Неправильный красноармеец Забабашкин

Предложение у меня было, в общем-то, простое как две копейки. И я его сразу озвучил:

— Мы берём и минируем обочину дороги, после чего в нужный момент производим подрыв и открываем ураганный огонь как из артиллерии, так и из засады, — о том, что, судя по всему, в засаде народа нас будет кот наплакал, а артиллерийских пушек у нас всего три или четыре штуки, я, разумеется, говорить не стал, дабы не смазать рисуемую картину.

Закончил же я свой план так:

— Представляете, какой ошеломительный эффект такой подрыв произведёт на врага. Они едут, по ним никто не стреляет. А потом: «Бабах!!» И всё в огне и дыму. Только вот сапёров надо найти.

Комдив перевёл взгляд на заместителя.

Тот, поняв, о чём его хотят спросить, тут же произнёс:

— Сапёры есть. Найдём. Но только, — он кашлянул и, приняв мою идею, немного уточнил: — не просто сапёров, а сапёров-минёров. Дело в том, что не каждый сапёр умеет минировать и разминировать.

— А, ну да, — согласился с ним я.

— Так, значит, найдём таких? — уже вслух поинтересовался Неверовский.

— Думаю, да, товарищ полковник. В четвёртой роте есть сапёрный взвод. И к артиллеристам мы приписали несколько сапёров для помощи в возведении инженерных сооружений. Наверняка там есть и минёры. Так что, думаю, необходимых людей, — Селиванов посмотрел на меня и закончил: — если мы решим использовать эту идею, найдём.

Глава 4

Открыв немного карт

— Идея, нужно сказать, неплохая, интересная. Или у тебя есть сомнения в эффективности? — продолжил обмен мнениями полковник.

— В эффективности — нет. Если действительно суметь заминировать достаточно большой участок и подорвать в нужный момент, то это, естественно, вызовет не только потери у противника, но и панику. Если же после этого мы применим артиллерию и засадный отряд, то паника усилится кратно. Не исключено, что противник, в такой не простой и не понятной для себя ситуации, откажется от наступления и начнёт откатываться назад, тем самым захват города нам удастся, если не предотвратить полностью, то максимально оттянуть новое наступление, вряд ли противник решится на него сразу, без рекогносцировки. Без сомнения, когда немцы отступят, они начнут перегруппировку, подсчёт потерь и сбор уточнённых разведданных. Это может занять достаточно долгое время, что, в свою очередь, даст нам ещё один шанс на получение подкрепления. Меня смущает другое, а именно — когда проводить минирование? Днём нельзя — немцы увидят и мало того, что откроют артиллерийский огонь, так ещё и всё поймут — значит, эффект неожиданности будет потерян. Тогда, получается, ночью? Но ночью-то вообще нереально это сделать, ничего же видно не будет. Одну-две мины, вероятно, установить можно, но заминировать целый участок — нет.

— Ты прав, нормально заминировать не получится. Оно и при лунном свете тяжело бы было, а сейчас вообще всё небо в тучах. Куда уж тут. Если только к вечеру облака рассеются, — Неверовский посмотрел в окно, — но что-то непохоже.

— Товарищи командиры, — влез в чужой монастырь планирования я — обычный красноармеец Забабашкин. И пока вновь шокированное начальство не приструнило зарвавшегося бойца, который чудом попал на военное совещание, быстро произнёс:

— Хочу поделиться важной информацией — я неплохо вижу в темноте, поэтому, думаю, смогу помочь сапёрам в минировании.

После моих слов в мгновение ока повисла полная тишина.

Я буквально чувствовал, как меня сверлит глазами Воронцов. Угрызений совести я, конечно, не испытывал, но всё же мы с ним прошли огонь и воду, поэтому решил перед ним повиниться:

— Извините, товарищ лейтенант государственной безопасности. Не хотел раньше говорить.

— Почему? — насупился тот.

— Извините, привычка. Не привык открываться.

Воронцова мой ответ не устроил, и он отвернулся, явно негодуя.

Ну, а что я мог с этим поделать? Пусть дуется. Если бы вернуть время назад, я, и проживая тот отрезок жизни ещё раз, всё равно бы не стал ему открываться. Да и вообще, к слову сказать, я и не собирался раскрывать свой секрет никому и никогда. Не собирался, потому что боялся привлекать к себе это самое ненужное внимание. К тому же, я очень не хотел стать подопытным кроликом, но сейчас речь уже не шла только об этом. Сейчас речь шла о выживании. И если моё необычное зрение могло сохранить множество жизней, среди которых в том числе и моя, то грех было бы не воспользоваться этой возможностью.

«К чему мне информация о зрении и само зрение, если нас всех убьют⁈ На том свете оно вряд ли мне пригодится!» — задал я себе логичный вопрос.

И, понимая очевидное, решил открыть часть карт.

Висевшую паузу через полминуты нарушил командир дивизии.

— Э-э, то есть, как видишь? Как кошка? — решил уточнить комдив.

— Я не знаю, как кошка видит. Но я вижу ночью.

— Видишь, как днём? — решил уточнить Селиванов.

— Почти. Не так, конечно, чётко, но вижу, — кивнул я.

Командиры переглянулись.

— Гм, интересная информация. Но её нужно бы проверить.

— Так давай прямо сейчас и проверим, — предложил Неверовский. — Пойдем, например, выйдем в сени. Там окон нет. И если свет не включать, то в помещении полная темень.

Я был не против. Мы всей четвёркой вышли в коридор, а затем вошли в соседнюю дверь, попав в помещение без окон.

Воронцов плотнее закрыл дверь, и Селиванов выключил свет.

— Ну, что видишь? — спросил комдив.

Я стал перечислять:

— Стены бревенчатые вижу. У одной из них стоит платяной шкаф. Высокий и с двумя дверцами. На шкаф уложены два чемодана. Один зелёного цвета, другой жёлтого. У одного чемодана углы оббиты железными уголками на сапожные гвозди. Рядом со шкафом стоит кровать с железной спинкой. Спинка металлическая с узорами. По краям спинки два круглых шара-набалдашника. Кровать не застелена. На ней лежит подушка и одеяло без пододеяльника. На дощатом полу половик серого цвета. «Что ещё?» — спросил я сам себя и тут же ответил, подняв голову вверх: — На потолке, на белом проводе висит лампочка без абажура.

— Ничего себе. Вот это зрение!

— Н-да! — восхищённо согласился с ним подполковник.

— Так это он запомнить мог и нам теперь по памяти рассказывает, — решил усомниться в моей способности Воронцов, который был явно огорчён, что я не открылся ему ранее. — Дайте Забабашкину какое-нибудь задание, которое он тут выполнит. Тогда мы сможем удостовериться, что он нас не мистифицирует и действительно видит так, как говорит.

— И какое задание ты предлагаешь ему дать? — хмыкнул Неверовский.

— Не знаю. Но что-нибудь, думаю, придумать можно.

— А вот пусть зачитает, — произнёс Селиванов, вытащил из нагрудного кармана свёрнутый лист бумаги и протянул его вперёд, в сторону, где я стоял: — Читай.

Лист был свёрнут вчетверо. Видимо, конверт уже был не нужен.

Я развернул желтоватый листок и, увидев красивый почерк, смущённо негромко кашлянув, стал читать:

«Здравствуй, мой дорогой супруг Леонид Максимович! Пишет тебе твоя верная жена Ольга Дмитриевна! Как ты там? Как служба? Силён ли враг? У нас всё хорошо. Ванечка готовится к школе. Каждый день просит меня проверить его знания азбуки. Лидочка…»

— Всё! Хватит! Отдай! — прервав меня, прошептал заместитель командира дивизии, а затем сглотнул застрявший комок в горле и негромко пояснил: — Это жена моя пишет — Ольга. Олечка… — получив от меня письмо, убрал его в карман и, включив свет, сказал: — Всё правильно. Там так и написано — слово в слово. Он действительно видит в темноте.

— Удивительно! — цокнул языком комдив, с интересом посмотрев на меня. — И давно у тебя такое зрение?

Пришлось врать. И из моего вранья командиры узнали, что вижу я так почти с самого детства. Именно тогда я ударился головой о шкаф, потерял сознание и после этого стал видеть в темноте.

— И что, ты за все свои семнадцать лет никому об этом не рассказал? — спросил меня комдив, когда мы вернулись в штабную комнату. — Почему?

— А зачем? Расскажи я об этом феномене, это сразу же приковало бы ко мне внимание многих. Все бы стали меня считать особенным. А я этого не хочу. Не хочу быть особенным. Я хочу быть, как все.

Где-то за спиной то ли одобрительно, то ли глубокомысленно хмыкнул товарищ лейтенант госбезопасности. Понятное дело, что сотрудника органов возмутило сокрытие бойцом таких интересных и полезных фактов, но вот с точки зрения его профессиональной деятельности подобное поведение — годами скрывать от окружающих свою особенность — не могло не вызвать некоторого уважения. Как бы копать глубже не начал, в профессионализме и дотошности «большого брата» я уже успел убедиться. Нужно теперь себя контролировать вдвойне, мало ли, к каким выводам придёт НКВДшник. Дружба, как говорится, дружбой, а служба — службой!

— Гм, вижу, ты скромный парень. И, в общем, желание твоё понятно, но всё же такое зрение… зря ты никому не сказал о нём. Возможно, учёные и доктора смогли бы узнать, в чём причина твоего феномена. Смогли бы изучить и внедрить в нашу советскую жизнь. Представляешь, как изменился бы мир, если бы люди стали видеть в темноте? Даже сложно себе это представить.

— Возможно, — согласился я, вспоминая перекликающиеся с моими мыслями картинки препарированных лягушек, которые я случайно увидел в детстве в медицинской брошюре.

Увидел и на всю жизнь запомнил.

Впрочем, мне уже было совершенно не до этого, и решение проблем, которые могут быть у меня из-за того, что открылся, решил оставить на потом. Сейчас нужно было выжить. И то, что я открыл часть своих карт, могло нам в этом помочь. А значит, я сделал всё правильно.

Комдив, очевидно, решил, что мы от темы главного разговора удалились, посмотрел на подполковника и вернулся к сути:

— Так что, раз он сможет руководить минёрами, значит мы, соблюдая осторожность и маскировку, действительно сможем заминировать участок дороги, что проходит напротив пригорка, считай, под носом немцев?

— Раз так, то очень вероятно, что может получиться, — согласился пришедший в себя после письма Селиванов. — Во всяком случае, попробовать стоит. Ведь это мало того, что даст нам ещё один козырь в предстоящем бою, так и добавит столь нужное нам время. Глядишь, и успеет подкрепление на помощь подойти.

— Это если наши войска выбьют врага из Чудово, — напомнил полковник Неверовский и тут же сам себя поправил: — Если, конечно, Чудово, вообще, захвачено.

Воронцов встрепенулся:

— А как может быть иначе? Мы же видели, что немцы с той стороны ехали за нашей санитарной машиной. Это и медсестра с главврачом подтвердить могут.

— Никто в твоих словах, Григорий Афанасьевич, не сомневается. Понятно, что немецкие мотоциклисты ехали с восточной стороны, — махнул рукой комдив. — Только непонятно другое — захвачено Чудово или нет.

— Как так?

— А так. Вполне возможно, что вы вели бой с разведкой или передовым отрядом противника. Санитары же до Чудова так и не доехали. Их раньше перехватили. Поэтому всякое может быть.

Воронцов хмыкнул и кивнул в сторону двери, за которой находился на своём посту радист.

— Так связи же нет. Это же тоже можно считать подтверждением.

— Косвенным — да. Уже три группы связистов отправили. Ни ответа, ни привета. Как в воду канули, — вздохнул Неверовский. — Но это еще ни о чём не говорит. Вполне возможно, что город держится, и подкрепление к нам всё же сумеет пробиться. Так что, чем дольше мы будем держаться, тем больше у нас шансов дождаться помощи, — он посмотрел на меня: — И твоя идея, герой, очень даже кстати.

Я улыбнулся. Оно, конечно, понятно, что похвалы, особенно заслуженные, получать все любят. Но сейчас я сам ощутил, что моя идея не просто хорошая или даже отличная, а именно что ценная. И цена этой идеи — жизнь советских красноармейцев и мирного населения, которое осталось в Новске. Я, как и все присутствующие на совещании, естественно, не знал про судьбу соседних городов, но, как и все, надеялся, что они выстояли, и идущее к нам на помощь воинское соединение, наконец, прибудет и поможет нам удержаться.

Глава 5

Подготовка

Устал…Оно и понятно, мне нужно было не только помогать минёрам коммутировать и устанавливать мины, но ещё и три раза ходить с повозкой в город на станцию за новой порцией железа, которое должно было помочь нам удержаться.

Ползание на животе по грязи, раскопки и закопки, беготня от одного сапёра к другому изрядно вымотали меня. Да ещё эти чёртовы осветительные ракеты, которые немцы нет-нет да запускали. А если учесть непрекращающийся дождь и сопутствующую этому грязь вокруг, а потом осознать, что при каждом запуске ракеты приходилось сразу же падать на мокрую землю, чтобы не быть обнаруженными, зачастую не обращая внимания на месиво из глины и воды, то можно только представить, как тяжело нам было.

В тот момент, когда мы вышли из города, я, разумеется, тщательно осмотрел обстановку. Заметив несколько голов противника, что торчали из окон зданий и окопов, хотел было отправить их в небытие, однако Воронцов остановил меня, сказав, что тем самым мы можем всполошить противника, который, разумеется, сразу же насторожится, а нам это совершенно не нужно. Я, в общем-то, был с ним согласен. Пара-тройка лишних фрицев погоды не сделают, а лишние проблемы сейчас создавать ни к чему. У нас другие цели… Хотя руки не просто чесались, а буквально горели от желания угостить свинцом очередного ганса.

Решив для себя, что наверстаю потом, не стал настаивать на немедленной аннигиляции чертей в человеческом обличии, однако места их нахождения запомнил, и всё время, пока мы занимались тяжёлой работой, не спускал с них глаз.

В связи с тем, что работы мы проводили практически в полной тишине при соблюдении светомаскировки на протяжении всей операции, противнику обнаружить нас не удалось. И хотя работали мы не покладая рук всю ночь, немцы по нашему поводу так ни разу тревоги и не подняли, и это была их беда. Ведь означала подобная беспечность не слишком приятный для немцев сюрприз при атаке, причём не один, ибо сюрпризов этих мы подготовили в достатке. Взрывчатка, около полусотни выстрелов к миномёту, четверть сотни артиллерийских и гаубичных снарядов разного калибра и даже две авиационные стокилограммовые бомбы, невесть откуда взявшиеся на артскладе, должны были в нужный момент отсалютовать захватчикам. Активацию же взрывных устройств должны будут осуществить минёры по приказу штаба. Для этого в окопах третьей роты, которые контролировали дорогу на подступах к городу, была оборудована специальная позиция, куда минёры провели провода.

Разумеется, для того, чтобы всё прошло, как запланировано, и сработало так, как мы это задумали, необходимо было не просто установить эти подарки, но и соединить их в одну цепь.

И тут уже в работу вступали специалисты по взрывному делу, которые, давая мне указания, руководили всем процессом, посильно стараясь помочь хоть чем-то в кромешной темноте.

Прикинув, насколько быстро опустела телега, и как скоро мы установили заряды, пришли к выводу, что к утру сможем «выработать», включая этот раз, всего четыре телеги. Эта новость меня несколько расстроила, потому что я рассчитывал на более солидный размер минной ловушки, желая использовать хотя бы половину боеприпаса, который хранился в вагонах. Но, увы, тот факт, что телега с лошадью была у нас всего одна, а на всю катушку работал, по сути, только я (так как остальные члены отряда в темноте почти ничего не видели), пришлось довольствоваться тем, что есть. Судя по количеству телеграфных столбов, что стояли возле дороги, и исходя из того, что расстояние между ними было около пятидесяти метров, можно было с уверенностью сказать, что заминированный нами участок находился на протяжении двадцати столбов, из чего можно было сделать вывод, что длина минной ловушки составляла около одного километра. Много это или мало, я не знал. Но как бы то ни было, эффект от применения такого количества взрывчатки, снарядов и мин должен был сыграть нам на руку.

Сказать, что минирование намеченного участка дороги проходило сложно, это ничего не сказать. Оно проходило не просто сложно, а очень сложно. Особенно для меня, потому что из всего нашего отряда именно я, обладая ночным зрением, был поводырём, глазами и руками сапёров.

Когда мы использовали все имеющиеся в этом заходе боеприпасы, то бойцы оставались на месте и отдыхали, а я в сопровождении пятёрки красноармейцев возвращался в город. Там мы вновь загружали телегу и следовали к месту будущей засады, чтобы через пару часов вернуться в город вновь.

Что же касается самого засадного полка, то я настоял, чтобы в помощники ко мне были приписаны уже проверенные в бою бойцы: двое окруженцев, с которыми мы выходили из Троекуровска. Я ещё хотел бы взять к нам Апраксина, но он лежал в госпитале с тяжёлым ранением, и сейчас ему проводили операцию, поэтому в группу были приглашены только те, кто был в строю: Садовский и Зорькин. Оба они показали себя в предыдущих боях как смелые и отважные красноармейцы, поэтому, включая их в список своей группы, я надеялся, что они станут мне надёжными помощниками. К тому же Садовский водил не только автомобиль, но и мотоцикл, а потому на одном из них именно он должен был в условленное время эвакуировать с места засады часть нашего засадного отряда.

Тут нужно сказать, что новость о том, что красноармейцы вновь будут воевать плечом к плечу со мной и Воронцовым, у бойцов не вызвала особого восторга. Более того, на их расстроенные физиономии было жалко смотреть. Когда лейтенант зачитал приказ, что отныне они поступают в его распоряжение и будут входить в состав специальной группы, они тотчас же попросили их заменить на каких-нибудь других. Вначале я не понял, почему они не хотят быть с нами, ведь мы прошли огонь и воду и вышли из сложной ситуации победителями, но вскоре нам удалось это выяснить.

Воронцов задал прямой вопрос:

— Почему не хотите быть в группе?

За обоих ответил здоровяк Садовский. И ответ его меня очень расстроил.

Он чуть помялся, а затем, разгладив усы, произнёс:

— Так чего хотеть-то? Убитым быть? Сейчас же этот шебутной, — он кивнул на меня, — обязательно вперёд полезет. Как давеча — с самолётом. А на самом передке оно и выжить сложнее.

Воронцов хмыкнул и покосился на меня. Ну а мне сказать в своё оправдание было, в общем-то, и нечего. Я прекрасно понимал бойцов. Они хотели выжить в мясорубке, которую нам предстояло пройти, и лишний раз попросту не хотели подставляться. Мне было очень обидно за них. Да, возможно, они были правы, когда чувствовали, что мы идём на сложное дело, но всё же я надеялся, что свои предыдущие заслуги в массовом выкашивании врага и наша совместная вполне успешная и слаженная работа не будут забыты, и они вновь захотят повторить подобный успех. Но, увы. Очевидно, что в данном конкретном случае им геройствовать совершенно не хотелось, и они закономерно рассудили, что своя рубашка ближе к телу. Но в том-то и дело, что выжить в грядущей битве можно было только, если мы сумеем победить врага не числом, а умением. А для этого нам необходимо было, невзирая на свои желания, броситься в этот омут с головой. Я был на это готов. Воронцов тоже. Эти же красноармейцы, чуя опасность, лишний раз рисковать головой не хотели. А раз так, то брать их с собой было рискованно. Дело предстояло серьезное, и иметь в помощниках тех, на кого нельзя рассчитывать в трудную минуту, было, по меньшей мере, глупо.

«Слишком много надежд все мы возлагаем на эту засаду, чтобы рисковать провалом из-за нерадивых помощников», — с сожалением вздохнул я и, как можно культурнее, сказал:

— Хрен с вами, дорогие товарищи. Обойдёмся без вас.

Однако моего демократичного настроя Воронцов не разделил. Он неожиданно крикнул:

— Отставить! Равняйсь! Смирно!

И когда все мы вытянулись по стойке смирно, толкнул небольшую речь.

В ней он в двух словах описал сложившееся на фронте положение и, всуе упомянув матерей двух нерадивых бойцов, поинтересовался:

— Кто хочет и желает уклоняться, саботировать приказ командования и стать врагом народа? Шаг вперёд!

Разумеется, такой подход возымел свой ожидаемый эффект, и никто никуда шагать не собирался. Более того, и Садовский и Зорькин сделали вид, что они вообще не понимают, о чём идёт речь, ибо они всегда готовы с радостью выполнить любой приказ командиров.

Их вмиг изменившееся поведение было понятно. Сейчас за трусость и саботаж приговор один — высшая мера социальной защиты. Расстрел. Ведь в таком сложном положении, как сейчас, оказались не только части нашей дивизии, но и в целом большинство советских войск на Западном фронте. И, разумеется, в таких тяжёлых и сложных условиях, когда враг прёт по всем направлениям, ни о какой демократии и свободе волеизъявления, разумеется, речи в армии и быть не могло.

Но всё же одно дело размышлять над тем, как должно быть, а другое дело — как оно есть в жизни.

Именно поэтому, на всякий случай, оставаясь на месте, чтобы не быть неправильно понятым, негромко, чтобы услышал только лейтенант, прошептал: