Помоги проекту - поделись книгой:
— Посадку надо взять. Любыми средствами, понял?
— Так точно, товарищ командующий. Понял. Только средств этих у меня… ПТУРы в БМП сгорели. Остался один РПГ и гранаты. Ну может че в окопах найду.
— Вот, молодец. Так ты окопы захватил!? Ну, Семенов! Продержись, сынок! Я к тебе гранатометчиков отправил. Слышишь?
— Слышу, товарищ командующий, — и стало понятно, что голос горько улыбнулся, — Они слева от меня бой ведут. Слышу бой за лесом. Кажется мне, загибаются гранатометчики…
— Семенов, сейчас тебе артиллеристы помогут. Ты только скорректируй.
— Слишком близко танки, товарищ командующий. Моих людей зацепят.
— Координаты, Семенов!
Рация не отвечала. Возможно полу оглохший Семенов в свалке ближнего боя определял координаты танков, которые прямой наводкой расстреливали разведчиков, а может быть не слышал. Командующий передал рацию начарту и добавил, глядя на него потемневшими от злости глазами:
— Передай своим пушкарям рукожопым — если хоть один снаряд на Семенова упадет, — они следующие пойдут штурмовать, — подумав, добавил, глядя начарту в похолодевшие глаза, — Лично поведешь.
Настала очередь хорька улыбнуться. В трубке снова послышался лязг, грохот орудийных выстрелов и разгорающийся стрелковый бой.
Рядом что-то засвистело и ухнуло. Разорвалось четыре украинских снаряда и мы пошли к окну смотреть, куда прилетело. Над деревней в нескольких местах повисли пыльные облака, а рядом с прудом разгорался пожар — попали в дом. В это время из редкого леса за деревней дали залп наши ураганы. За ними заработали наши САУ, а под самыми стенами НП разорвал воздух 120-миллиметровый миномет.
В 10 верстах от нас в громадной башне копера на угольной шахте сидели украинские генералы и руководили обороной частей, засевших в жидких посадках, которые мы штурмовали. По этим посадкам четвертый час лупила наша артиллерия. Мы знали, что их пехота сообщала о раненных и убитых и просила дать добро на отход. Добро на отход украинские генералы не давали.
За день мы объездили еще несколько наших постов на позициях. Нужно было развернуть сеть для обмена радиоперехватами, которые мы получали. Последним объектом была телевышка. Мы взобрались на нее уже в сумерках, настроили оборудование и проверили мощность сигнала. Справа по дороге на большой скорости проносились редкие машины, где-то по обочине в абсолютной слепоте с потушенными огнями грохотал замаскированный ветками танк. Черные контуры заводских корпусов отчетливо вырисовывались на густо-синем фоне неба, а над ними горели низкие горячие звезды. Свежий ветер разметал жару. Стало очень хорошо.
Меня поселили в Камазе осназовцев. В кузове три спальных места, еще одно — в кабине. У меня верхняя полка в голове кузова. Проснулся с квадратной головой от тарахтения генератора за тонкой стенкой. Рядом с моей койкой стоят ПКМ и РПК. Под вторым спальным местом штурмовой гранатомет. Несколько РПГ, включая миниатюрный польский гранатомет (по сравнению с нашими — это какая-то дамская штучка) сложены у выхода из машины. Именно в том месте, над которым я сплю, заложены тротиловые шашки в количестве небольшом, но достаточном, чтобы в случае риска захвата машины привести ее в негодность вместе с нами. Вот и объяснение моего тревожного сна.
Технику, включая Камаз, загнали под навесы и в полузакрытые цеха-альковы подальше от глаз беспилотников. Рядом стоят несколько туалетных кабинок. Одна из них затянута паутиной с громадным пауком. В другой от прежних хозяев осталась табличка на украинской мове — «Шановни! Пидтримуйте, Будь Ласка, Чистоту Та Охайнисть!!! Будьте Порядними!!!». От дырки в полу кабинок до дна пропасть. По всему видно — обустраивались украинские герои надолго.
Наши соорудили кабину с душем, я принес жестяную сетку, положил на рытвину на дороге, чтобы не споткнуться в темноте. Чуть дальше за трофейным Т-70 люк с насосом, который качает воду в душевую, еще дальше казармы морпехов, корпуса ополченцев и столовая с поварихой (туда нам вход заказан).
Проснулся в 6:00. Чувствую себя скверно. Похоже на отравление. Снова лихорадка. Но в этот раз добавилось расстройство желудка. Браво. Разом принял все, что у меня было от дизентерии. Надо признаться — состояние поганое. Бывает конечно хуже, но редко.
На объекты решено выдвигаться позже обычного и я с двумя солдатами пошел прогуляться по утреннему городу. На улицах появились женщины и дети, а на дорогах кроме грохочущих БТРов, Уралов и Тигров — гражданские машины без характерных Z или V (такие машины, реквизировались под нужды ополченцев и ВС РФ, как правило, незаконно и до момента появления военной полиции), грузовики с кирпичом и бетоном, на одной из улиц мы видели электрика в люльке — он менял провода, перебитые во время штурма. Строители восстанавливали второй этаж детского сада, а во дворе рядом с изрешеченными в ходе стрелкового боя каруселью стояли стеллажи с оконными рамами и паллеты кирпича. Рядом с сожженной до тла рыночной площадью, прямо на асфальте шла бойкая торговля: женщины продавали пресные пирожки, молодые люди со сладкими восточными глазами торговали газировкой и шоколадом, пенсионеры — фруктами и овощами. Видели даже мясо. Правда только свинину. К тому же продавщица запросила за свинину столько, сколько в Москве стоит стейк из мраморной говядины. Открылись табачные киоски и прилавок с женским нижним бельем, около которого мы почему-то остановились и с какой-то безотчетной тоской и любопытством стали разглядывать кружевные бра с женскими трусиками.
На одном из центральных домов три вывески в ряд: «Нотариус», «Адвокат», «Парикмахерская». Жаль парикмахерскую. Старые вывески в городе на русском. Надо же… Здание зияет разбитыми глазницами окон. На побитых стрелковым боем стенах домов, на заборах и иссеченных осколками стволах каштанов, высаженных вдоль главной улицы расклеены свежие объявления о работе (требуются строители). Их расклеивали поверх прошлогодней рекламы трансфера в Киев, Львов и Варшаву и поверх мартовских фотографий пропавших без вести. В конце этой улицы рядом со сгоревшей церковью на каменном пьедестале стоял нарядный Т-34 — свежевыкрашенный ядовито-зеленой украинской краской с щегольскими черными катками с белой кромкой. И глядя на этот танк, на другие многие целые и ухоженные советские памятники в донбасских деревнях, которые мы отбили той весной, в голове стали возникать какие-то неясные мысли. И тоска. Отчего тоска?
Днем — традиционный маршрут по объектам. Настраивали сеть, развозили на посты горючее, продукты, воду. На крыше одной из донецких многоэтажек я крепил мачту антенны, когда низко-низко и прямо над нами пролетели два наших штурмовика. Едва удержался.
У вышки встретились с начальником связи соседней бригады — молодой капитан. Два капитана (наш и начсвязи соседей) закурили. Пока курили, сговорились так: наш капитан обеспечит передачу соседу радиоперехватов, а капитан соседей — огневое поражение целей по данным наших перехватов.
Стояла середина августа. Дневная невероятная жара отпускала только под вечер, когда солнце перекатывалось за горизонт и с востока, там, где таинственная и далекая Москва, прилетал животворящий Эвр. Сумерки застали нас в дороге и мы с капитаном разговорились.
— Разве не странно, — говорил я капитану, — Что о взаимодействии подразделений, необходимом для успеха наступления и кампании в целом, договариваются два капитана? Совершенно очевидно, что без взаимного обмена сведениями, без координации действий мы обречены нести потери и терпеть поражения. И разве не верховное командование, штабы должны призывать, нет, требовать слаженной совместной работы всего военного организма!?
Капитан выслушал меня и махнул рукой, как машут на дурачка. Вот тип! Его соображения об этой войне, которыми он успел со мной поделиться, выглядят так: Кампания затянулась. Люди устали. Выровняем границу и начнем переговоры. Вряд ли пойдем дальше границ Донбасса. На этой войне наши генералы ничему не учатся и к этому неспособны. Что до капитана, то после многочисленных с 2014 года командировок сюда, ему бы не составило труда найти отсрочку или вовсе не возвращаться. Но вернулся же!
— Почему?
— Из-за комбрига, — капитан закурил и в машине запахло волшебно.
Вернулись на базу поздно. Капитан вскоре куда-то уехал с ночевкой, а к нам в гости заглянул старичок с неуловимыми хитрыми глазами. Он принес с собой скворчащую сковороду картошки с мясом, банку солений и скромно присел к нашему столу. За столом стало как-то тихо, но постепенно разговор вновь понемногу разгорелся. Ни картошку, ни соленья никто ни трогал. Помнили должно быть по киевскому направлению, как местные жители травили наших солдат пирожками и зараженным мясом. Старичок посидел-посидел и догадался — начал есть первым. Несколько томительных минут (кто жил на армейских пайках, тот поймет) и со всех сторон ложки потянулись к сковороде.
Уснул голодный. Лихорадит. Поскорей бы завтра.
Нет, это нельзя не записать! Проснулся глубоко за полночь от грохота генератора. Неприятно глухо бурчало в животе. В Камазе никого. Наскоро оделся, вышел.
Во втором капонире около грузового Камаза за столом человек шесть. С разбойничьими веселыми глазами что-то говорил в телефон Николка. Напротив с напряженным и злобным вниманием вслушивался в слова Николки Дандим. Остальные молча курили, переглядывались обещающе и взволнованно.
— Начнем, — ни к кому определенно не обращаясь и улыбаясь едва приметно, сказал Дандим, закурил сигарету и протянул Николке.
Я взглянул на Николку вопросительно, а из телефона на него посмотрела украинская женщина лет пятидесяти с растрепанными волосами и следами какой-то нехорошей бывалости на лице.
— Добрый вечер! Как ваши дела? — спросил Николка женщину и сигарета в его пальцах задрожала едва заметно.
Женщина увидела Николкино худое лицо в кепке с триколором и белую «V» на двери Камаза за его спиной.
— Привет, двухсотый, — молвила женщина и сузившиеся глаза ее зловеще вспыхнули тоской и ненавистью.
Дандим ободряюще улыбнулся Николке, но голос Николки все-таки немножко дрогнул:
— Привет, — сказал Николка.
От изумления я присел рядом с Николкой. Женщина увидела меня и глаза ее потемнели еще больше. Завязался разговор.
В общем уснул я голодный. Снова лихорадит. Поскорей бы завтра.
Иду на поправку. От болезни осталась слабость. Заварил себе риса. С раннего утра северо-запад угрожающе погромыхивает. Начинаю привыкать. На слух начал отличать прилет от выстрела. Днем традиционный объезд объектов, беготня по крышам, заводам, вышкам. Сегодня были у ССОшников. Колоритные рожи, образцовая чистота. Как им удается? Неразговорчивы.
В Донецке кочующие минометы ополченцев стреляют прямо из города, провоцируя ответный огонь по мирным жителям. Вот это штука! Прохожие совершенно не обращают внимание на минометную стрельбу. Только раз я видел, как одна из девочек на тротуаре дернулась и присела от неожиданности, когда рядом грохнул миномет ополченцев. Ее подружка даже бровью не повела!
Сегодня случилась вторая моя встреча с полковником З. В пристройке жилого дома с большим садом за столом сидели четверо. Кроме полковника и капитана был какой-то армейский майор с лицом итальянца и офицер ополченцев с шельмоватыми васильковыми глазами. В кухне солдаты-буряты чистили рыбу, готовили манты. Чтобы не сидеть без дела (в такой кампании сидеть без дела — последнее дело), я принес кипятка с чашками. Полковник пожурил меня за название одной моей работы (название конечно, дрянь), мы прошлись по классикам и раскланялись.
22:30. (записано прыгающим почерком). Сегодня наш водитель пробил очередное колесо. Он задался целью добить машину, которая всего лишь требует заботы. И не стоило бы вспоминать этот эпизод, если бы он не был чередой других похожих и не грозил бы нам однажды оказаться в опасности, если машина подведет где-нибудь в полях с пробитым колесом, без запаски, без ключей (все это — прискорбная действительность с которой мы ездим). Этому мрачному пророчеству суждено будет сбыться в сентябре.
Пелена облаков затянула небо, а под ними разыгравшийся ветер поднял клубы пыли, сорвал несколько разбитых стекол из окон сверху и яростно швырнул осколки на землю. Приходится водить жалом не только по сторонам, но и наверх посматривать, когда оказываешься вне укрытия. Ближе к полудню выехали на завод.
В живых осталось трое. Все трое были ранены осколками мин и снарядов. Двое успели хватить из фляжек разведчиков или из-за контузии повредились головой — глаза их, покрасневшие от бессонной ночи, боя и промедола, словно блуждали где-то, смотрели насквозь. С ними пытался разговаривать командир разведроты, который привел в окопы несколько человек под утро под прикрытием нашей артиллерии. С разведчиками пришел даже начальник разведки. Грузный в вызывающе чистом маскхалате он бродил по разбитым окопам, осторожно переступая через завалы, поломанные бревна, тела. Разведчики поглядывали на него с недоверчивым удивлением — надо же увидеть полковника на передовой в кое-то веки! Лейтенанта Семенова нашли на правом фланге рядом с разбитым пулеметом. Осколками ему прошило бронежилет и перебило ноги. Испачканный в глинистой земле, в жирных темно-рудых пятнах на утоптанном дне окопа лежал его бронежилет. Земля в окопе была усеяна гильзами, обертками от ИПП. Семенов с закрытыми глазами полулежал в окопе, упираясь спиной в одну его стенку и прижимал руки к животу, а из-под рубахи белели неровно наложенные бинты с бурыми пятнами.
Метрах в шестидесяти от окопа дымился обгоревший украинский танк с открытым люком, второй, уткнувшись стволом в бруствер, стоял за посадкой, он был подорван вероятно уже на отходе. Один из разведчиков склонился над Семеновым.
— Жив.
Семенов не без усилия приоткрыл глаза. Взгляд его скользнул по лицу начальника разведки, на губах задрожала едва заметная улыбка.
— Там около второго танка, — он облизал губы, глазами указал на левый фланг, — Две коробки с патронами. И пулемет бы снять.
— Помолчи-ка, — сказал начальник разведки и взглядом показал солдатам на носилки.
Из-за деревьев показался начальник артиллерии. Он осмотрел воронки рядом с окопом, что-то пометил карандашом в планшете и убрал его в карман штанов. Семенов при виде начарта слабо улыбнулся:
— Надо же…
— Что? — не расслышал начальник разведки, — Что ты сказал, Семенов?
Не открывая глаз, Семенов добавил:
— А ниче так героем быть.
Начальник разведки сморщил лицо в улыбке, зажег сигарету, молча вложил в губы Семенову, потом сделал солдатам знак и они осторожно положили Семенова на носилки.
— Спасибо тебе, лейтенант.
Семенов открыл гноящиеся глаза и посмотрел на начальника разведки:
— Вещи мои матери отправьте и, — Семенов впился глазами в глаза начальнику разведки, — И деньги, что положены, тоже ей пусть заплатят.
Начальник разведки громко выругался, а заговорил почему-то шепотом, при этом голос его звучал неуверенно:
— Что ты!? Вылечат тебя. Помогут.
Семенов не ответил, закрыл глаза, а на губах его затрепетала едва заметная грустная улыбка. Солдаты подняли носилки и понесли вглубь посадки.
На наблюдательном пункте одноногий комбат ополченцев какими-то строгими в отрешенности глазами следил в бинокль за огнем нашей артиллерии. Артиллеристы били по той самой лесопосадке, которую Семенов штурмовал два дня тому назад. Вот-те раз!
После обеда мы были в селе. Привезли на наш пост оборудование, продовольствие, воду и уже собирались ехать дальше, когда капитан спросил, не хочу ли я поговорить с украинским пленным.
Подвал жилого дома. В ярко-освещенном помещении с низким потолком кроме пленного еще двое: караульный и офицер без знаков отличия. Мне разрешили поговорить с пленным тет-а-тет. Пленный, коренастый широкоплечий, с круглым скуластым лицом, сидел на стуле лицом к стене. Глаза и руки у него были завязаны. Ему было лет пятьдесят. Сидел он спокойно и даже не шелохнулся, когда я подошел в его угол, только толстые с засохшей кровью пальцы его задрожали за спиной в нервном ознобе. Я предложил ему воды. Он сделал несколько глотков из моей кружки, поблагодарил кивком.
— Кто вы? — спросил я пленного.
— Мобилизованный.
— Откуда?
— Из Харькова.
Караульный вмешался в разговор:
— Он гад одного нашего затрехсотил.
Тут в подвал вошел в поношенной горке человек с цепкими глазами и бесшумным автоматом в руке, бросил какие-то бумаги на стол. «Разведка» — подумал я. Человек с цепкими глазами оглядел нас презрительно, а пленному с порога бросил насмешливо и зло:
— Вот как! А если я тебя за это в расход?
Пленный виновато улыбнулся, пожал плечами:
— Думал отстреляться.
— Что ж не отстрелялся? — цепкие глаза сощурились.
— Патроны кончились.
— Ага… — хозяин бесшумного автомата нахмурился, а глаза его посмотрели на пленного с нескрываемым удовольствием.
— Азовец? Признавайся.
— Нет, — торопливо пояснил пленный, — ВСУ.
— Доброволец?
— Мобилизованный.
Я с щемящим любопытством смотрел то на цепкие глаза, то на пленного.
— Понятно. Почему сам не сдался?
По лицу пленного скользнула горькая усмешка.
— У вас тут медом не намазано, правда?
— Правда, — ответили глаза со спокойствием очень зловещим.
Повисло молчание.
— К тому же я, как и ты, присягу давал, — продолжил пленный рассудительно, — А раз давал, значит надо родину защищать. Правильно я говорю?
— Правильно, — ответили глаза и похолодели.
— Вот и я думаю, что правильно, — сказал пленный.
Кругом одобрительно заулыбались, а офицер без знаков отличия нахмурился:
— Просрал ты родину. Давай об этом не будем.
— Давай не будем, — согласился пленный и опустил голову.
В цепких глазах заблестели какие-то рыжеватые искорки и их хозяин спросил пленного, направляясь к выходу:
Поделиться книгой: