуют отнюдь не случайно, ведь речь не столько о нежных чувствах, сколько об ощутимом финансовом интересе. Процент западных немцев, вступивших в брак с восточными женщинами, многократно выше, чем обратная ситуация. Мужчинам с Востока попросту не хватает престижа, состояния и карьерной перспективы.

Итак, конфликтов между Западом и Востоком множество: между поколениями и между полами, но прежде всего между успешными «весси» с одной стороны и социально и публично униженными «осси» – с другой. Вряд ли еще какая-то социальная группа с 1990 года так обделена, как восточногерманские мужчины. Социолог Штеффен Мау в своем докладе, представленном в Университете Констанца, отметил, что это непрекращающееся ущемление затрагивает не только поколения мужчин, рожденных на Востоке между 1945 и 1975 годами (что давно известно), эта форма социальной изоляции переносится и на мужчин, рожденных вплоть до 1990 года. И это создает «проблему» на долгие годы[45]! Уже более тридцати лет этих мужчин исключают из общественной жизни, не дают им возможности раскрыться, оскорбляют их, высмеивают, издеваются над ними всеми мыслимыми и немыслимыми способами, словом, лишают достоинства – и потом удивляются, что тут образовалась «проблемная зона»?! Своими руками состряпали проблему, а теперь сокрушаетесь, что она есть.

Но вернемся к нашей сколь впечатляющей, столь и омерзительной обложке, к третьему важному элементу, а именно черно-красно-золотой рыбацкой панамке. Ее символика незамысловата. Национализм, провинциальная ограниченность, примитив и на закуску банальный дурной вкус – так припечатан восточно-немецкий мужчина[46].

Соединив все три элемента и получив в итоге слабого, недееспособного, пошлого «осси», мы приходим к единственно возможному «логическому финалу» – электоральному поведению, отклоняющемуся от «естественной» западной нормы и при этом «естественно» предполагающему, что «осси» всегда выберут по меньшей мере АдГ, если не хуже, и уж однозначно – нацистов. Эта основная тенденция, представляющая Восток с западногерманской точки зрения, благодаря СМИ распространилась на общий дискурс. Непосредственное подтверждение тому – совсем не «крутая» и не «прикольная» карикатура на обложке сатирического журнала Titanic, вышедшего в ноябре 2022 года с надписью: «Страх рецессии в Германии: голые, бедные, правые. Скоро ли мы все станем осси?»[47].

Тут не удастся легко отмахнуться, мол, это просто традиционная стилистика журналов SPIEGEL или Titanic. Нет, этот парад публикаций свидетельствует о стратегии федеральных СМИ, неизменно дующих в одну дуду, что подтверждает, например, выпущенный hr (Hessischer Rundfunk), региональным мультиплексом ARD в Гессене, в 2019 году в цикле Dokumentation репортаж под названием «Разочарованный и правый?! Как тикают осси?», который до сих пор доступен на YouTube[48]. И здесь из заголовка все понятно, и здесь пресловутое «тикают». С места в карьер репортер пускает в ход весь знакомый ему арсенал времен холодной войны: о «Востоке», ГДР и даже «Зоне» говорится в настоящем времени! Это не что иное, как дискредитация целого историко-географического региона и его жителей с одним-единственным посылом: все нацисты. Причем этот репортер понятия не имеет ни о регионе, ни о его истории и социуме. Нет, его короткая командировка из Гессена в Тюрингию, финансируемая, кстати, из государственного бюджета, служит исключительно для подтверждения его собственных предубеждений, явно проступающих в наводящих вопросах: дремучих, глупых, наивных. Жалкое зрелище и в то же время пробитое дно в так называемой журналистике.

Покупать ли тот или иной номер SPIEGEL, читать ли каждый день ленту новостей SPIEGEL ONLINE – решаю я сам. Но должен ли я платить налог за радио и телевидение и финансировать передачи, которые под эгидой общественного вещания порочат мою репутацию и репутацию огромной социальной группы, отнюдь не очевидно.

Накануне публичного выступления принято выпускать афиши с анонсом. Организаторы задуманного цикла лекций – а это смешанная восточно-западная группа – сконструировали такой плакат и выставили в интернете, не посоветовавшись со мной. С их согласия я публикую его выше, ибо, на мой взгляд, он, как и обложка SPIEGEL и прочие, наглядно показывает, как искажен дискурс[49].

Увидев это, я не поверил своим глазам. Неужели даже образованным людям, как на Востоке, так и на Западе, первое, что приходит в голову, когда речь заходит о Востоке, вот этот ассоциативный ряд: Саксония, коммунизм, правый экстремизм. Это печально. У одних действует привычный и удобный стереотип, другие пассивно присоединяются к нему. Разве уже нельзя думать и высказываться по-другому? Неужели аргументы так безнадежно зашли в тупик? На мою публикацию в FAZ германистка Сандра Кершбаумер ответила статьей «Портреты других»[50]. Так вот, на плакате мы видим «пейзаж с другими». Меня восхитило предписание, в каком ключе я должен излагать тему, как и предложенный способ вести «слушание дела». После моего вмешательства был опубликован новый постер, уже без изобразительного ряда. Из-за коронавирусных ограничений свой доклад я читал по Zoom и все же с первой минуты понял, что поступил правильно. Все былые сомнения улетучились.

После выступления друзья и коллеги уговаривали меня опубликовать текст лекции. На этот раз я колебался дольше. Хочу я в это вляпаться? Чего мне ждать как в личном, так и в профессиональном плане? О каком печатном издании может идти речь: Merkur, Freitag, ZEIT[51]? Мой старый друг и коллега в Оксфорде предложил опубликовать статью в Oxford German Studies, если не получится напечатать ее в Германии. Я отложил решение в долгий ящик, хотя тема и казалась животрепещущей, судя по откликам на доклад.

Дело сдвинулось поздней осенью 2021 года, когда новое федеральное правительство не придумало ничего лучшего, как восстановить пост уполномоченного по делам восточных земель, и Карстен Шнайдер сменил Марко Вандервица. Таким образом, плавно продолжилась политика патернализма, осуществляемая предыдущим правительством. И дело не в персоналиях, а в существовании и символичности самой должности. А за этим скрывается отношение к «Востоку» как «особой зоне», вызывающей такую озабоченность, что за ней требуется «особый уход». Так кто кого раскалывает? Кто делит страну на части: «нормальную», «здоровую» и «ненормальную», «больную»? Кто берет на себя смелость устанавливать нормы? И я вдруг осознал, что дольше тянуть нельзя и текст следует немедленно опубликовать. Мне также стало совершенно ясно, что для этого подходит только одно издание – Frankfurter Allgemeine, орган «тех, кто принимает решения», флагман буржуазно-консервативной журналистики старой ФРГ; газета, которая тем не менее открыта для дискуссий, чья традиция восходит к знаменитой Frankfurter Zeitung 1920-х годов, для которой в свое время писали почитаемые мной Зигфрид Кракауэр[52] и Вальтер Беньямин. В начале января 2022 года я послал по официальному адресу электронной почты запрос на публикацию. Через два часа согласие было получено.

3. Кто я или что я?

…чем дальше на восток, тем опаснее человеческий тип, так говорили.

Вольфганг Хильбиг. Старая бойня

You’re all individuals. You’re all different. – I’m not.

Monty Python, Life of Brian[53]

Я – типичный «восточный немец». Это значит: правша, но встаю с левой ноги; заядлый велосипедист; профессор немецкой литературы Новейшего времени; по жизни госслужащий с частным страховым полисом; женат, отец двух детей; живу в квартире дома старинной постройки недалеко от центра Лейпцига, стремительно растущего города. Предпочитаю покупать экологически чистые продукты в лавке за углом или в итальянском магазинчике деликатесов через три улицы, с 1990 года голосую за «зеленых», хотя они и выступали против объединения, чего им до сих пор не забываю. Никогда не состоял ни в какой партии и не собираюсь. По утрам я первым делом читаю новости на SPIEGEL ONLINE, нерегулярно – Frankfurter Allgemeine и регулярно ее воскресное приложение; как фанат футбола получаю по подписке журнал 11Freunde[54]. Новости смотрю, как правило, на ARD и ZDF[55], от случая к случаю включаю CNN или BBC News; субботы посвящаю спортивным обозрениям. С удовольствием езжу в Англию и еще охотнее в США, где в 2006 году я был приглашенным профессором Калифорнийского университета в Дэйвисе и формально находился под началом губернатора Калифорнии, американца австрийского происхождения Арнольда Шварценеггера. Итак, я – «восточный немец»? Подхожу под описание типажа? Я не правый и не левый, скорее «замазан зеленым», по не слишком лестному выражению. Тут я солидарен с Бертольдом Брехтом: «я не тот, на кого можно вам строить планы»[56].

Я выстроил этот ряд не из кокетства или тщеславия, а потому что он отражает мое социальное положение и из него явствует, что я не более чем типичный среднестатистический продукт описанного Андреасом Реквицем в его книге «Общество сингулярностей»[57] городского образованного среднего класса, который, сознательно или неосознанно, стремится к уникальности и индивидуализации, подчеркиваемой местом проживания (отреставрированное старое здание с лепниной близко к центру), путешествиями (достаточно далеко и частным образом), физической формой (стройный и подтянутый), питанием (вегетарианским, веганским, главное дело, политически и этически корректным), избранным для детей образованием (модернизированным, международным, персонализированным… – you name it[58]) – собственно, то, что присуще среднему классу повсюду в западных обществах. Спецификация, подчас доведенная до абсурда. Выходит, куда более «морально» есть киноа, завезенное из Перу или Боливии, чем местную тюрингскую колбасу? При этом flight shaming и food shaming[59] сталкиваются самым забавным образом.

С другой стороны, я, очевидно, представитель весьма противоречивого господствующего класса, часть истеблишмента, а именно (относительно) пожилой белый мужчина, профессор, чья миссия – исследование и преподавание почти исключительно канонических текстов, то есть текстов авторов, которых самих можно отнести к почившим белым старикам, таким как Лессинг, Гёте, Шиллер, Клейст, Бюхнер, Фонтане, Кафка, Беньямин, Кракауер, Томас Манн, Уве Йонсон. Впрочем, далеко не все из них умерли стариками: Бюхнер – в 23, Клейст – в 34, Кафка – за месяц до 41, Шиллер – в 45, Беньямин – в 48, Йонсон – в 49, причем Клейст и Беньямин покончили жизнь самоубийством, а Уве Йонсон умер от алкоголизма. Объединяет их то, что всю свою недолгую жизнь они настойчиво задавались вопросами законности и справедливости. С точки зрения этого реестра какие-то там объективные факторы не имеют значения, в расчет принимаются только поверхностные признаки: мужчина / белый / профессор, то бишь пол, цвет кожи, социальный статус. Так что, почти 80 процентов студенток Института германистики Лейпцигского университета, как-то принимайте это! В утешение им могу сказать, что, в отличие от других профессоров Института, я выходец из рабочей семьи, учился заочно, к тому же на «Востоке». Многие скажут (и уже говорят мне), что это никакое не достоинство, а, напротив, изъян. Человек, воспитанный в ГДР, явно «социализирован в диктатуре», состоял в пионерии и Союзе свободной немецкой молодежи, а значит, атеист, коммунист и коллективист, верноподданный власти и не способный думать самостоятельно. И если такой человек преподает в университете, то он только смущает умы нашей молодежи, это поистине троянский конь.

А что, если я в ответ предъявлю западным немцам свой счет? До объединения вы выросли и социализировались в той части Германии, где бывшие нацисты контролировали многие сферы жизни и где Гитлер в бессчетном множестве городов числился «почетным гражданином» вплоть до начала нулевых, – что вы на это скажете? А если вспомнить Глобке, Фильбингера или Вилли Дауме?[60] Или многолетнего авторитетного директора выставки documenta[61] (которая, кстати, до сих пор не очистилась от антисемитизма) Вернера Хафтмана, позже занявшего должность директора Новой Национальной галереи в Берлине, удостоенного многих наград и в 1999 году похороненного с почестями – хотя он был штурмовиком и членом НСДАП и с него не сняты подозрения в причастности к зверствам над итальянским населением и к пыткам партизан и его разыскивали в Италии как военного преступника[62]? Или напомнить вам о Генри Наннене, публицисте, издателе, основателе журнала STERN, именем которого названа школа и до 2021 года называлась престижная журналистская премия, хотя, согласно «Википедии», он служил в люфтваффе СС и ответственен за антисемитскую и расистскую пропаганду? Как видите, прошлое всегда можно прямо или косвенно повернуть в любую сторону.

В детстве и юности самое большое влияние оказал на меня дед со стороны матери, которого я почитаю и которым восхищаюсь до сих пор. Он родился и прожил всю жизнь в деревеньке Вёльфис на северной оконечности Тюрингского леса, где я и сам часто и подолгу гостил. В 1937 году он был призван в вермахт, а в 1939-м от ужасов войны напрочь потерял свою густую шевелюру. В 1952 году вступил в СЕПГ, а в 1953-м из нее вышел. В 1966 году из-за запрета на накопление частного капитала государство принудило его закрыть свою столярную мастерскую. В 1971-м вопреки всему открыл ее снова. В восьмидесятые он лично требовал от органов госбезопасности (Штази) – сначала в Готе, потом в штаб-квартире в Берлине – оставить его семью в покое. Он был личностью и авторитетом, человеком большой мудрости, не боялся никого и ничего и даже в тяжелейших условиях диктатуры жил независимо. Он подарил мне письменный стол, который смастерил собственными руками, и уже двадцать восемь лет я работаю за ним и двадцать семь лет ношу унаследованные от него часы марки Glashütte.

Я взрослел не на Западе и в то же время на Западе, на его ценностях, его прессе, его музыке и живописи… и с посылками с Запада – к моему счастью, часть родственников по материнской линии жила в Швабии и в 1980 году мамина сестра уехала к ним. В годы юности мою комнату украшал плакат, на котором изображен Бьорн Борг после победы над Джоном Макинроем, его пятой победы на Уимблдоне; а футболку с портретом Джими Хендрикса я износил до дыр. Сегодня это трудно себе представить, но с середины восьмидесятых я каждый год ездил в Будапешт, самый западный город Востока, чтобы купить пластинки Cream, Deep Purple и Led Zeppelin, а если повезет, и джинсы Levi’s или переписку Кафки с Фелицией Бауэр. Рос я в географическом сердце Германии, в районном городе Гота, в нескольких километрах от которого дальше по трассе А4 уже был Гессен. Поэтому в детские и юношеские годы я свободно слушал гессенское радио hr3, с особым удовольствием – авторскую передачу Фолькера Реббеля Singer Songwriter[63] и, конечно, юмористический радиосериал «Папа, Чарли сказал…».

Каждого, кто садился в поезд, направлявшийся из Готы в Айзенах, тут же подвергала проверке транспортная полиция из-за относительной близости границы с ФРГ. Если бы летом 1945 года американцы не обменяли занятую ими Тюрингию на Западный Берлин, мои родители жили бы на Западе. География как судьба. В середине девяностых, когда я познакомился со сверстниками-аспирантами с Запада, первым делом мы выяснили, что выросли на одних и тех же телепередачах ARD и ZDF, на футбольных матчах Бундеслиги, на «Розовой пантере», на мультсериале «Том и Джерри», на «Маппет-шоу», на телешоу Kennzeichen D[64]. Свои первые познания в географии ФРГ я приобрел, определяя локализацию клубов футбольной и гандбольной бундеслиг; моим кумиром в футболе был Гюнтер Нетцер. Западная ориентация моих интересов легла в основу выбора специальности: в 1986 году я осознанно поступил на отделение германистики, англистики и американистики – хотя по тем временам это выглядело абсурдом, ведь свободного выезда за рубеж не было и не предвиделось, ни в Англию, ни тем более в Америку. Наверное, поэтому после революции я первым делом в 1990–1991 годах отправился в Англию, Ирландию, США, а в 1992-м – еще на год обучения в Штаты.

Разумеется, для тогдашнего восточного немца образ Запада был скорее умозрительной конструкцией, собранной из двух весьма противоречивых компонентов. Не секрет, что вплоть до окончания холодной войны Запад в официальной политической риторике ГДР было принято называть «классовым врагом» и обвинять во всех бедах мира: бедности, социальном неравенстве, эксплуатации, войнах, распрях и т. д. В частной жизни это выглядело – не для всех, но для многих – совсем иначе. Запад представлялся спасением, землей обетованной, на которой хотелось иметь свою делянку и вести там жизнь достойную, подобную ее обитателям, – хотя позже, через критику Теодора Адорно[65] мы узнавали, что это не совсем так. Одежда там выглядела элегантнее, машины – мощнее и изящнее, сласти – слаще и, главное, жизнь – независимая и свободная, в которую не влезает государство. Мы верили в возможность сменить чисто функциональное существование под руководством институтов (Имре Кертес) на реальную жизнь, жизнь, отвечающую своему названию, заслуженную собственным характером и поступками. Без этой картинки, этой иллюзии, без ожиданий и надежд революция с целью воссоединения не могла бы произойти. Нет, мы не были столь наивны, чтобы безоговорочно довериться этой иллюзии, но нам требовалась энергия мечты, чтобы сломать политическую систему. Жить по-настоящему, чувствовать себя живым, свободным и самодостаточным, вернуть экзистенциальный смысл бытия и покончить с бесконечным безрадостным ожиданием – вот что было главным драйвером свержения власти, а вовсе не потребительские запросы.

Для меня ноябрь 1989 года был отмечен двумя прежде незнакомыми чувствами: свобода и новый вкус жизни. Я говорю это без всякого пафоса. Первое не требует объяснений, а второе открылось вдруг с расширением жизненных горизонтов. В этом плане многое из того, что обещал Запад и чего мы ожидали от Запада, было реализовано, потому что в процессе подвергалось переработке и усвоению. Несмотря на трудности, многие на Востоке материально стали жить гораздо лучше, о чем можно было только мечтать. Другие устроили свою жизнь так, как и не надеялись. И лишь одно не исполнилось для подавляющего большинства: желание участвовать в строительстве и жизни этого общества. Так появились «фрустрированные счастливцы»[66]. По словам Инго Шульце, Восток оказался в положении отвергнутой невесты. В кратком изложении начало девяностых выглядело так: «Вместо объединения, в котором Запад так же тщательно подвергся бы пересмотру, получилось банальное присоединение. Последствия для Востока известны: 70 процентов деиндустриализации (больше, чем в любой другой стране Восточной Европы), 4 млн безработных, 2,2 млн семей в соответствии с законом о «реституции собственности» либо потеряли свои квартиры, дома или земельные участки, либо опасаются за них. Неудивительно, что рождаемость в таких условиях резко упала. Трастовое агентство[67] и так называемое бремя старых долгов ‹…› привели к тому, что территория бывшей ГДР стала рынком сбыта, щедро субсидируемым государством и без экономической конкуренции»[68].

Конечно, федеральному правительству того времени элементарно не хватило понимания того, что из демократических и символических соображений для воссоединенной Германии пристало бы написать новую общую конституцию и новый общий гимн, а не сохранить старый, без первых двух зараженных шовинизмом строф. И новая конституция, и новый гимн стали бы символически важным шагом к единству. Но Запад не считал нужным что-либо менять. Запад должен просто оставаться Западом, а Восток, само собой, сделаться Западом, хотя при этом делалось все, чтобы он стал закоснелым «Востоком». Теперь уже очевидно, что это, несомненно, было колоссальной ошибкой и, так сказать, родовой травмой среди множества других. Как выразился Пер Лео, «основополагающий недостаток второго немецкого национального государства» заключается в «зацикленности на менталитете прежней Федеративной Республики»[69]. В середине девяностых бундестаг со скрипом – 338 голосов против 320 – принял решение о переезде из рейнской провинции в новую старую столицу Берлин. Все западногерманские чиновники, отправлявшиеся на Восток, получали к своим зарплатам щедрые бонусы, прозванные в народе Buschzulagen («буш-надбавки»), по аналогии с выплатами кайзеровским чиновникам, отправлявшимся в колониальные страны (буш) Африки.

Вместо совместной работы над новой конституцией и новым гимном Запад не придумал ничего лучшего, как принять программу с одиозным названием Aufbau Ost («Переустройство Востока»). Из опубликованной переписки Кристофа Хайна и Эльмара Фабера мы знаем, что Aufbau Ost родом из Третьего рейха! Уму непостижимо! По поводу этого скандала Хайн пишет: «Странно, однако, это обращение к языку Третьего рейха. Само словосочетание “переустройство Востока” как наименование экономической политики по адаптации новых федеральных земель к Западу также происходит от Lingua Tertii Imperii[70]. Главное управление планирования рейхскомиссариата[71] разработало планы по колонизации и германизации завоеванных частей Восточной Европы. Экономический штаб Ost, отвечавший за эту программу, иезуитски назвал ее “Переустройство Востока”. Как, кому пришло такое в голову, в 1990 году использовать тот язык?! После 1945 года во вновь образованной Федеративной республике не произошло смены элит, напротив, те же высокопоставленные чины в армии и секретных службах, госслужащие, политический персонал, внутренние и внешние службы, начальники от науки, здравоохранения и образования – все скопом браво шагнули в новые элиты. Было это десятилетия назад, а между тем к власти пришли дети тех элит, теперь уже дети их детей. Не напоминает ли задействование LTI воскрешение старинной песни времен Крестьянской войны: “Geschlagen ziehen wir nach Haus / Unsere Enkel fechtens besser aus”»[72][73].

Итак, с одной стороны, «буш-надбавки» – расистское понятие из времен немецкого колониализма, а с другой – «переустройство Востока» – изуверское словообразование, позаимствованное из лексики нацистов. Это квинтэссенция циничности западногерманского взгляда на Восток и максимальная деградация его терминологии. Это верх подлости, грубости и злорадства, а кроме того, наглядное свидетельство того, что позиция таких, как Баринг или Зидлер, отнюдь не исключение, а скорее западногерманский мейнстрим вкупе с правительственной программой.

Неоколониальные достижения вроде «буш-надбавок» и «переустройства Востока» идеально дополняет колониальная символическая политика – несомненно, новая мания величия, в приступе которой был восстановлен Берлинский дворец в виде «Гумбольдт-Форума»[74]. Это пример, столь же яркий, сколь и позорный, радикального переписывания и перекраивания истории. В чем тут дело? Да, уродливый, да, политически, идеологически и символически нагруженный гэдээровский Дворец республики снесли и заменили эклектичной постройкой с очевидной целью не только переписать и стереть из канонического облика столицы запечатленную в камне историю ГДР, будто этого постыдного этапа никогда и не было, но и сим монументальным жестом пристроиться прямиком к империи. Империи, которая, не забудем, вела колониальные войны, устроила геноцид племен гереро и нама на территории нынешней Намибии, а позже развязала Первую мировую войну. А ныне на территории «Гумбольдт-Форума» выставляют произведения африканского искусства, то есть сокровища, награбленные в колониях. Порочное недомыслие и отсутствие исторического чутья. Неужели эта империя должна олицетворять лучшее немецкое прошлое, к которому нам следует примкнуть и которое нужно чтить с максимальной помпезностью? Теперь в сердце Берлина возвышается архитектурный монстр как напоминание об историко-политическом провале, масштабы которого стали достоянием гласности только благодаря недавним дебатам (каковые, кстати, уже долгое время ведутся во Франции и Англии) об «искуплении и возврате». С завидной регулярностью Запад выражает возмущение, когда его называют колонизатором, но в то же время он постоянно говорит на языке колонизаторов и действует как колонизатор.

Только в январе 2021 года Германия наконец взяла на себя ответственность за исторические преступления, официально признав геноцид в Намибии. Мало-помалу приходит понимание того, что надо принципиально менять подходы, по крайней мере в градостроительстве. Первое подтверждение тому мы видим в планах реконструкции Гарнизонной церкви в Потсдаме. Здесь разумно решено не сносить возведенное рядом с ней во времена ГДР здание вычислительного центра, а вписать его в общегородской ансамбль. Таким образом, различные пласты живой истории сохраняются в облике города и противостоят «потере привычности», которую Герман Люббе тридцать лет назад назвал главной проблемой ускоренной модернизации городов[75].

Изначально было видно, что «Восток» и «буш», с одной стороны, колонизация, архаика и дикость – с другой несут в себе глубоко негативную нагрузку и образуют общее понятийное и ассоциативное имперское поле. В сатире Кафки «Отчет для Академии» обезьяна Красный Петер рассказывает о своем «вочеловечении» как об истории успеха: за пять лет он «достиг уровня среднего европейца», то есть научился говорить, плеваться, пожимать руку, курить трубку и пить водку. Он размышляет о природе и свободе, успешно выступает в варьете. Но между делом, невольно, он выдает и обстоятельства такого превращения, а именно как при пленении его подстрелили и изуродовали и как его, подчинившегося, «хорошие люди», дрессируя и приобщая якобы к цивилизации, зверски мучили, подпаливали шкуру, пытали. Так кто тут дикарь? И в чем правда обезьяны, в том ли, что́ сказано или как сказано?

Я тоже мог бы поведать такую историю: о становлении мальчика из рабочей семьи в ГДР, то бишь с «Востока», получившего к тому же заочное образование, в уважаемого профессора и респектабельного представителя среднего класса объединенной Германии. Это примерно соответствует тому пути, который пришлось пройти обезьяне, чтобы стать образованным среднестатистическим европейцем. Это принимается благосклонно. Только чья это заслуга? О чем говорит? И вообще, моя ли история? Или просто версия на злобу дня? Оставим это философским спекуляциям. Здесь интересна не моя личная история, а мое восприятие восточно-западной конфронтации на протяжении тридцати лет после объединения, а говоря точнее, «присоединения», которого желал Восток. Хорошо бы прежде всего выяснить, кто я или что я «на самом деле» в игре многочисленных самомнений, внешних мнений и социальных ролей. Европеец ли, немец, восточный немец, уроженец Тюрингии, Готы или, может быть, кто-то совсем другой? С точки зрения Запада ответ до предела прост: я раз и навсегда «осси» и никто больше. А это, как известно, хуже некуда. Я был и всегда буду, как без конца удостоверяюсь, низведен и пригвожден к тому, что происхождение – это вердикт и приговор![76] Как замечательно сказал Кафка: «Ваше обезьянье естество [господа] так же глубоко сидит в вас, как и мое во мне».

Нравится кому-то или нет, но восточный немец в Германии обречен оставаться восточным немцем не потому, что он так хочет, а потому, что в публичном пространстве его из-за происхождения постоянно третируют и превратно истолковывают, относясь к нему с предубеждением. Другими словами, ты заперт в предполагаемой «восточной идентичности». Немцем «осси» становится только за рубежом. Я три года прожил в США, был связан с пятью университетами: год студентом, год в постдокторантуре, потом суммарно три семестра в качестве приглашенного профессора в трех разных университетах. И никому не приходило в голову называть меня иначе, как a German или from Germany, даже если речь заходила о ГДР, в которой я вырос. В самой Германии это кажется немыслимым. Впрочем, при случае можно высказаться, но не репрезентативно, не везде и не обо всем, а в отведенном углу, как восточный немец о восточной идентификации. Ведь так называемая восточно-немецкая идентичность представляется аномалией, требующей объяснения. В то время как западные немцы – заведомо естественные немцы, восточные – всего лишь искусственные[77].

Конечно, я знаю, что каждый образованный и благополучный западный немец считает себя не «немцем», а, в соответствии с веяниями времени, постнациональными тенденциями и амбициозной самооценкой, безукоризненным «европейцем», а то и «гражданином мира». А чтобы подчеркнуть полный разрыв с нацистским режимом, делает акцент на сознательном отходе от национального государства и демонстрирует «белоснежные одежды “европейца”, навсегда отмытые от крови немецкой идентичности»[78]. Этот лицемерный жест метко описал социальный философ Ханс Йоас: «Если кто-то объявляет, что он европеец, за этим явно скрывается немец»[79]. Западные немцы, провозглашая себя европейцами или гражданами мира, претендуют на Европу и весь мир и тем самым увековечивают колониализм, только другим способом. Вот уж радуют своим высокомерием – причем не только лингвистическим – поляков, бельгийцев, французов, британцев и всех остальных, кого Германия затронула двумя мировыми войнами. Зато такое «европейское» позиционирование не присуще восточным немцам, ну разве что Ангеле Меркель, Дурсу Грюнбайну и Тони Кроосу – больше никого не припомню. Но стоит и этим дать малейший повод для критики, им тут же укажут на их восточное происхождение, как в случае с Ангелой Меркель. Ее снисходительно попрекали тем, что она «не прирожденная, а наскоро обученная гражданка Германии и европейка»[80]. Остальные восточные немцы до сих пор вынуждены стыдиться и оправдываться за то, что умудрились родиться «осси». Когда Франциска Гиффай в 2018 году была назначена министром по делам семьи, журналистка ARD Пинар Аталай в прайм-тайм имела наглость назвать фрау Гиффай «политиком по квоте» и спросить ее, не потому ли она получила свой пост, что родом с Востока[81]. Как будто Франциска Гиффай задолго до того не проявила себя блестяще как политик в должности мэра Нойкёльна – проблемного округа Западного Берлина. Без сомнения, бывшему министру нужно объясниться за сомнительность своей диссертации, но не за рождение на Востоке[82].

О масштабе нескончаемой и даже нарастающей стигматизации выходцев с Востока свидетельствует душевная травма, какую носит в себе западный немец, которого хотя бы на миг приняли за «осси»! Она столь глубока, что задетый таким подозрением германист из Билефельда профессор Вальтер Эрхарт, некоторое время преподававший в Грайфсвальде, от возмущения мог говорить на больную тему только по-английски. В тексте, опубликованном в 2019 году, есть такой пассаж: «So what had I done differently to be identified as an “ossi”? What did I look like? ‹…› Did I look like I had ended up on the wrong side of history? Did I look like a loser?»[83][84]. Некоторым приходится мириться с тем, за кого их принимают, других назначили в таковые post festum, задним числом, и им жить с этим клеймом всю оставшуюся жизнь, потому что в «лотерее рождения» (Айелет Шахар) они вытащили не тот билетик.

Таким образом, существующий конфликт между Западом и Востоком – это не просто еще одна часть общенемецких дебатов о неравенстве в отношении расы, класса, пола и возраста. На почве понятных географических очертаний и таких же понятных исторических контуров неожиданно обозначилось новое социальное, экономическое и дискурсивное неравенство, порожденное происхождением, то есть place[85], которое прибавилось ко всем существующим неравенствам в качестве катализатора[86]. Другими словами, происхождение с Востока усугубляет неблагополучие социально незащищенных слоев и существенно снижает их жизненные шансы.

Нынешние приглашения занять определенную позицию в конфликтной ситуации между немцами для меня не внове, напротив. Еще в 1992/93 учебном году, когда я получил фулбрайтовскую стипендию и год учился в США, меня постоянно приглашали на панельные дискуссии. Я прибыл с Востока Германии, и всем хотелось знать, как жилось за железным занавесом и как живется в объединенной Германии. Для историков, социологов и политологов в США я был желанным и, главное, из-за юного возраста идеологически непредвзятым свидетелем, к тому же одним из немногих, кто в те времена приезжал учиться в Штаты. Такой редкий гость был своего рода диковинкой.

Диковинкой я и остался, правда, не в США, а в Германии. Один из немногих профессоров восточного происхождения, получивший право преподавать на гуманитарном факультете немецкого университета. В 2011 году, приехав в Лейпциг, я оказался первым с Востока, кто занял должность профессора современной германистики. С тех пор лишь немногие поднимались так высоко в иерархии, и все они значительно моложе меня. А поскольку они изрядно моложе, их затруднительно идентифицировать как восточных немцев, их академическая карьера, в отличие от моей, началась уже в западных условиях с западными возможностями в западных университетах. Они, как и многие другие, стыдятся своего происхождения, поэтому избегают любого намека на стигматизированное прошлое в своей публичной самопрезентации, в том числе и на своей домашней страничке. Один коллега-профессор из Берлинского университета представился мне: «Осси под прикрытием». Он скрывает, откуда он родом, так как это выставит его в невыгодном свете. Он не только стыдится своего происхождения, но и подчеркивает свое зыбкое положение на занимаемой должности. От коллег с кафедр философии и истории знаю, что в их дисциплинах ситуация еще радикальнее, там на профессорской должности нет почти никого с Востока[87].

Когда я приехал в Лейпциг, коллеги то и дело подступали ко мне с вопросом, как я чувствую себя на Востоке, – что показалось мне по меньшей мере странным. «Прекрасно, – отвечал я всякий раз. – Я сам отсюда». Они такого не ожидали, и немудрено, ведь до сих пор профессора и профессорини в восточных университетах сплошь с Запада. В Институте германистики Лейпцигского университета та же картина, что и в ректорате: последние двенадцать лет здесь распоряжаются исключительно западные немцы. Так что для организаторов цикла лекций «Перспективы через осмысление» я, с моим прошлым, оказался счастливой находкой, ибо пресловутую «восточную идентичность» вполне естественно обсудить с восточно-немецким профессором. Собственно, у них и не было особого выбора, попробуй-ка на этом уровне еще кого-нибудь найти! С другой стороны, надо отдать им должное: они не стали приглашать к разговору на тему Востока «специалиста» с Запада. Но, как ни крути, судьба сыграла с ними злую шутку: ошибкой было меня спрашивать и ошибкой было бы не спрашивать[88].

Университеты охотно позиционируют себя как места высочайшей морали, с гендерно корректными текстами, с «профессоринями», которые даже не станут читать гендерно не маркированные тексты, с равными правами для всех, включая сотрудников с ограниченными возможностями, с кампаниями по интернационализации и диверсификации, с требованиями обучать с учетом этих особенностей. Это признание неравных возможностей правильно, и, конечно, неравенству следует противодействовать институционально. Однако выходцы из восточных земель из всего этого исключены. Их без труда мы найдем в секретариате, среди технического персонала и администраторов низшего уровня, но не в академической среде, ни с профессорской степенью, ни с профессорской должностью. Таким образом, возникло классовое общество, расслоенное исключительно по происхождению.

Итак, западногерманское – в первую очередь, мораль – во вторую. Мораль, которая институционально демонстрируется и преподносится как справедливость, в принципе ничего не стоит, даже в качестве символической политики, а если чего-то и стоит, то за счет Востока, и не только в финансовом плане.

Но где искать причину такого громадного структурного дисбаланса? Ответ, который лежит на поверхности: «осси» сами по себе некомпетентны, ленивы, в общем, не способны на что-то большее. Мне могут возразить, что я перегибаю палку, что столь грубого предубеждения нет и в помине или, во всяком случае, давно нет. Разве? Я часто встречаю такие суждения даже у моих глубокомысленных коллег, правда, в утонченной риторической форме. Не так давно заведующий кафедрой истории в Йенском университете, потомственный западный немец и к тому же пользующийся особыми вековыми привилегиями, на торжествах, посвященных тридцатилетию объединения Германии, так объяснил то обстоятельство, что никто из восточных студентов, кому ко «времени перемен» было 20–25 лет, впоследствии не получил звания профессора: они просто были необразованны и не способны к дискуссии, а посему и не могли претендовать на профессорскую должность in the long run[89]. Quod erat demonstrandum[90][91].

На мой взгляд, причина вовсе не в недостаточном образовании или отсутствии языковых и разговорных навыков. Вернемся в Йену, где я учился с 1986 по 1992 год. Рожденный в 1967 году, я как раз попадаю в эту самую когорту «необразованных». На философском факультете Йенского университета в середине девяностых преподавательский и научно-исследовательский состав профессорского уровня был почти полностью замещен выходцами с Запада[92]. Смена элит происходила из-за разнообразных идеологических и политических осложнений с прежним научным сообществом, зачастую резонно, особенно в тех случаях, когда было доказано, что действия одних ущемляли права и свободы других и совершались агентами Штази бывшей ГДР. Разумеется, почти все новоназначенные ученые с Запада привозили с собой и своих аспирантов и докторантов. Тем самым почти все университетские горизонты, которые были доступны, оказались закрыты для молодых научных сотрудников с Востока – они остались не у дел, по крайней мере в Германии. Причем это коснулось не только тогдашних аспирантов и кандидатов, но и – что́ здесь кроется, непреднамеренная оплошность или вероломный умысел? – студентов, выросших в течение следующих трех десятилетий. Политические врата, открывшиеся в 1989 году, в девяностые годы были институционально захлопнуты: с одной стороны, новыми структурами, с другой – конкретными деятелями. Такая радикальная смена научных элит, растянувшаяся на поколения, которая с небольшим фазовым сдвигом происходила и в других университетах Восточной Германии[93], привела к тому, что и по сей день, по крайней мере в гуманитарных науках, профессорские ставки редко достаются ученым восточно-немецкого происхождения, поскольку лишь немногие имели хотя бы шанс подготовиться к таким должностям. Пути приобретения компетенции были просто заблокированы[94]. И тридцать лет спустя после падения Стены ситуация не изменилась, потому что, как хорошо известно, элиты готовят молодую смену из собственной касты методом непотизма. Несмотря на вторую волну назначений, начиная примерно с 2010 года философские факультеты на Востоке остаются почти исключительно департаментами, управляемыми западными персонами для западных персон, не говоря уже о политике назначений в университетах самого Запада. Впрочем, такое положение никого не заботит. Ну, действительно, чего ради тем, кто снимает пенки, переживать за судьбу каких-то маргиналов?

Что это значит и как выглядит, я узнал на собственном опыте, поучаствовав в действе, которое в конечном итоге свелось к showdown[95], а именно к вопросу: кого выбрать, западного немца или восточного? Оба подходили по всем параметрам. Дама-профессор заметила, что если бы речь шла о мужчине и женщине, то решение, кого выбрать, было бы очевидно: при одинаковой квалификации в приоритете безусловно женщина. И хотя здравый смысл подсказывал, что, учитывая особенность научно-политической и общественно-политической ситуации на Востоке, выбор при равных достоинствах кандидатов должен пасть на восточного немца, тем не менее все, кроме меня, проголосовали за «пришлого». Ничего удивительного. Почти все участники действа были с Запада. Если женщину пришлось бы избрать по формальным юридическим причинам, невзирая на ее происхождение, то у мужчины с восточным бэкграундом шансов никаких. Это была идеальная демонстрация теории социального пространства Бурдьё с его механизмом расслоения и противостояния[96] – лучше нельзя ни проиллюстрировать, ни подтвердить.

В начале девяностых признание неравенства стартовых условий для Востока на следующее десятилетие было для всех бесспорно, а устоявшееся неравенство сегодня не кажется чем-то недопустимым, и все чаще раздаются призывы по возможности не поднимать эту тему. Иначе, мол, это будет восприниматься как нытье. Например, восточная молодежь, окончившая в начале девяностых среднюю школу и поступившая в высшие учебные заведения, с некоторым оптимизмом – а по сути, наивно – верила в реальную демократию, в те же стартовые возможности, что и у их западных ровесников. Теперь задним умом понимаешь, что об этом не могло быть и речи – кроме аттестата, ничего, что к нему полагалось, у них не было: ни финансовой поддержки, ни связей, ни «запаха конюшни», ни «родства по габитусу[97], которое побуждает находить мысли и действия другого “симпатичными” или “несимпатичными”»[98]. Одним словом, ВСЕГО: экономического, социального, культурного, символического капитала, который существует только как западный капитал; понятие «восточный символический капитал» само по себе есть contradictio in adiecto, оксюморон. Такого нет и быть не может. Не случайно, что и более чем через тридцать лет после воссоединения все карьеры делаются исключительно на Западе или через череду инстанций на Западе, как особо подчеркнуто в социологическом исследовании «Долгий путь наверх. Как восточные немцы попадают в элиту», опубликованном в 2022 году[99]. У того, кто не может предъявить вышеперечисленное, нет шансов получить хорошую должность, и его быстро отфутболят. Если бы я не работал долго в США, на этом «Западе Запада», меня вряд ли пригласили бы на должность в Германии. У меня гораздо больший зарубежный опыт, чем у многих моих коллег-германистов, но, поскольку все они с Запада, им не нужно было двигаться таким окольным путем, они всегда могли и могут полагаться на старые, налаженные западногерманские связи.

Недавно в одном из исследований делалась попытка обнаружить «истинные причины», по которым восточные немцы не занимают позиций в социальной элите, и искали их не на Западе, а в самих «осси». Они, мол, не заинтересованы в высоких должностях, боятся ответственности, предпочитают бездействие и самоуспокоенность и удовлетворяются вторыми или третьими ролями. Слишком складно, чтобы быть правдой, а по сути, прекрасная отговорка! Удивительно, почему раньше до этого никто не додумался. Ну конечно, «осси» сами во всем виноваты. «Самомаргинализация» – волшебное слово. Кроме того, восточные немцы, как сообщили авторы исследования в онлайн-статье, «менее склонны к риску» и у них нет навыка «стремиться в элиту»[100]. Такое красивое и убедительное, даже роскошное объяснение, вероятно, приходит на ум в кресле Чарльза Имза[101], и к тому же несет на себе печать неолиберализма. Всем давно известно, что «осси» ленивы и некомпетентны, а теперь еще и выясняется, что они напрочь лишены амбиций.

Отлично! Восточным немцам – многим из которых в начале девяностых выбили почву из-под ног, ведь они потеряли работу, недвижимость, а с ними и доверие к миру, которым пришлось полностью переориентироваться, часто начинать с нуля и учиться новой жизни – теперь вменяют в вину еще и неготовность рисковать. О жизненных рисках, на какие им приходилось идти в девяностых и доныне, о рисках, в которых они жили и живут, на Западе, по-видимому, не имеют ни малейшего представления. За Бременом восточно-немецкие земли «относятся к группе регионов с самым высоким уровнем угрозы бедности. Длительная бедность (свыше пяти лет) встречается здесь в шесть раз чаще, чем в старых федеральных землях, где проживает 95 процентов людей с высокими доходами»[102]. Не готовы рисковать? Что за черт?! Угроза бедности! Перед лицом галопирующей из-за войны инфляции, грозящей рецессии, энергетического кризиса и вызванного им резкого скачка стоимости жизни Восток снова страдает гораздо сильнее от всякого рода потерь. Ведь здесь нет или ничтожно мало сбережений, состояний, владений, наследства, «зато» ниже зарплаты и пенсии, меньше защищенности. Риск во всех сферах жизни – это тот крайне разреженный воздух, которым дышит Восток. Если бы он постоянно не шел на риск, начиная с революции 1989 года и позднее, он вообще не выжил бы. На этом фоне ссылаться на нежелание рисковать как на причину, по которой Восток не занимает ключевых позиций, столь же абсурдно, сколь цинично и низко. Первостепенное значение здесь имеют вездесущие механизмы социальной изоляции. Вслед за Бурдьё нам не придется долго размышлять, можно ли назвать действующие здесь «методы скрытого социального расслоения» еще «мягким устранением» или уже «жестким устранением»[103].

Что же до возрастных групп, то я хотел бы еще раз сослаться на недавние социологические исследования, подтвердившие, что наиболее обделенная группа в обществе в целом с 1990 года – мужчины из Восточной Германии 1945–1975 годов рождения, то есть первое и второе послевоенные поколения мужчин в ГДР[104]. И именно их любят выставлять и клеймить не только в социальных сетях, но, к сожалению, в общественных и государственных СМИ, изображая разгневанными бюргерами, избирателями АдГ, нацистами, расистами или просто невменяемыми безмозглыми приматами. Такого рода примеры медиа специально выискивают и отбирают, чтобы на следующем витке представить как характерное явление. Сюда попадают сплошь те, кто в 1989 году поставил диктатуру на колени, кто боролся за собственную зрелость и свободу – чтобы тут же снова оказаться опекаемыми, но на другой лад: без влияния, без средств, без связей, зачастую и без работы. Опекаемыми, заметьте, при демократии и благодаря демократии[105]! Об этом, разумеется, везде, кроме социологии, молчок. Но тот, кто не способен увидеть связь между полной социальной девальвацией этих людей в воссоединенной Германии и некоторыми современными событиями, ничего не смыслит в долгосрочных последствиях истории. Не перестаю удивляться тому, как авантюрно и неисторично интерпретируются нынешние события даже в тех средствах массовой информации, которые должны бы их отражать. Очевидно, это часть «тоталитарного презентизма»[106], который Хорст Бредекамп недавно раскритиковал в другом контексте[107].

И раз уж я коснулся истории, сделаю еще один решительный шаг назад, к истокам всех бед. Немцы вместе с австрийцем Гитлером несут ответственность за так называемый Третий рейх 1933–1945 годов, когда совершались все мыслимые и немыслимые преступления, за национал-социализм, Вторую мировую войну, Холокост. Вот почему страна была разделена державами-победительницами, а это, в частности, означает, что Ялтинская конференция определила и судьбу Востока, по мне, так на сто лет вперед, из которых семьдесят семь уже позади. Если Западная Германия после войны благодаря плану Маршалла[108] была экономически и политически переориентирована на демократию и это позволило ей интегрироваться в европейское западное сообщество, то Восточная Германия была вынуждена выплатить СССР гигантские репарации[109] и провести сорок лет в реальном рабстве за железным занавесом. По словам Генриха Августа Винклера: «Восточные немцы с самого начала были настоящими проигравшими в войне»[110]. И по сию пору это так! Но почему только Восток должен на протяжении долгих лет искупать вину всех немцев за преступления национал-социализма?!

4. «Восток»: игры атрибуции и эссенциализации

То, что о названиях сторон света стоит серьезно поразмыслить, мне пришло в голову в порту Сан-Франциско, когда мы с другом забрались на плоскую крышу его дома и оттуда обозревали город, сбегающий вниз и карабкающийся вверх по склонам. Когда на легком повороте нашей непринужденной беседы мой друг внезапно заговорил об особенностях западного мира, я проследил взглядом за его жестом, к моему удивлению, в сторону Тихого океана, за которым простирались Россия и Китай. Разве, возразил я, эти страны не принято называть Востоком? Ты говоришь о Западе, а показываешь на Восток. Восток, воскликнул он, у нас на востоке! А вам подходяще жить в окружении двух востоков? Настоящий Восток, если вы его ищете, лежит на Западе, тогда как Запад, о котором вы говорите, находится далеко на Востоке!

Райнхард Леттау. К вопросу о сторонах света

Ничто из сказанного мной не ново, но, похоже, самое время напомнить об этом еще раз, может быть по-другому. По крайней мере, все, кому приходится сталкиваться с атрибуцией «восточный немец» и вытекающими из нее дискредитацией, предрассудками, девальвацией и механизмами исключения, знают последствия, потому что испытывали и продолжают испытывать их на своей шкуре.